Я, снова я и Грейнджер (гет)

Кошмары преследовали Гермиону всю ночь: падение Малфоя в бездонную пропасть; кости, разлетающиеся на осколки; его чистая кровь, расплывающаяся по траве мутной рекой; а еще — мягкий шепот над ухом: «Никогда не думал, что высота может быть настолько красивой». И поцелуй. Сложно сказать, что страшнее. В любом случае Гермиона несчетное количество раз проваливалась в сон и тут же вскакивала, пугая Живоглота непроизвольными криками. Кажется, один раз она даже швырнула в него подушкой. Не нарочно, разумеется, но кот все равно обиделся и перебрался на подоконник.

К утру Гермиона встала с кровати, изнывая от недосыпа и преследуемая кошмарами. И если прогнать воображаемые ужасы в виде искалеченного до неузнаваемости тела Малфоя удалось после чашки ледяной воды, справиться с воспоминаниями прошедшего дня не помог даже холодный душ. Дурацкая высота. Глупый снег. Проклятая необходимость помогать, когда не просят…

Ноги ее не будет на треклятом квиддичном поле!

Вместо этого Грейнджер методично, с усердной сосредоточенностью принялась складывать пазл. Потому что пока руки заняты, а разум частично переключен на разбросанные по комнате детали, унять волнение проще.

Впрочем, не в этот раз.

Кусочки пазла под ее пальцами сложились в полноценный фрагмент, но привычного удовлетворения Гермиона не испытала. Напротив. Нарисованные снежные хлопья опускались полупрозрачным вихрем на фоне темнеющего зимнего неба, возвращая ее во вчерашний вечер. Где она наблюдала точно такую же картину. Наяву. На пугающей, захватывающей дух высоте. Вместе с Дорианом. За считанные мгновения до того, как он поцеловал ее в губы, а она ответила… И на целую безумно долгую минуту позволила себе не думать, не анализировать, не взвешивать «за» и «против», а просто чувствовать: его близость, жар, разливающийся по телу вопреки ледяному воздуху, странное головокружительное ощущение невесомости, не имеющее никакого отношения к полету.

Ровно минута.

А потом Гермиона раскрыла глаза. И ужаснулась неожиданной, но очевидной истине: она целовалась с Драко, черт его возьми, Малфоем.

Мерлин милостивый…

Даже если разум и помыслы Дориана всецело принадлежали ему и не могли иметь никакого отношения к злобному ненавистнику всего ее маггловского рода. Даже если истинными виновниками случившегося были высота и адреналин, растекающийся по венам вместо прежнего страха. В конце концов, даже если после, когда ноги коснутся твердой почвы, это не будет иметь значения…

Мягкие губы — собственность Малфоя. Как и острые, аристократически точеные черты лица; шелковистые платиновые волосы, в которые Гермиона самозабвенно зарылась дрожащими пальцами; и серые глаза, цвета штормового неба, способные одним взглядом заставить сердце биться чаще…

Мордредова мать! Что же она наделала?..

Магия полета, зимы и снега растворилась столь же внезапно, как и началась, сменившись паникой. А она, в свою очередь, задавила все остальное — и растерянность, и странное, пугающее тепло, до сих пор пульсирующее где-то под ребрами.

Гермиона даже не помнила, как вырвала управление из рук Дориана. Только то, как резко дернула древко вниз, заставляя метлу пикировать к земле с такой скоростью, что засвистело в ушах.

Естественно, приземление вышло отвратительным. Метла ударилась о землю, и оба всадника покатились кувырком по снегу. Гермиона ощутила, как что-то больно впилось в бок, снег набился за воротник, но думать могла лишь об одном: оказаться как можно дальше от Дориана. Как можно скорее. Она уже карабкалась на ноги, когда увидела протянутую ладонь. Дориан смотрел на нее со странной смесью беспокойства, растерянности и чего-то еще. Разбираться Гермиона не стала. Просто встала, проигнорировав руку помощи…

И побежала. Не разбирая дороги, спотыкаясь о заснеженные кочки, чувствуя, как пылают щеки — то ли от мороза, то ли от стыда. Еще никогда в жизни Грейнджер не бегала так быстро. Даже на третьем курсе, когда они с Гарри спасались от взбешенного оборотня. Уж лучше бы ее тогда поймали и обглодали до косточек…

Гермиона с остервенением зажмурилась, но воспоминания о малодушном побеге никуда не делись. Вместо этого прибавилось тягучее чувство вины и раздражения на саму себя.

Как она могла допустить подобное? Почему не предугадала, чем все обернется и не пресекла неизбежное, пока не стало слишком поздно?

И что теперь делать? Как общаться с Дорианом, находиться рядом после столь катастрофически неловкой ситуации?..

А ведь он выглядел таким растерянным и печальным, когда она сбежала, грубо отмахнувшись от протянутой руки…

Но кто просил его совершать такой безрассудный поступок? С чего вообще Дориан решил ее поцеловать?..

Гермиона сорвалась с места и принялась метаться по комнате. От окна к двери. От двери к камину. Обратно к окну, к чертовому пазлу. Но что толку собирать фрагменты головоломки, когда в собственных мыслях — беспорядочный хаос и полное непонимание происходящего? Руки сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Грейнджер теряла терпение, а в груди росло что-то горячее и беспокойное, опасно напоминающее злость. На себя; Дориана; глупый снег, так красиво падающий в свете серебряной луны…

Может, стоит поговорить откровенно? Объяснить, что… что именно? Что она испугалась? Запуталась? Не знала, как реагировать? Да и сейчас не особо представляет, как себя вести?..

Гермиона резко остановилась посреди комнаты, закрыв ладонями лицо. Нет. Нет, нет, и еще раз — нет. Она не может сейчас с ним разговаривать. Может, через неделю или месяц. Или, лучше, никогда.

Да, точно, «никогда» подходит лучше всего.

Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Вот именно — никогда. Она просто будет избегать его. В замке полно коридоров, по которым можно ходить в обход. Библиотека достаточно большая, чтобы прятаться за стеллажами. А на уроках она всегда может сесть подальше и делать вид, что полностью поглощена конспектированием.

Но едва эта мысль оформилась, как в голове возник другой образ из кошмаров — Дориан на метле, высоко над полем, теряющий равновесие, падающий…

Она прекрасно помнила, как он побледнел, когда поднялся в воздух в первый раз. Как сжимал рукоять метлы так, что побелели костяшки пальцев. Как старался не смотреть вниз.

А теперь он собирается играть в квиддич. На матче. Перед всей школой.

Разве одного полета достаточно, чтобы преодолеть страх высоты? Вдруг что-то случится — он сорвется, не успеет затормозить, или кто-то из команды соперников случайно собьет его бладжером?

Гермиона почувствовала, как холод пробежал по спине. Она опустила руки и посмотрела на дверь своей комнаты.

Черт бы побрал дурацкий квиддич…

* * *

Кошмары преследовали Драко до самого рассвета, словно стая изголодавшихся шакалов: падение с метлы в бездонную пропасть; кости, разлетающиеся на осколки и превращающиеся в кровавое месиво; занудный голосок Грейнджер с ее излюбленным «а я ведь предупреждала, Малфой…», эхом отдающийся в черепе; разочарованное лицо отца… Так что к утру простыни превратились в скомканную кучу, подушка валялась где-то на полу, а голова раскалывалась и гудела от недосыпа так, будто в ней поселился целый улей шершней. Проснулся Драко с ощущением, будто проглотил живой, бешено мечущийся снитч — бьющийся, трепещущий, отчаянно рвущийся на волю. В животе скрутился тугой узел нервов, отдающий тошнотой где-то под ребрами, а в горле застрял сухой комок размером с квоффл.

«Прекрасное начало паршивого дня, — мрачно подумал он, уставившись в потолок с балдахином. — Лучше и быть не может. Идиотский квиддич…»

Усилием воли Малфой заставил себя встать. Оделся в зеленую форму, каждая складка которой казалась укором, и старался не думать о том, что через час ему придется изображать энтузиазм перед всем Хогвартсом, выставляя напоказ фальшивую уверенность. Замечательная перспектива. Просто восхитительная. Меж тем из зеркала на него смотрело мертвенно-бледное лицо с предательскими фиолетовыми тенями под глазами. Восхитительно. Именно такой вид и подобает ловцу команды накануне решающего матча. Люциус непременно оценит это жалкое зрелище, когда увидит сына на поле. Салазар… Уж лучше сразу на тот свет…

Драко провел ладонью по волосам, пытаясь придать себе хоть какое-то подобие презентабельности, но отражение безжалостно демонстрировало правду: он выглядел так, словно всю ночь сражался с целым выводком боггартов в особо мерзкой форме. И бесславно проиграл, после чего его для верности протащили по всем подземельям замка и окрестным лесам.

Умывание холодной водой почти не помогло. Разве что кожа приобрела более живой оттенок. Драко плеснул себе в лицо еще раз, наблюдая, как капли стекают по подбородку. Соберись, черт тебя возьми… Соберись… Всего-то нужно поймать дурацкий снитч и не сломать шею в процессе. Проще простого… Малфой выпрямился, отбросил мокрые пряди со лба и заставил себя встретиться взглядом с собственным отражением. Серые глаза смотрели на него устало, почти обреченно. Чудесно. Теперь он выглядел не только измученным, но и жалким.

Драко стиснул зубы и отвернулся от мерзкого зеркала, прежде чем успел разглядеть что-то еще более неприятное. Например, то, как отчаянно ему не хотелось выходить на гребаное поле. Как он ненавидел саму мысль о том, что придется нестись на метле за снитчем, изображая азарт, которого не чувствовал. Притворяться, что ему не все равно. Что он жаждет победы.

Что ему вообще нравится чертов квиддич.

А ведь не нравился. Никогда не нравился.

Но, к сожалению, квиддич — наиболее стабильная валюта отцовского одобрения. Люциус Малфой боготворил эту безрассудную, совершенно бесполезную игру почти с той же страстью, что и темные искусства. Упивался духом соревнования, сладким вкусом победы, изящной жестокостью стратегии — когда противника сокрушают не грубой силой, а безупречным мастерством и отточенными маневрами. Отец неизменно появлялся на трибунах с тем самым сдержанным выражением холодного удовлетворения, которое Драко научился распознавать как высшую форму похвалы. Потому что прекрасно помнил тот матч на втором курсе, когда Слизерин проиграл в его первой крупной игре. Люциус не кричал — он вообще никогда не повышал голоса, просто долго смотрел оценивающим, пристальным взглядом и произнес: «Надеюсь, в следующий раз ты проявишь больше… решимости».

Драко провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки ночных кошмаров. Нужно было собираться, спуститься к команде, в конце концов, изобразить ловца, знающего, что делать. Он повернулся к столу, где накануне оставил свои перчатки для квиддича, и замер.

Там лежала записка. Почерк походил на его собственный — аккуратный, слегка угловатый. Но слова точно принадлежали не ему.

«Удачи на матче. Постараюсь тебе не мешать.»

Малфой раздраженно скомкал записку, решив, что она будет лучше смотреться в мусорном ведре. И чего ради его злобный двойник вообще оставляет ему послания? Можно подумать, они соседи по комнате, мирно делящие общее пространство. Или партнеры, вежливо распределяющие одно тело на двоих и согласовывающие график его использования.

