Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

С момента вылазки за пределы крепости прошло две ночи.

Погода упорно держалась ясной, как будто небеса, отмытые до синевы, окончательно успокоились и решили больше не дарить ни снегопада, ни злой бури. Для охоты упыря ясная ночь была дурной средой — слишком много лунного света, слишком мало тёмных укрытий. Однако временное затишье тревожило Кипелова сильнее самого свирепого бурана. Новых жертв, слава Богу, не появлялось, но разве это повод для успокоения? В какой миг вампир сорвётся с цепи собственного воздержания? А если ясная погода будет ещё неделю — рискнёт ли царь, презрев маскировку, в открытую тронуться на промысел при белом, как кость, лунном свете?

С наступлением очередного вечера эти тревожные мысли вытолкали Валерия на узкое смотровое гнездо под шпилем гостевых палат — площадку, где ветер, как рассыльный, приносил невнятные вести со всех четырёх сторон света.

Даже в ясную ночь с подобной высоты рассмотреть можно было обидно мало: факельные точки, чёрные проёмы переулков, блеск слюдяных окон — и не более. К счастью, у Валерия имелся верный соратник: хрустальный шар — круглый, как капля застуженной воды, тяжёлый, как чужой секрет.

Он снова поднёс шар к глазам, повернул — ловя нужный угол — и посмотрел на город сквозь холодную толщу хрусталя.

Валерий шёпотом произнёс заклинание:

— Ясный взор.

На этот раз шар не стал противиться, как было в прошлый раз. Слова легли на него, словно печать на сургуч, — и тотчас послушно растаяли. Мир по ту сторону хрусталя окрасился густыми фиолетовыми контрастами: чёрное просело в бездны, светлое вспухло, как снег при нажиме сапога; уличные линии, крыши, лестницы — всё проступило в подробностях, будто на рентгеновском снимке неведомого каменного организма.

Лишь царский дворец, как и прежде, остался темным пульсирующим пятном на этой яркой скатерти. Ясный взор ломился в его стены, как в запертый сундук, и столь же бесславно откатывался: дворец не пускал.

Валерий опёрся локтями о шершавый деревянный подоконник смотрового окна и начал ждать.

Он подозревал: в ясные ночи упырь действует тоньше. Не как зверь — как вор, с мягким шагом, с терпением. Каким образом — Валерий не ведал; догадок не хватало, известий о новых жертвах не поступало. Было лишь упругое чутьё, холодная логика и простое знание природы голода: дикий зверь может какое-то время притворяться безобидным, но рано или поздно не устоит.

Ближе к полуночи ожидание окупилось. Из темнеющего пятна царского дворца отделилась фигурка и двинулась к воротам. Шар, будто догадавшись о желании хозяина, сам приблизил вид: шаги, складки одежды, даже пар изо рта — всё стало рядом.

Царь Иван Васильевич покинул дворец.

Но — и вот ещё одна странность — не скрытно по отвесной стене, как прежде, а вполне по-людски: через парадный вход, да ещё и в сопровождении четырёх стрельцов-охранников. Вид будничный, почти неприлично обыкновенный — если забыть, что на дворе полночь.

Валерий напряг взор, и усилие воли толкнуло картину ещё ближе. Теперь было видно: государь идёт ровно, не спеша, глаза — в землю, будто считает промерзшие доски мостовой. Охрана держит шаг позади, придерживая пояса и стараясь не лязгать железом.

Они прошли ниже по улице, и, поравнявшись с колокольней Распятской церкви, повернули к богатому терему, что прятался вблизи под низкой крышей, отягощённой резьбой. Терем дышал достатком: расписные наличники, широкие сенцы, большие окна из мусковита — но главное, у крыльца стояли два стражника, кутаясь в мех. Внутри, значит, покои кого-то непростого.

Поравнявшись со стражей, царь сделал небрежный жест ладонью — сопровождающие стрельцы тотчас развернулись и отправились назад. Иван Васильевич один поднялся по деревянным ступеням, после чего вошёл в темноту сеней.

