Незванный гость хуже? (джен)

— А, ну да. Сам же меня в нее и упаковал. — Хохотнула Таха.

— Мы гражданских на точку эвакуации сопровождали. — Ответил Королев на вопросительные взгляды. — И своих, кого задело, к медикам. Тут этих, — он мотнул головой в сторону Степановой, — привезли.

Люди. Стонущие. Кричащие. Плачущие. Замолчавшие, с широко открытыми глазами. Мечущиеся. Неподвижно сидящие прямо на взлетном поле. Он тогда мимоходом порадовался, что не его забота обеспечивать эвакуацию. Он подответственный контингент доставил, за своими проследил, можно немного отдохнуть до следующего приказа. Равнодушно проводил взглядом очередной десантный бот, заходящий на посадку…

Бот сел впритирку к приемному модулю медпункта. По откинувшейся аппарели внутрь с носилками побежали медики. Услышал: «Конвой с госпиталя накрыло». Какого госпиталя? Рванулся туда, просто убедится, что с ней все в порядке, она гражданский специалист, должны были вывезти сразу же. Пропустил кого-то до черноты обгоревшего, мимоходом посочувствовал, — не повезло. Увидел опустевшее нутро бота, почти успокоился. Спросил. Так, на всякий случай, уже почти стопроцентно уверенный, что Таха была с другим, проскочившим конвоем.

Поэтому не сразу понял, что ему говорят и на что показывают. Взгляд уперся в носилки с тем самым, черным. Нет. Ерунда какая-то. Просто что-то перепутали. Никак не совмещалась молодая, очень симпатичная ему женщина с недвижно лежащим на носилках телом. Почему покатили в сторону? Что они говорят?

«Третья — четвертая степень… площадь поражения… субфасциальный… дыхательных путей… здесь без вариантов» Здесь?! Значит где-то варианты есть? Хотя бы могут быть!

— Мне потом запись переслали, как ты орал и бластером размахивал.

— Не я один. Парни, которые вас доставили, тоже вступились. Сказали, если бы не ты, все неходячие сгорели.

— Так и не я. Ошиблись парни. Они решили, что мэри мой приказ выполняли. Больше никого с доступом не было.

— А кто про термопленку придумал? Тоже мэри?

— Нет. — Степанова потерла кончик носа. — Это как-то коллективно получилось. Пока ребята в сознании были, мы там сообща соображали. Вот и нашаманили.

— Таха, — как-то уговаривающе-укоряюще произнес Димка, — я ведь тебя видел. Места живого не было. В отличие от остальных.

— А… Это в самом конце. Ну, как мне показалось. Полог расправляла, и какая-то дрянь горящая сверху, прямо на спину. Мэри с другой стороны были, пока сообразили, пока добежали… Не повезло, в общем. — Она стянула зубами последний кусок мяса с шампура.

— Постой, — спохватился Королев. — Как тебе запись переслали? Кто?

— Медики. Которым ты чего-то там отстрелить грозился. Очень убедительно выходило, надо сказать.

— А мне сказали, что нет информации. Я же искал тебя.

— Дим, ну… коп, называется. С чего тебе иное сказали бы? Тем более у меня в личном деле отметка была — сведения о состоянии здоровья предоставлять: никому. Кстати, тоже потом мне в плюс сработало.

Кир и Джон понимающе переглянулись. Если есть к кому обратиться, пока пациент находится между жизнью и смертью, — обращаются, переваливая принятие решения на плечи родственника, друга, начальника… Кого там указал пациент, пока не впал в бессознательное состояние? А вот если нет никого, приходится приложить все усилия, чтобы до сознания достучаться. Или убедительно доказать, что это невозможно.

— В общем, что там дальше было, и куда я в летающем гробике отправилась, никто не знает и полностью восстановить так и не удалось. Хотя пыталась. — Таха с сожалением посмотрела на пустой шампур, потом в пустую кружку и поинтересовалась, а нет ли еще чего.

Кира покачала головой и подала знак тезке. Тот выволок еще один кег и, прихватив ТимТома, утопал на кухню. Оттуда в шесть рук притащили длинный низкий раскладной столик и кучу всевозможных заедок и закусок.

— Димка, у тебя идеальная жена! — Показалось, или голос у нее чуть поплыл? — Сначала накормила, теперь ублажает. Желудочно.

Наталья повелительно протянула кружку.