Постараюсь тебе не мешать…

«Постарается! Какая трогательная забота! Какое дивное утешение! — фыркнул Драко. — А если не получится? Что, если этот неудачник захватит контроль прямо во время игры, зависнув на высоте пятидесяти футов над землей? Что, если решит взять на себя управление в самый неподходящий момент? Например, когда я буду пикировать за снитчем, исполняя финт Вронского?..Финт Вронского — квиддичный прием, названный в честь всемирно известного польского ловца Йозефа Вронского. Согласно данной тактике, ловец резко летит вниз, делая вид, что увидел снитч у самой земли, и выходит из пике прямо перед ударом о поле. Таким образом он сбивает с толку ловца другой команды и может устранить противника. Интересно, боль разбивающихся конечностей буду испытывать я или этот жалкий самозванец?.. Может, Грейнджер была права, и мне действительно стоило отказаться от участия?..»

Малфой с остервенением хлопнул себя по лбу, отгоняя глупые мысли. До чего же он докатился, раз всерьез прислушивается к словам той, чья грязная кровь даже не заслуживает упоминания в приличном обществе? Не это ли дно?

Самоконтроль… Самоконтроль… Скорее бы все это закончилось… Мордред побери гребаный квиддич вместе с его создателем… Самоконтроль… Самоконтроль…

Так, терзаемый не самыми приятными, но очень противоречивыми чувствами, Драко схватил ненавистную метлу и направился в сторону выхода. И только у самой двери бросил последний взгляд на записку, тихо лежащую в мусорном ведре.

— Если ты меня слышишь, — пробормотал Драко в пустоту, — то действительно постарайся. Потому что если я опять упаду с метлы из-за тебя, клянусь Мерлином и всеми Основателями, я найду способ сделать нашу жизнь невыносимой для нас обоих. Понял?

Не получив ответа, Малфой вышел из комнаты навстречу неизбежному.

Путь к квиддичному полю тянулся бесконечно, точно давая время передумать и позорно сбежать обратно в спасительным полумрак подземелий; метла казалась неестественно тяжелой, будто кто-то наложил на нее чары утяжеления; каждый шаг приближал начало ужасного. Вероятно, именно так чувствуют себя заключенные, приговоренные к поцелую дементора. Самоконтроль… Самоконтроль… Я справлюсь… Четыре года справлялся… Надо было послушаться Грейнджер… Чтоб ее…

Обреченной, но уверенной походкой Драко вышел через массивный главный вход под пристальными взглядами учеников, стекающихся к трибунам разноцветными потоками. Кто-то выкрикивал ободряющие лозунги в поддержку Слизерина, неистово размахивая зелено-серебряными шарфами, кто-то в алых и золотых цветах особенно громко и язвительно жаждал их сокрушительного поражения. Малфой упрямо игнорировал и тех, и других, сосредоточившись на единственной цели: дойти до раздевалки, не выдав, как предательски дрожат руки. Потому что нет ничего более вдохновляющего для команды, чем ловец, выглядящий так, будто его только что вытащили из могилы.

Когда он дошел, команда уже была в сборе. Загонщики — Крэбб и Гойл — сидели на скамье с необычайно угрюмыми минами. Охотники — Уоррингтон, Пьюси и Монтегю — вполголоса переговаривались у дальней стены. Их вратарь, Блетчли, небрежно опирался на древко своей метлы. Но стоило Малфою появиться, как внимание присутствующих сосредоточилось на нем. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с плохо скрытой тревогой. Монтегю начал нервно постукивать пальцами по рукоятке метлы; Пьюси сглотнул; даже Уоррингтон, обычно самоуверенный до наглости, казался напряженным.

Драко окинул команду долгим, оценивающим взглядом; стиснул зубы, заставляя себя выпрямиться и принять подобающую позу.

— Ты в порядке, Драко? — осторожно спросил Крэбб.

— Выглядишь… не очень, — заметил Гойл.

— Да уж, — поддакнул Уоррингтон, скрестив руки на груди. — Может, тебе лучше посидеть на скамейке запасных? Мы и без ловца справимся. В смысле… — он замялся, — не то чтобы мы могли выиграть без снитча, но…

— Поттер нас размажет, — буркнул Блетчли.

Тишина повисла в воздухе тяжелым, удушающим покрывалом. Крэбб и Гойл переглянулись, но промолчали. Пьюси уставился в пол.

— Закончили? — холодно поинтересовался Малфой. И медленно обвел взглядом каждого, задерживаясь на лицах ровно столько, чтобы выжечь дискомфорт в самую душу. — Да, я выгляжу хреново. Да, в последнее время обстоятельства складывались не в мою пользу и мешали тренировкам. И что с того? Неужели вы настолько ничтожны, настолько жалки и малодушны, что готовы капитулировать еще до того, как прозвучит первый свисток?

Блетчли попытался возразить, но Драко оборвал его взмахом руки.

— Мне глубоко плевать, что вы там себе надумали. Мне нет дела до того болота сомнений, в котором вы решили утопиться. Сегодня мы выходим туда, — он ткнул пальцем в сторону стадиона, — и не просто выигрываем. Мы разносим гриффиндорцев, как флоббер-червей под сапогами. — Он остановился, выпрямившись во весь рост. — Поттер может летать хоть на драконе. Это не имеет ни малейшего значения. Потому что пока вы выполняете свою работу — забиваете, блокируете, целитесь — я поймаю этот чертов снитч. — Драко сжал рукоять метлы так, что костяшки побелели, а дерево жалобно скрипнуло. — Так что либо вы берете себя в руки прямо сейчас, либо можете оставаться здесь. Мне не нужны игроки, проигравшие матч еще до его начала.

Монтегю откашлялся, привлекая внимание.

— Драко, — произнес он с натянутой вежливостью, — вообще-то я капитан команды. Может, стоило бы согласовать подобные заявления со мной?

Малфой медленно повернулся к нему, на губах играла холодная усмешка.

— Ах да, точно. Капитан… — Он сделал паузу, окидывая Монтегю нарочито-презрительным взглядом. — Прости, совсем забыл. Наверное, потому что ты так вдохновляюще молчал все это время, пока команда разваливалась на части. Впечатляющее лидерство, ничего не скажешь.