Валерий, прикусив губу, вгляделся в терем и мысленно велел шару убрать преграды. Тот подчинился. Стены стали прозрачны, как лёд на колодезной воде; угол, проход, опочивальня — всё возникло близко, будто он стоял рядом.

Царь прошёл бесшумно, медленно. Узкий тёмный коридор поглотил его на миг, затем распахнулась внутренняя дверь, и он оказался в опочивальне, где тоже не было света. Там, в глубине, угадывалась кровать, закрытая лёгким, почти невесомым балдахином.

Сквозь ясный взор хрустального шара Валерий видел царя так чётко, будто мог дотянуться рукой: тот стоял у изголовья, чуть наклонив голову, — неподвижный, как статуя на постаменте. Ни жеста, ни шороха. Лишь пальцы руки время от времени едва заметно сжимались — так человек мерит терпение.

Казалось, он застыл и прислушивается. Он явно не решался откинуть тонкую ткань балдахина, будто сопротивляясь собственным желаниям. Всё застыло. Лунный свет неподвижно светил из рельефных слюдяных окон. Глубокие тени. Абсолютная тишина.

Валерий услышал собственную кровь в висках — неторопливую, упорную. Он поддал шару ещё каплю воли. Тот отозвался: фактура балдахина стала различима, узор на вышивке вспух, проявился, будто на ощупь. Ткань дрогнула — от сквозняка ли, от нетерпения ли — и через прозрачную, как небо, завесу показалось бледное мерцание лица спящей. Всего миг — и вновь тень.

Царь не пошевелился.

Тишина стояла такая, что в ней можно было различить, как стареет дом. Где-то вдали отозвалась мышиная возня, дерево вздохнуло в стыке, на улице щёлкнула сосулька. А у кровати — полная неподвижность, какая бывает у кладбищенского гранита.

«В какой момент он перестанет себя сдерживать?» — подумал Валерий, и мысль эта прозвучала неожиданно хладнокровно. Ясная ночь — худший союзник чудовищу, но лучший — человеку, который хочет его поймать. И всё-таки дрожь вдоль позвоночника живо напомнила: охотник, заглядывающий в пасть зверя, сам рискует стать его ужином.

Шар хранил послушание. Валерий терпеливо наблюдал. Он знал цену ожиданию: оно — половина всякой охоты.

На какой-то миг Валерию показалось, что время не идёт. Немая сцена тянулась, как долгая пауза перед взмахом дирижёрской палочки. В шаре — всё та же комната, всё тот же неподвижный силуэт под балдахином. Колкая мысль жалом тронула мозг: а не «повисла» ли картинка, не потеряла ли она связь с реальностью? Он уже приготовился отвести взгляд — и в ту же секунду изображение едва заметно изменилось.

Царь шевельнулся. Сделал это медленно, бережно, как человек, которому дорого каждое движение вблизи хрупкого предмета. Ладонью, уверенной и странно ласковой, он отодвинул край невесомого балдахина. Ткань чуть шуршала — шар передавал этот звук с легким эхом.

Под балдахином открылась богатая постель. На подушках — девушка, юная, тонкая, под тяжёлым парчовым покрывалом. Гладкая кожа, чёрные волосы, восточная, нерусская красота. В окно сочился узкий луч лунного света; он ложился на её висок и ключицу, будто подчеркивая свежесть лица и стройную линию шеи.

Валерий заметил, как меняется царское лицо. Это было не просто внимание — восхищение, в котором читалась тень поклонения. Иван Васильевич провёл ладонью по её волосам — не спеша, расправляя густые пряди, как расправляют сбившуюся кисть шёлка на бесценном ковре.

Девичий сон оказался чуток. Веки дрогнули, раскрыв большие тёмные глаза. Она вздрогнула при виде царя, губы едва заметно шевельнулись. Но взгляд почти тотчас потускнел, сделался пустым, как у человека, который смотрит сквозь собеседника на далёкие горы.

Царь смотрел в ответ пристально, гипнотизирующе — и в этом взгляде проступало чужое, хищное. Сущность, которую Валерий уже научился различать, отступала от человеческой меры: воля девушки, казалось, рассыпалась, тело её не решалось даже вздохнуть поглубже.