— Ну, долго ли, коротко ли, а пришла красна девица, я то есть, в себя. Висю в регмодуле. Рядом народ суетится. И сильно, панимаишь, всем надо, чтоб я знак подала. Ну там слово ласковое сказала, рукой или ногой подергала, на худой конец поморгала. Можно даже только одним глазом. А я не могу. Ваабще не могу. Ни-че-го.

Не показалось. И кружка уже наполовину пуста.

— Мне потом все подробно показывали и рассказывали, но у меня ж базовое образование чисто гуманитарное. А медсестрам такое … теоретическое понимание вроде как без надобности. Ну, если чего навру, или забыла, пусть настоящий врач поправит.

Кружка, в которой осталось только на донышке, указывает на Джона, описывая кривой полукруг.

— Накрылось у меня что-то в симпатичес-ской и парно- нет… парасимпатической системе. Мозги, головной и спинной, фу-ункцинируют, рецепторы всякие тоже… А связи между ними нет. — закончила она неожиданно трезвым голосом. — Вот такая ерунда получилась.

Джон медленно проговорил:

— У киборгов такое иногда бывает. Сознание есть, а телом управлять не получается.

— Да. — Наталья отставила кружку, откинулась на спинку шезлонга. — Мне дважды повезло. Первый раз, потому что мой летающий гробик ни в одном медцентре вскрывать не хотели. Слишком обширные повреждения, обезвоживание организма… В общем, риски большие, квалификацию свою признавали не очень подходящей, чтобы гарантировано вытянуть пациента, и пересылали коллегам покруче. Так я и долетела до последней точки. Тут дальше отсылать было некуда. Приняли решение поднимать. И стала я любопытным юридическим казусом.

Казус по словам Степановой заключался в том, что с одной стороны, ее медицинская страховка гражданского лица самой мирной профессии — научный сотрудник, социолог, психолог — не имела ограничений кроме самых распространенных, вроде умышленного причинения вреда самой себе, сознательного нарушения техники безопасности и прочего. С другой, как пострадавшая в боевых действиях, она имела очень приличный бонус на реабилитационные процедуры. Сочетание только этих двух параметров заставило юристов страховой компании сначала напрячься, а потом разочарованно развести руками, — по закону, если пациент пожелает, сможет настаивать на полном восстановлении функциональности. Сколько бы ресурсов это ни потребовало. И вот тут-то начинался второй акт юридической драмы. Поскольку искать родственников, дабы они выразили свое мнение по поводу продолжения или прекращения жизнедеятельности пациента, из-за отметки в личном деле было бессмысленно, пришлось добиваться выражения мнения самого пациента. Если бы аппаратура показала отсутствие высшей нервной деятельности, выждали бы, сколько положено по протоколу, и отключили. Жаль, но так бывает.

Однако медсканеры безапелляционно утверждали, что ВНД присутствует, и более того, отслеживание иррадиации позволяло сделать заключение о том, что пациент воспринимает происходящее. В итоге получалось, что отключить нельзя — сознание наличествует, но и добиться выраженного желания жить или наоборот не получается.

— Второе везение заключалось в том, что данный центр очень тесно сотрудничал с Dex-company. И как раз в это время там чего-то изучал Александр Витальевич Гибульский. Слышали про такого?

— Да. — Коротко ответил Джон. Остальные отрицательно помотали головой.

— Я, честно говоря, думала, что сумасшедшие ученые только в мультиках или комиксах для малышей встречаются. Оказалось, существует на самом деле такой вот экземпляр. Нет, мир он захватывать при помощи чудо-оружия или супер-вакцины не собирался. Ему это не интересно. Ему вообще ничего не интересно, кроме очередной гениальной идеи. Ни совесть, ни мораль, ни последствия воплощения.

Поскольку юристы однозначно высказались, что принудительное прекращение поддержание жизнедеятельности пациентки может послужить причиной пристального внимания надзорных органов, администрация медцентра приняла решение обратиться к Гибульскому за помощью.

Гибульского озаботили проблемой ввода-вывода информации. Он пошел по привычному пути и сделал что-то вроде внешнего процессора. Первый вариант был размером с небольшую тумбочку, подключался через регмодуль, работал только по принципу да/нет.