Монтегю побагровел, но промолчал. Уоррингтон прыснул в кулак. Крэбб и Гойл выпрямились. Даже Блетчли перестал сутулиться. Драко прошелся перед командой, постукивая метлой по полу.

— Итак… Крэбб, Гойл, — бросил он загонщикам. — Если хоть один бладжер пролетит мимо цели, я лично прослежу, чтобы вы провели следующий месяц, оттачивая удары до тех пор, пока ваши руки не онемеют, а биты не станут продолжением конечностей. Мне нужна точность, а не жалкие потуги неандертальцев, размахивающих дубинками в надежде случайно попасть в противника. — Крэбб открыл было рот, но Драко остановил его взглядом. — Блетчли, — повернулся он к вратарю. — Ты пропустил три гола на прошлой игре. Если сегодня будет больше двух, можешь забыть о своем месте в команде и начать репетировать роль запасного игрока. Или, что еще лучше, статиста. Понял?

Сглотнув, Блетчли кивнул.

— Охотники, — Драко посмотрел на троицу. — Вы работаете как единое целое. Никаких сольных номеров, никаких попыток произвести впечатление…

— Драко, — осторожно начал Пьюси. — Мы и так…

— Я не закончил, — отрезал Малфой ледяным тоном. — Сегодня мы обязаны выиграть. Не «постараемся», не «сделаем все возможное» — мы выиграем. Потому что поражение — это не вариант. Ни для меня, ни для вас, ни для нашего факультета.

«Ни для моего отца» — мысленно добавил Драко. И сделал паузу, оглядывая притихшую команду.

— Гриффиндорцы полагают, что их показное благородство и безрассудная храбрость делают их лучше нас, — Малфой усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего теплого. — Какое трогательное заблуждение. Сегодня мы преподадим им урок реальности. Ведь Слизерин побеждает не благодаря удаче или снисходительности судьбы, а потому что мы умнее, расчетливее и безжалостнее. — Он подошел ближе к выходу на поле, ощущая, как адреналин начинает вытеснять сомнения. — И еще кое-что, — добавил он шепотом, не оборачиваясь. — Если кто-то из вас провалит эту игру или допустит ошибку, которая будет стоить нам победы… Будете объясняться перед Амбридж. Вопросы?

— Никаких, — отозвался Уоррингтон, выпрямляясь.

— Мы готовы, — решительно добавил Гойл.

— Порвем их в клочья, — процедил Пьюси.

— Во славу Салазара! — выкрикнул Блетчли.

— Тогда на поле!

Команда двинулась к выходу, с каждым шагом рев трибун становился все громче, превращаясь из далекого гула в оглушительную какофонию голосов, криков, топота ног. Казалось, сам воздух вибрировал в угоду зрителей, жаждущих крови и зрелищ.

«Соберись, — приказал себе Драко в сотый и, как он надеялся, в последний. — Просто поймай чертов снитч. И… — холодный зимний ветер ударил в лицо, когда он пересек порог раздевалки, — …постарайся не убиться в процессе.»

Затем, глубоко вдохнув, Малфой вышел на поле.

Рев толпы обрушился на него привычной, наэлектризованной волной. Серебристо-зеленые знамена Слизерина развевались по всему стадиону, превращая трибуны в бескрайнее изумрудное море. Гриффиндорцам, похоже, вообще не разрешили вывесить свои безвкусные плакаты, потому что ни одного алого или золотого пятна не виднелось среди зрителей. Только торжествующий зеленый, пульсирующий в такт скандированиям болельщиков. И несколько розовых транспарантов, неприятно торчащих тут и там, словно дешевые леденцы в драгоценной россыпи изумрудов.

Драко скользнул взглядом по почетной ложе, расположенной над основными трибунами. Там, рядом с Амбридж в своем отвратительном розовом кардигане цвета переспелой малины и шляпке с вычурным бантом, который трепетал на ветру, как крылья больной бабочки. Рядом с ней, контрастируя с этим розовым кошмаром, восседал Люциус Малфой — воплощение аристократического совершенства. Отец выглядел безупречно, как всегда: идеально прямая осанка, холодное, высеченное из мрамора выражение лица, трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы, небрежно лежащая на колене.

На мгновение их с Драко взгляды встретились. Отец едва заметно кивнул, после чего вновь сосредоточился на беседе с Амбридж.

Драко стиснул зубы и отвернулся, сосредоточившись на метле в своих руках.

Меж тем гриффиндорцы уже выстроились на противоположной стороне поля. Поттер стоял впереди, сжимая свою хваленую Молнию; волосы растрепаны ветром, на лице то самое выражение заносчивой решимости, из-за которой Драко всякий раз хотелось ему врезать. Или, по крайней мере, лишить пары десятков очков. Рядом, как подземный тролль, возвышался Вуд. Близнецы Уизли перебрасывали биты с руки на руку, ухмыляясь одинаковыми наглыми ухмылками.

Но все они, словно по мановению волшебной палочки, синхронно замерли, стоило заметить мадам Трюк. Она вышла на центр поля, волоча за собой потертый кожаный сундук с мячами. Монтегю и Вуд одновременно двинулись к ней, словно два хищника, сошедшихся на нейтральной территории. И их взгляды встретились — холодные, оценивающие, полные едва сдерживаемой враждебности.

— Капитаны, пожмите руки!

Рукопожатие вышло коротким и жестким. Монтегю склонился ближе, прошептав сквозь зубы что-то неразборчивое, но явно пропитанное угрозой. Вуд в ответ вызывающе усмехнулся. В воздухе заискрило невидимыми молниями.

Мадам Трюк поднесла серебряный свисток к губам. Пронзительный звук разорвал напряженную тишину, эхом прокатившись над стадионом, и трибуны взорвались оглушительным ревом. Драко, вместе с другими игроками, взмыл вверх. Внизу раскрылся сундук, и мячи взлетели в небо — два бладжера, квоффл, и золотой снитч, мгновенно растворившийся в воздухе.