Тень царя скользнула и накрыла её. Дальше всё произошло почти беззвучно. Он припал к шее — именно так, как припадают к сосуду с редким зельем. Осторожно, точно дозируя, как опытный врач дозирует настойку: ни каплей больше, чем нужно.

Кипелов всё видел — и не мог отвести глаз. Сцена длилась меньше минуты. «Ужин» был скор и бесшумен. Царь отпрянул, и всё же в этом движении не было хищной резкости — одна лишь сосредоточенность.

Из-под монарших одежд выскользнул расшитый платок. Царь бережно промокнул следы на девичьей шее, затем коснулся им собственных губ. Вскоре платок вновь исчез в складках одежды.

Царь задержался на мгновение: посмотрел на девушку — взглядом, где смешались собственник и поклонник, — и двинулся к выходу. У дверей стражник сказал что-то, вероятно, вызвался проводить до дворца. Царь отмахнулся от него: дескать, дорогу знаю. И ушёл один.

Валерий вернул взгляд к терему. Девушка, казалось, снова спала спокойно; дыхание было — едва заметное движение под парчой.

Кипелов повёл ясный взор дальше — в задние помещения. Окна. Все довольно высоко, но не так, чтобы было невозможно взобраться: декоративная завалинка, опоясывающая терем, образовывала удобный выступ для ноги и руки. Валерий приблизил взор, как только мог и присмотрелся к дальнему ряду: заперты, заперты, заперты… одно — нет. Ставни прикрыты, а щеколда не вставлена.

Валерий осторожно отвёл взгляд вбок — связь с шаром оборвалась, как тонкая струна. Он, не глядя, опустил тяжёлый предмет обратно в поясную сумку. В комнате стало ощутимо тише.

Теперь картина складывалась. В те ночи, когда чистое небо не даёт хищнику охотиться на воле, он насыщается иначе — пьёт кровь этой девушки. Не жадно, малыми порциями, как пьёт запасливый хозяин из кувшина, зная, что чистой воды должно хватить на всю неделю.

И главное — не убивает. По тому, как бережно был поднят балдахин, как аккуратно вытерты следы, как была отвержена охрана у дверей, читалась простая человеческая привязанность. Девица — мила ему. И он не хочет её гибели.

Осталось понять только одно: визиты царя в этот терем регулярны? Происходят ли они каждую ночь? Или у Ивана Васильевича есть разные «тихие жертвы»? Это предстояло выяснить.

Валерий сидел неподвижно, пока сердце не вернулось к обычному ходу. Потом поднялся, снова повернулся к смотровому окну, будто проверяя: не принесла ли ночь ещё какую-нибудь подсказку. Ночь молчала. Но ответ у него уже был — краткий, простой как три копейки: незапертое окно и узкий выступ завалинки.

Наутро мороз лёг на Москву тонкой кисеёй, словно кто-то заботливо положил на крышу каждого дома снежную салфетку. В воротах княжеских палат прохрипел сторож, натягивая рукавицы, и оттуда же, как стрела, вылетел худощавый гонец в сером армяке. Лёгкие сапоги бесшумно отсекали хрусткий наст. Валерий, уже успевший проложить себе тропку к ближайшему кабаку, где на рассвете парила каша и шипел сбитень, узнал ловкую фигуру издалека.

— Лёгок на помине, — обронил он вполголоса.

Лукий тоже заметил его сразу — задорные глаза весело прищурились, и он, не снижая шага, подлетел, поклонился и сообщил:

— Ох, сударь, тебя-то и ищу. Мой отгул на излёте и пить уже нету мочи. Да и с утра это как-то некрасиво, право слово. Может хоть ты расскажешь чего нового, разбавишь скуку? Сдвинулось ли наше тёмное дельце с мёртвой точки?

— Раз уж мы оба на ногах, составишь компанию к завтраку? — уклончиво, но беззлобно ответил Валерий.

— Коли угощаешь — отчего ж нет, — охотно кивнул гонец — И сбитня бы… горло согреть хочется.