— Ой как я обрадовалась, когда первый раз смогла ответить…

Фигуры за прозрачной стенкой. Опять что-то хотят. Первое время она безуспешно рвалась к контакту. Сознание, живое, активное отказывалось мириться с изолированным положением. Бесконечные попытки волевым усилием чуть глубже вдохнуть, хоть на миллиметр перевести взгляд раз за разом заканчивались ничем. Сколько прошло времени, она не знала. Даже стук собственного сердца не могла использовать в качестве метронома. Потому что не слышала и его. Чего от нее добиваются, сообразила тоже не сразу. Люди за стенкой, как назло, вечно занимали крайне неудобное положение. Например, было видно краешек двигающихся губ. Или подергивающуюся лысину. Беспорядочно появляющиеся то локоть, то пальцы.

Почему из всех органов чувств не отказало только зрение? Ясно она видела пространство не больше экрана стандартного комма. Все остальное расплывалось к периферии, теряло четкость и цвет.

Ее ускоренной медицинской подготовки не хватало, чтобы понять, что произошло и придумать хоть какое-то объяснение. Думать — это все, что ей оставалось. Когда-то казалось, что это тот необходимый минимум, без которого она не сможет жить. Что страшно остаться бессмысленным овощем, а все остальное как-нибудь… Вариант, что превратиться в небессмысленный овощ, как-то не приходил в голову. Она уже поняла, что функционирование тела поддерживается искусственно, и гадала, как долго это продлится.

Люди за стенкой наконец по показаниям приборов сообразили, что пациент реагирует на визуальные раздражители, находящиеся в определенной точке пространства. Они пытались говорить, четко артикулируя. Кое-что удавалось разобрать. Например «да» и «нет». Притащили буквы, показывали по одной. Когда поняла, что буквы складываются в дурацкие вопросы, — что она видит, что она слышит, — и не менее дурацкие предложения моргнуть раз или два, захотелось завыть. Не доступно.

Усталость и отчаянье пришли быстрее, чем у людей за стенкой закончились варианты установления контакта. Картинки. Жестовая азбука. Какие-то черточки и точки. Разноцветные флажки. Она подозревала, что аудио сопровождение было не менее активным. А может и тактильное. Просто не доступно.

Иногда на маленькое окно в жизнь наползала темнота. Может быть, она засыпала. Может умная медицинская аппаратура оправляла ее в небытие, следуя установленному графику. Она не знала. Но однажды, выплыв из темно-серой хмари, перед единственным светлым прямоугольником она увидела висящий прямо перед ней текст: «Если вы это читаете, пристально посмотрите на кнопку «Да».

Снова захотелось завыть. Вот она кнопка, большая, зеленая, сменила дурацкий текст. Да хоть просверли ее взглядом… Кнопка исчезла. Появились новые слова:

— Это устройство связи. Мы постараемся так формулировать вопросы, чтобы вы могли отвечать да или нет. Для «да» достаточно зафиксировать взгляд более пяти секунд, для «нет» — не делать ничего. Это изображение не висит в воздухе, оно у вас как бы на внутреннем экране. Поэтому нужно просто сосредоточиться.

— Да.

— Вы читаете?

-Да.

— Вы слышите?

-…

— Вы видите?

— Да.

— Вы что-то чувствуете?

-…

— Вы хотите жить?

— Да.

— Дальнейшее взаимодействие было делом техники. Гибульский действительно гений. Он умудрился сначала добавить кнопки «нет» и «затрудняюсь ответить». Потом, довольно быстро — алфавит. Я смогла почти нормально общаться. Параллельно медики искали… не причины, их определили раньше, до Гибульского. Искали они, что же делать дальше. Юридическая задачка была решена — пациент выразил желание. А вот как оно будет исполнено, вопрос открытый. Всегда можно остановиться у какого-то рубежа и сказать, что далее медицина бессильна. В моем случае и душой бы кривить не пришлось.

Однако это был не просто медицинский, а крупный исследовательский центр. Гибульским как раз овладела идея преодоления барьера между процессором и мозгом. Получив в лице Степановой шикарный подопытный объект, он попытался зайти с другого конца.

— Если очень грубо, то мозг нормального киборга, вы это знаете, отвечает за физиологию, а процессор обрабатывает информацию. У меня получилось с точностью до наоборот. Мозг — нормальный человеческий, достаточно развитый, а физиологию приходится контролировать с помощью процессора. Дражайший Александр Витальевич все подбивал на полный симбиоз, но я пригрозила, что, если он несанкционированно залезет в мою голову, рано или поздно найду способ… уничтожить опытный экземпляр. Великий ученый решил, что лучше меньше, чем ничего.