Игра началась.

Пьюси, как молния, метнулся вперед и перехватил квоффл прямо в воздухе, опередив гриффиндорского охотника на долю секунды, затем рванул к кольцам противника. Уизли устремился наперерез, вытянув руки, но Пьюси в последний миг выбросил квоффл вправо. Уоррингтон поймал его с хищной ухмылкой, развернулся с акробатической ловкостью и швырнул обратно. Красный мяч прочертил идеальную дугу и со свистом пролетел сквозь центральное кольцо.

— Десять очков Слизерину! — прокричал комментатор Ли Джордан с нескрываемой неохотой.

Трибуны Слизерина взревели от восторга — зеленые и серебряные знамена взметнулись вверх, студенты топали ногами так, что деревянные настилы загрохотали. Но Драко едва слышал их ликование. Он уже взмыл выше остальных игроков, туда, где воздух становился холоднее и разреженнее; где открывался лучший обзор на поле. Глаза лихорадочно искали золотой блеск среди хаоса мечущихся фигур, летящих мячей и развевающихся мантий.

Поттер держался неподалеку, чуть левее и ниже, тоже высматривая снитч. Драко краем глаза отслеживал каждое его движение, готовый среагировать, если тот заметит крылатый золотой шарик первым. Их взгляды встретились на мгновение — молчаливое признание противостояния, приправленное щедрой унцией ненависти, — прежде чем оба снова принялись сканировать воздух.

— Джонсон забивает! Двадцать — десять! — голос Джордана зазвучал чуть бодрее.

Внезапно воздух рядом с ухом Малфоя взорвался свистом. Бладжер просвистел в опасной близости от его головы, едва не задев висок. Драко инстинктивно пригнулся, почувствовав, как волосы шевельнулись от потока ветра. Крэбб догнал мяч и отбил его в сторону гриффиндорских охотников, заставив их рассыпаться в разные стороны, как напуганных пикси.

— Двадцать — ноль в пользу Слизерина! — Джордан звучал так, будто его пытали Круциатусом.

Игра набирала обороты.

Гриффиндор отыграл десять очков — Джонсон прорвалась сквозь защиту и забросила квоффл с такой яростью, что едва не выбила кольцо. Потом еще десять — близнецы Уизли создали отвлекающий маневр, и Белл воспользовалась моментом. Слизерин ответил двадцатью — Пьюси и Уоррингтон работали как единый механизм, передавая мяч с ошеломляющей скоростью.

— Белл! Счет сравнялся! Сорок — сорок! — прокричал Джордан, и гриффиндорские трибуны взорвались радостным ревом.

Счет рос, игра становилась все жестче. Бладжеры летали как бешеные, рассекая воздух с угрожающим свистом. Один из них едва не снес Уоррингтона с метлы — тот увернулся в последнюю секунду, и мяч пролетел так близко, что сорвал с него защитные очки.

— Нет, нет, нет! Слизерин снова вырывается вперед! Восемьдесят — шестьдесят! — в голосе Джордана слышалось отчаяние.

И вдруг — там!

Золотая вспышка у самой земли, возле трибун.

Не раздумывая, Малфой ринулся вниз. Метла взвыла под ним, рукоятка впилась в ладони; сердце колотилось где-то в горле. Ветер превратился в рев, выл в ушах, хлестал по лицу, пока земля стремительно приближалась — трибуны, лица, зеленые и алые пятна мантий сливались в размытую полосу. Снитч метался из стороны в сторону, описывая безумные петли возле самых досок, словно издеваясь.

— Малфой увидел снитч! Малфой пикирует! — голос Джордана взлетел на октаву выше. — О нет, только не это!

Драко вытянул руку. Пальцы разрезали воздух в дюйме от золотых крылышек.

Сбоку показалась алая мантия.

Поттер.

— Знаменитый ловец Гриффиндора тоже его увидел! Какая скорость! Какое мастерство! — восхищался подхалим. — Оба ловца устремились за снитчем! Приготовьтесь, нас ждет захватывающая гонка!

Снитч взмыл вверх, стремительно набирая высоту. Драко развернул метлу так резко, что кольнуло в боку, и устремился за целью. Поттер летел параллельным курсом, их метлы взмывали все выше, рассекая воздух с пронзительным свистом, оставляя позади игроков, трибуны, само поле.

— Они поднимаются! Я едва вижу их отсюда!

Снитч плясал между облаками, мерцая на солнце; то исчезая в белой пелене, то вспыхивая ослепляющим бликом. Драко вытянулся на метле, прижимаясь к ней всем телом, выжимая последнюю каплю скорости. Древко вибрировало, готовое расщепиться от перегрузки. Мир сузился до золотой точки впереди, до гула крови в ушах, до алой мантии рядом, хлещущей по ветру. Они с Поттером летели плечом к плечу, поднимаясь все выше, пока трибуны не превратились в разноцветные пятна внизу, пока крики болельщиков не стали едва различимым гулом.

— Они летят вровень! Ни один не уступает! Это невероятно!

Снитч метнулся вниз, ловцы — следом.

— Пике! Они идут в пике! Кто-нибудь, остановите их, они разобьются!

Их метлы пронеслись в опасной близости друг от друга. Малфой почувствовал, как рукав его мантии задел метлу Поттера. Ветер ревел, превратившись в ураган; земля неслась навстречу с убийственной скоростью.

А потом снитч замер. Всего на мгновение. Словно сама судьба застыла, протягивая руки для объятий.

— Они тянутся! Оба тянутся! Я не могу смотреть! Я смотрю!

Драко видел только снитч. Все остальное — трибуны, небо, земля — превратились в размытое пятно на периферии зрения. Существовал только снитч. И рука Поттера, тянущаяся к нему с другой стороны.