Они свернули к кабаку у Распятской колокольни — в этой части крепости деревянные дворы тесно липли к забелённым храмовым стенам. Внутри их встретил запах каши, копчёной рыбы, кислой капусты и тёплой смолы свежезаткнутых щелей. Валерий кинул на стол пару монет из княжьего кошеля — такие жесты решали тут все заботы, — и, когда им принесли глиняные миски, как будто между прочим спросил:

— Скажи, Лукий, а чей это терем — у самой колокольни, резной весь такой, расписной, словно пряник? Глаз радует необычайно.

Лукий, хлебнув сбитня, загорелся.

— Ох, терем тот — не простой, государев. Точнее — царицын. Покои самой царицы Марьи. — Он даже пальцем показал в сторону окна, будто там, за запотевшей слюдой, можно увидеть хоть что-то. — Красота неземная! И рез, и подзоры — всё тонко, всё ладно.

— Изящен, — подтвердил Валерий, вспомнив, как фасад переливался на морозном солнце. — Резьба будто кружево. А наличники! Какие наличники!

Гонец закивал.

— Царица Марья, государыня наша, — продолжал он с охотой, — самая красивая из дочерей кабардинского князя Темрюка Идаровича, а может, и во всей Кабарде краше не сыскать. Резвая девица, сызмальства мужским наукам учёная. Как сядет на коня — соколом летит, стрелой бьёт так, что из поленьев щепки вылетают. Да и словом остра. Упаси Бог под горячую руку попасться — матернёт так ладно, что всякому боярину срам да наука.

Он хохотнул, но тут же перешёл на доверительный полутон:

— Только вот каменный дворец ей не по нутру пришёлся. В камне-то стужа стоит даже в печном духу. А царица к дереву привычна: у Темрюка терема были — брёвна тёплые, вяз смолистый… Ну, сам понимаешь, делать нечего: Государь, любимый её муж, решил угодить молодой царице: велел возвести ей отдельные покои деревянные. С тех пор в них и обитает.

— Угодил, — отозвался Валерий, — и угодил со вкусом. Резьба местами — будто морозный узор. Редкая работа.

— Ох, сударь, — Лукий заулыбался ещё шире, — брак этот всем по душе. Он государя нашего смягчил. После смерти светлейшей царицы Анастасии царь очень ожесточился. А как Марью взял — будто рана заживать стала. Молвит с лаской, да и грозу в глазах реже держит. Любо посмотреть! Эх, если бы не недуг этот его упырьский...

Он сказал это и тут же, будто запнувшись, настороженно зыркнул на Валерия. Ресницы дрогнули, голос стал суше:

— Только вот… по какой такой нужде расспрашиваешь про терем, а? Не к добру люди без повода терема считают. — И, не дождавшись ответа, добавил с обидчивой прямотой: — Коли есть тебе что поведать — поведай. Я человек верный, доверия заслужил.

Валерий положил ложку, медленно, как тяжёлый щит. Горло сдавила та особая тяжесть, в которой и ответственность, и страх не за себя.

— Ты прав, — мягко сказал он. — Заслужил. Слушай же.

Он наклонился — кабацкий шум будто отступил, оставив их двоих на островке шёпота — и Валерий во всех подробностях рассказал гонцу события минувшей ночи.

Лукий словно растаял лицом: веселье смыло, губы посерели.

— Господи… — выдохнул он и опустил глаза. — Тёмный недуг царя губит столь прекрасную девицу. Говорят, в последние недели ей нездоровится. Редко выходит гулять. Смотрит с крыльца — и назад. Как бы не иссушил государь её до смерти... Вся слобода от неё очей отвести не может. Да что там слобода! Вся Москва! Живчик она, горячих кровей, не чета разнеженным барышням. Даже слуг редко пользует, всё сама, всё сама. Царь души в ней не чает. И вряд ли сможет пережить ещё одну потерю, не сойдя с ума. Особенно, если сам будет виноват в её погибели.

— Она явно не по своей воле подставляет ему шею для укуса, — констатировал Кипелов. — Иван Васильевич, вместе с недугом, обрёл... особый взгляд. Он дурманит им, лишает воли. Марья может даже не знать, что кто-то по ночам пьёт её кровь.