Наталья перевела дух и снова потянулась за пивом. Но на этот раз слегка смочила горло и отставила кружку.

— Ругались мы страшно. Он до хрипоты, я — до совершенно фантастических лингвистических конструкций. Медики восстановили тело, кибертехнологи собрали менее громоздкую модель внешнего процессора. Вытащили меня из регмодуля, подключили и оказалось, что ориентировку в пространстве я потеряла.

Проплавав столько времени в сером мареве без возможности за что-то зацепиться кроме маленького, в ладонь, окошка, она не могла понять не только где право-лево, но и где верх или низ.

— Перепугалась страшно. Оказалось, что напрасно. Просто ощущений долго не было никаких, вот и не требовалась… система координат. Постепенно все вернулось.

Складка ткани под пальцами. Движение воздуха, скрип стула. Кто-то сел рядом. Звук дыхания. Запах человека.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. — Привычно отбивает она сообщение.

— Откройте глаза.

Холодное, липкое ощущение где-то внизу живота. Надо же, как быстро чисто психологические переживания схватываются с физическими ощущениями!

— Что видите?

Тянется к клавиатуре, ее останавливают.

— Попробуйте сказать.

— Не могу.

— Ну что же, не все сразу. Отдыхайте.

Н-е-ет! Слишком долго она отдыхала. Теперь некогда. И с маниакальным упорством открывала и закрывала глаза, шевелила пальцами, перебирала принесенные по ее просьбе медсестрами пуговицы. Начала говорить.

Много читала. Сначала через процессор, потом дело дошло до стандартного планшета. Попробовала найти Королева. Вот тогда медики с Рунабаси и прислали ту запись. Сам он отбыл выполнять задание командования, а куда — военная тайна.

Оказалось, что внешний процессор — крайне неудобная штука. Далеко не отойдешь, при работающем рядом энергоемком оборудовании начинает сбоить.

— В конце концов, уболтал меня Гибульский на встроенный вариант. Но тут я решила, что минимум функций — не царское дело. Заявила, что хочу вот это, и вот это, и вон то тоже, желательно побольше. Но все мои капризы оказались очень подходящими для бондовского процессора. Он долго хохотал, заявил, что не ожидал такого попадания в десяточку при слепой стрельбе по площадям. Так что железо у меня в основе бондовское.

— А программа? — Заинтересовался Дэн.

— Гибрид. Бонд плюс немножко ириена и совсем чуть-чуть декса.

— Оно же плохо совместимо!

— Если как заплатки лепить — плохо. А мне хоть из готовых блоков собирали, но шлифовали тщательно.

— А зачем ириен? — Не удержалась Кира.

— На поговорить. А не то, что некоторые подумали. — Ехидно ответила Таха. — У бондов многое завязано именно на обсчет ну… рациональных поведенческих моделей, хотя бы условно рациональных. А вот считывание эмоциональных реакций, просчет «нравиться — не нравиться» у ириенов лучше. Мне по работе очень даже зашло.

— А декс? — У Кира как-то не выходило представить, что могло понадобиться от прошивки боевых машин.

— А декс — это вынужденная мера. Оказалось, что процессор и ПО очень плохо чувствуют себя без имплантов. Можно было, конечно, начать все с нуля и собрать чисто под органическую часть, но киберинженеры сказали, что это долго, результат непредсказуем — кого испугать пытались, — а главное, с профессиональной точки зрения — извращение полное. Двигательная активность лучше всего разработана у дексов. Вот, так и получилось, что под нож легла не только за процессорм, но и за имплантами.

Глаза еще закрыты, но перед ними, на знакомом внутреннем экране надпись «Система готова к работе». Сам экран стал больше, объемнее, в углу отчет о состоянии, в другом… Неважно, Гибульский все-таки обманул. Теперь придется выполнять обещание насчет опытного образца. Черт, только начала первую после Рунабаси статью.

— Как вы себя чувствуете?

Открываю глаза. Вижу все… как обычный человек.

— Система… — Его лицо вытягивается. Он резко командует:

— Замри! — И выбрасывает вперед руку с жетоном.

Непроизвольно шарахаюсь назад, возмущенно ору:

— Александр Витальевич!

Доходит до обоих одновременно. Срываемся в истерический хохот облегчения.

— Я… я спросить хотела, можно ли экран системы в фоновый режим, чтоб выскакивал только при прямом вызове. — Говорю, утирая слезы.

— Можно. Все получилось, все можно, Наталья Степановна.