Быстрее. Быстрее. БЫСТРЕЕ.

Его пальцы разрезали воздух. Каждый миллиметр казался вечностью. Он чувствовал, как мышцы плеча горят от напряжения, как кончики пальцев почти — почти — касаются холодного металла крыльев.

Время растянулось, как расплавленная карамель. Драко видел каждую деталь: изгиб крыла снитча, шрам на костяшках пальцев Поттера, отблеск солнца на золоте.

А потом — щелчок. Тихий, почти неслышный среди рева ветра и толпы.

Поттер сжал кулак.

Драко сжал пустоту.

— ПОТТЕР! ПОТТЕР ПОЙМАЛ СНИТЧ! — восторженный голос Джордана взорвался над стадионом. — ГАРРИ ПОТТЕР ПОЙМАЛ СНИТЧ! ГРИФФИНДОР ПОБЕЖДАЕТ!

Пронзительный свист мадам Трюк разрезал воздух.

Малфой не сразу осознал, что произошло. Онемевшие пальцы медленно сжались в кулак, обхватывая пустоту там, где должен был быть снитч. Победа. Его победа. Столь унизительно ускользнувшая в последнее мгновение — будто судьба сначала потянулась обнять, а затем вдруг передумала и отвела руки. Драко инстинктивно поднял взгляд к трибунам, где сидел отец. И даже с такого расстояния разглядел то непроницаемо-холодное выражение лица, знакомое еще с детства. Оно говорило громче любых слов: Ты снова разочаровал меня. Затем отец отвернулся, поднялся с места, поправил край мантии и начал пробираться к выходу. Не оглядываясь. Не задерживаясь.

Меж тем Драко завис в воздухе, не в силах оторваться от удаляющейся фигуры отца, для которого матч закончился в тот момент, когда золотой шарик оказался в чужой руке. Потому что ассоциировать себя с проигравшими не в правилах Люциуса Малфоя. Даже если проигравший — его собственный сын.

Драко вернулся в реальность только тогда, когда бладжер врезался в него с такой силой, что выбил весь воздух из легких. Удар пришелся в плечо и отшвырнул его назад; метла выскользнула из рук, и мир превратился в размытое пятно красок и звуков. Малфой даже не успел закричать — только почувствовал, как его тело летит в пустоту.

А потом — столкновение. Жесткое, болезненное. Деревянные перила трибуны впились в ребра, что-то хрустнуло, и Драко кувырком рухнул на ступени между рядами.

Последнее, что он услышал, прежде чем темнота поглотила его, — испуганные вопли зрителей и чей-то отчаянный крик: «Малфой!»

* * *

— Он шевелится!

— Слава Мерлину, Салазару и Моргане!

— Наконец-то. А то я уже думал, что он, ну… того…

— Заткнись, Крэбб! Накликаешь беду!

— Видели бы вы, как он рухнул…

— Мы видели. Мы тоже присутствовали на поле, Уизли.

— Тише, тише, Помфри предупреждала, что ему необходим покой!

— А он точно жив? Выглядит, как дохлый хорек…

— Эй, какой идиот впустил сюда Поттера?

— Извините…

— Чжоу!

— А я ведь предупреждал, что от женщин одни проблемы…

Драко медленно приоткрыл глаза, с трудом заставляя веки подчиниться, но прогнать навязчивый кошмар и остаточные голоса так и не смог. Мир вокруг плыл неразборчивыми, размытыми пятнами, упорно отказываясь складываться в четкую картину. Попытавшись пошевелиться, Малфой с тревогой обнаружил, что правая рука надежно зафиксирована тяжелым гипсом от запястья до локтя. Как, собственно, и левая нога. Ребра и вовсе пронзительно ныли при каждом, даже самом осторожном вдохе.

— Он раскрыл глаза!

— Слава Годрику!

— Жаль…

— Чжоу, немедленно убери отсюда своего дружка!

— Вообще-то, мы не встреча…

— Заткнитесь! — жалобно простонал Малфой.

Зрение наконец сфокусировалось, позволяя разглядеть множество крайне встревоженных лиц, нависших над ним, точно стая голодных стервятников, слетевшихся на падаль. Блейз, Крэбб и Гойл смотрели с облегчением; глаза Пэнси блестели от слез; у края кровати стояли бледные и взволнованные Уизли и Лонгботтом, словно только что пережили поистине ужасное потрясение. За ними — Лавгуд, в совершенно нелепом переднике с изображением каких-то уродливых розовых птиц с длинными шеями; слева — Чан с букетом ярких цветов в руках. И самое худшее: Поттер стоял у окна справа, небрежно скрестив руки на груди. Разумеется. Гребаный Поттер. Только его не хватало в этом идиллическом полотне нелепого абсурда.

Малфой моргнул. Затем еще раз и еще. К сожалению — так и не проснулся.

— Какого черта… — собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо, — …здесь творится?

— О нет, — помрачнел Крэбб. — Кажется, ему отшибло память…

— Драко? — обеспокоенно обратился к нему Гойл. — Ты помнишь, как тебя зовут?

— Ты же сам ему только что сказал, тупица! — Пэнси с остервенением хлопнула его по плечу, затем ласковее обратилась к Драко: — Так ты помнишь, что случилось?

Он кивнул, потому что, к глубочайшему сожалению, разрозненные обрывки воспоминаний быстро сложились в единую картину унизительного поражения. Зеленые мантии, рев трибун, золотой блеск в периферии зрения, пальцы почти коснувшиеся холодных крылышек, разочарованное лицо отца…

Малфой медленно повернул голову в сторону окна, где Поттер все еще стоял, изображая из себя невозмутимого наблюдателя.

— Может, кто-нибудь уже соизволит объяснить, почему здесь собралась половина Хогвартса? — хмуро поинтересовался Драко. — И почему… — он многозначительно кивнул в сторону любимчика фортуны, — …он здесь?