Валерий сделал паузу. Он чуть отвёл взгляд к затуманенному стеклу — туда, где белёсый день едва угадывался за слоем слюды — и вернулся глазами к Лукию. Посмотрел на него прямо, пронзительно:

— Как думаешь… любит ли царица его по-настоящему?

— Так и есть, — ответил Лукий сразу, будто вопрос был давно решён и положен в сундук с надписью «очевидное». — Между государем и государыней связь крепкая. Это видно всем, у кого глаза не для красоты. Он к ней ходит не из придворной надобности, а как человек, ищущий тепла. И она — к нему сердцем тянется. Это тебе не показуха, не придворное благолепие. Это настоящее. Такое сразу заметно. Да и весь этот резной терем — он ведь для неё, по любви построен, чтобы ей было не в каменном холоде жить, а в тепле привычном.

Валерий кивнул — медленно, обдумывая каждое слово.

— Если так, — произнёс он, — значит Марья может помочь излечить своего любимого мужа. Нужно только… — он на миг замялся, словно прикидывая в уме траектории, расстояния и тугость спуска, — незаметно проникнуть в терем. Там всё и решать.

— А отчего бы тебе просто не выстрелить в царя противоядием с расстояния? — осторожно подал мысль Лукий, будто подносил хрупкий сосуд. — У тебя ведь теперь хороший арбалет. Выбрал бы удобное место где-нибудь вдалеке… и попытал удачу.

Слова его прозвучали почти буднично — так, словно речь шла о ловле тетерева на опушке, а не о выстреле в саму ось истории. Валерий помолчал. Пальцы машинально проверили край кожаной сумы, где покоился грозный прибор — изящный, на редкость ладный арбалет, с шёлковым ходом спуска и миниатюрным прицелом под тонкий дротик; искусная игрушка, ради которой московские мастера не постыдились бы торговаться с совестью. Но игрушка, у которой есть пределы.

— Я и без того слишком сильно испытывал удачу. — сказал он наконец. — Арбалет — штука ловкая, спору нет, но не настолько точная, чтобы на дальнем ходу попасть в цель величиной с человека. Да ещё когда цель — настороженный монарх, окружённый охраной. Ампул мало. Цена промаха — моя собственная жизнь, а может, и больше, если от неудачи пошатнётся всё, что мы тут пытаемся удержать.

Он перевёл дух и продолжил ещё тише:

— Другое дело — терем. Внутри женских покоев не ставят караул, комнаты в тереме довольно тесные, нет простора для скорости упыря. Там можно подойти на выверенную дистанцию и сделать один, но верный выстрел…

С наступлением ночи Валерий вновь поднялся на тесное смотровое гнездо под шпилем гостевых палат. Деревянный люк жалобно проскрипел, когда он втянулся в крохотную, пахнущую пылью комнатку. Мысль была простая: проверить регулярность царской привычки. Если вчерашний визит не случайность, а режим, тогда пора перестать быть зрителем и стать тем, кто двигает занавес.

Он снова произнес заветные слова и хрусталь моментально наполнился фиолетовым свечением. В его глубине, как на замёрзшем пруду, проступили знакомые дорожки Александровской слободы. Валерий сдвинул шар так, чтобы отблеск не подал наружу знак, и уставился в хрустальную толщу.

Примерно к полуночи, как и ранее, двери дворца распахнулись. Сначала вышла тень, потом тень обрела массу: широкие плечи под шубой, надменная осанка монарха.

Царь двинулся к терему. Стрельцы шли за ним с двух сторон, почти синхронно. У крыльца, будто вспоминая реплику из пьесы, государь на миг остановился и лениво махнул рукой: отпустил. Охрана послушно растворилась. И опять — повторение: дверь, коридор, опочивальня царицы.

Валерий отвел взгляд на дальние окна — одно из них по-прежнему было лишено щеколды. Всё, что нужно он узнал и не стал досматривать сцену кровавого ужина. У него получилось убедился в том, что Иван Васильевич ходит питаться к одной и той же жертве. И теперь он сможет подготовить засаду.