Поттер поджал губы, но ничего не ответил. Однако взгляд его наглых глаз на короткую долю секунды многозначительно скользнул к еще одному раздражающему фактору — глупо улыбающейся Чун Чанг.

— В тебя врезался бладжер сразу после финального свистка, — осторожно начала Пэнси, присаживаясь на край кровати.

— Мы все думали, что ты… что ты… — захныкала недо-подружка Поттера.

— Высота была ярдов тридцать, если не больше, — мрачно добавил Блейз, скрестив руки на груди. Его обычно беззаботное лицо было непривычно серьезным. — Мадам Помфри провела над тобой больше часа. Сказала, что еще немного — и собирала бы по кускам не только кости.

Уж лучше бы оставила, как есть… По крайней мере, на сегодня.

— Как ты себя чувствуешь? — голос Лавгуд вырвал его из неприятных воспоминаний.

Малфой попытался ответить как можно искреннее:

— Столь же отвратительно, как твое чувство прекрасного.

— Видите? — Поттер оттолкнулся от подоконника, на котором сидел. — Он в полном порядке. Расходимся.

— А может, он иронизирует, потому что ему больно? — предположил Лонгботтом.

Поттер скептично фыркнул.

— Слушай, Драко, — Уизли сделал шаг вперед, доставая из-за спины мятый бумажный пакет, — мы принесли тебе кое-что. В надежде поднять настроение. Или хотя бы отвлечь от мыслей о том, что ты чуть не разбился насмерть.

— Что это? — Драко с подозрением уставился на презент.

— Конфеты из Хогсмида, шоколадные лягушки, драже Берти Боттс… — Уизли пожал плечами. — Мама всегда говорит, что сладкое помогает, когда плохо.

Что ж, по крайней мере, это объясняло и заботливость, и полное отсутствие вкуса в выборе подарков. Драже Берти Боттс? Серьезно? Он что, выглядел как первокурсник?

— А еще твои любимые мятные леденцы, — сообщила Пэнси, наклоняясь, чтобы поправить одеяло.

— Ты принесла мне конфеты? — удивился Драко. Что-то неприятно теплое шевельнулось где-то в районе груди — там, где, по идее, должно было быть сердце — отвратительное, сентиментальное, совершенно неприемлемое чувство, которое хотелось немедленно задавить в зародыше.

— И журнал про шахматы, — кивнула Пэнси, доставая из своей сумки знакомый зеленый переплет «Волшебных стратегий». — Подумала, тебе будет скучно тут лежать еще три дня. Пока кости срастутся.

Драко уставился на журнал, чувствуя, как непривычное тепло в груди становится еще более настойчивым и липким, словно растекшийся шоколад. Нет. Определенно нет. Он не будет таять от радости всего только потому, что Пэнси, наконец, решила зарыть топор войны и притащилась сюда с подарками, как чертов Санта Клаус.

— А я принес тыквенный пирог, — неожиданно подал голос Лонгботтом, протягивая аккуратно завернутый в пергамент сверток. — Бабушка испекла.

— Чудесно, — он отвел растроганный взгляд к потолкуИ тут вспоминается известный отрывок из «Собачьего сердца»: «Как это вам, Филипп Филиппович, удалось подманить такого нервного пса?»: — Три дня в компании стерильных простыней и зелий со вкусом протухшей совы. Именно так я представлял себе конец недели.

— Не раскисай! Мы будем навещать тебя каждый день! — весело пригрозил Уизли.

— Ты и соскучиться не успеешь! — пообещал Лонгботтом.

— Не вздумайте…

— Разумеется, нам это не в тягость, — заверил Крэбб.

— А я и так помогаю мадам Помфри, — мечтательно пропела Лавгуд. — И буду присматривать за тобой круглосуточно!

— Хватит мне угрожать! — взорвался Малфой.

— Конечно, мы понимаем, что тебе нужен отдых, — весело отозвался Уизли, проявив несвойственную ему проницательность. Впрочем, ненадолго: — Мы зайдем к тебе после ужина.

— В этом нет необходимости! — возразил Драко.

— Еще как есть! — воскликнул предатель Блейз. — Кто-то же должен убедиться, что ты нормально ешь и не отказываешься от мерзких зелий Помфри.

— Я прекрасно справлюсь и без нянек, — процедил Малфой сквозь зубы.

Но его протест был обречен с самого начала. Голоса слились в какофонию прощальных реплик и обещаний вернуться, и Драко ощутил странное облегчение, смешанное с чем-то еще — чем-то, что он категорически отказывался признавать разочарованием.

— Увидимся вечером! — с улыбкой пообещал Уизли, обернувшись на пороге.

— Поспи, может хотя бы во сне поймаешь снитч, — ехидно добавил Поттер, задержавшись у самой двери.

— Спасибо за ценный совет, Потти, — он вложил в каждое слово столько яда, сколько смог выдавить из себя в своем нынешнем состоянии. — Что бы я без тебя делал…

— Не падал бы с метлы, например.

— Гарри, пойдем!..

Чжон потянула шрамоголового за рукав.

— Остроумно, — Драко приподнялся на локте, игнорируя острую боль в ребрах, и вытянул шею, чтобы удобнее было послать во врага презрительный взгляд. — Ты всю ночь репетировал эту фразу?

Легкомысленная Чан хихикнула, прикрыв рот рукой. Однако, к несчастью, Поттер этого не заметил, так как друзья настойчиво вытолкали его за дверь, которая следом захлопнулась, оставив Драко наедине с долгожданной тишиной.

Он откинулся на подушку и прикрыл глаза. Тишина после всей этой суеты казалась почти оглушительной. Впервые в жизни его навестило столько людей — и все разом, будто сговорились. Слизеринцы — это еще понятно, хотя даже их количество удивило, но гриффиндорцы? Когтевранцы? И даже одна невыносимо мечтательная представительница Пуффендуя… Драко поморщился, ощущая, как ноет сломанное ребро при каждом вдохе. Неужели им правда больше нечем заняться, кроме как толпиться в больничном крыле?

Взгляд скользнул к горе подарков у подножия кровати, а разум подкинул очевидный ответ. Все это внимание на самом деле предназначалось не ему. А придурку-самозванцу, который по каким-то неведомым причинам успел втереться в доверие не только к соратникам, но и к менее привередливой части замка. Малфой отмахнулся от невеселой правды, но горечь все равно осела тяжелым комком рядом со сломанным ребром. Впрочем, какое ему дело до гриффиндурков и прочих идиотов, когда единственный человек, чье присутствие действительно имело значение, ушел, даже не попрощавшись?

Пальцы сами собой сжались в кулак, скомкав накрахмаленную простыню. Ногти впились в ладонь, челюсть свело от того, как сильно он стиснул зубы. Интересно, отец вообще в курсе, что его единственный сын и наследник (между прочим) едва не лишился жизни? Или ему, как всегда, плевать? Горло перехватило от знакомой, въедливой обиды, которую Драко давно научился глотать обратно.

Но самое ужасное, что даже нельзя обвинить двойника в злонамеренном падении или хотя бы в том, что тот не сумел поймать снитч.

Дурацкий квиддич. И кто вообще его придумал?Если бы здесь была Гермиона, она бы обязательно ответила: «Сведениями о первой, еще примитивной разновидности игры в квиддич мы обязаны волшебнице по имени Герти Кеддл. Она жила в XI веке на краю Квирдитчского болота и, к НЕсчастью для нас, вела дневник (ныне он хранится в лондонском Музее квиддича)».

Меж тем в больничном крыле было непривычно холодно и неуютно из-за распахнутого гребаным Поттером окна. Ледяной сквозняк гулял по палате, пробираясь под тонкое больничное одеяло и заставляя ежиться от холода. Если бы правая рука не была полностью обездвижена тугими бинтами и какими-то магическими заклинаниями, удерживающими кости на месте, Драко мог хотя бы обнять мягкую теплую подушку и пожаловаться ей, как ему холодно, одиноко и грустно. Но он был лишен даже этого простого утешения.

Неужели придется провести в подобной беспомощности целых три дня? Уж лучше…

Вдруг из коридора раздалось знакомое цоканье когтей по каменному полу. Малфой мгновенно напрягся, вжимаясь в подушку, и с тревогой уставился на дверь. Гадикус? Холод палаты стал еще более ощутимым, ровно, как и чувство беспомощности перед нависшей угрозой. Цок. Цок. Цок. Оставалось надеяться, что визитеры плотно закрыли за собой дверь и низзл не сможет прорваться внутрь. А цоканье приближалось, становясь все отчетливее. Клац. Клац. Сердцебиение участилось. И будто в ответ на опасения Драко, чудовище принялось настойчиво шкрябать по деревянной поверхности острыми когтями, царапая древесину с тихим зловещим скрипом.

Может, позвать Помфри? Что толку в самолюбии, когда бездыханно лежишь, исполосованный кошачьими ногтями?

Здоровой рукой Малфой схватился за волшебную палочку, лежавшую на прикроватной тумбочке, и направил ее на дверь, готовый встретить незваную тварь шквалом защитных заклинаний. В тот же миг дверь жалобно скрипнула, медленно приоткрылась на несколько дюймов, и из узкого проема показалась рыжая пушистая лапа с белыми подушечками.

Едва не подавившись вздохом облегчения, Драко с нарочитым презрением буркнул на Грейнджеровского кота, опуская палочку обратно на тумбочку:

— Ах, так это всего лишь ты, Мышеловка…

Зверушка самодовольно мяукнула, прикрыв задней лапой дверь, и присела рядом не сводя внимательного взгляда с Драко.

— Только не говори, что ты забрел сюда случайно, — фыркнул он. — Твоя хозяйка где-то поблизости или послала тебя шпионить за мной?

Кот медленно моргнул янтарными глазами и протяжно мяукнул, отвечая на вопрос.

— Ничтожное создание, — скривился Драко, откидываясь на подушки. — Неужели так нравится прислуживать грязнокровке?

Кот злобно зашипел, выгнув спину и распушив хвост, защищая честь хозяйки. Затем тремя ловкими, стремительными прыжками взобрался на кровать Малфоя, заставив вскрикнуть и инстинктивно зажмуриться в ожидании острых когтей и зубов, впивающихся в кожу.

Несколько секунд Драко сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Затем, осторожно открыв один глаз, а следом и другой, он с ужасом обнаружил кота совсем близко от своего лица — их носы почти соприкасались. Питомец Грейнджер пристально смотрел на него, словно оценивая. Усы подрагивали, а из приоткрытой пасти вырывалось тихое, угрожающее рычание.

Судорожно сглотнув, Драко вновь приготовился схватиться за палочку и произнести заклинание, когда кот совершенно неожиданно наклонил голову и нежно лизнул его в щеку своим шершавым языком.

— Ты… ты что творишь, блохастый комок шерсти? — поинтересовался Малфой, не решаясь пошевелиться.

Кот, однако, протест проигнорировал с царственным безразличием. Более того — он потянулся, выпустив когти и слегка впившись ими в рубашку Драко, после чего уютно устроился на его животе, свернувшись теплым клубком. Мурлыканье, низкое и вибрирующее, разлилось по палате.

«Странное ощущение, — обескураженно думал Малфой. — Не неприятное. Почти… успокаивающее.»

Рука сама собой потянулась к рыжей, на удивление мягкой, шерстке. Пальцы погрузились в густой мех, и Драко невольно отметил, насколько он приятен на ощупь — шелковистый и теплый.

Кот замурлыкал громче, довольно прикрыв глаза.

— Лучше бы ты был подушкой…