Весь не видимый нами свет (гет)

19 июня 31 года эры Геллерта

— Откуда у тебя такая дорогая вещь?

— Ты опять рылась в моих вещах?

О любопытстве Петунии можно было складывать легенды. Она знала обо всем, что происходило в Коукворте, а ее подружки с удовольствием разносили сплетни по всему городу, будь то новость о том, что отец младенца Розы Стоун — полукровка из Уитвика, или известие об очередном лондонском бунте. Любая газетная вырезка, которая попадала в руки Петунии, изучалась под лупой, особенно если там присутствовала фотография зачинщика восстания, сделанная перед казнью.

— Откуда он у тебя? Только не ври, что рыцарь твой лопоухий подарил, что с него взять-то, кроме дырявых носков, — презрительно фыркнула Туни.

— Нашла, — прошипела Лили, прикидывая, как отнять у нее браслет без драки. Она видела, как в свете тусклой свечи, одной-единственной на комнату, мерцает крохотная елочка. Наверное, Феб раздобыл его на прошлогодней рождественской ярмарке. Таких вещиц Лили ни разу не видела на прилавках, поэтому предполагала, что та ярмарка проходила в Лондоне. Один только этот факт делал подарок самым ценным из всех, что она когда-либо получала.

— Да? И где же такое валяется, я сию минуту пойду и наберу полные карманы, — издевательски выплюнула Петуния. — Когда мама узнает, что ты путаешься с кем-то из этих, шкуру с тебя спустит.

— Это будет до или после того, как я расскажу, что этим занимаешься ты?! — выпалила Лили и замерла. Вообще-то, она не собиралась пускать в ход свой козырь так скоро, но страх лишиться браслета мешал следить за языком. Он затмил даже страх, что кто-то узнает о Фебе.

Лили еще в прошлом году догадалась, что у сестры завелся любовник из числа полукровок, когда та притащила домой тюбик ярко-розовой помады — и тут же спрятала в ящике с бельем. Косметика стоила дорого, родители никак не могли себе позволить снабжать дочь таким количеством серебра, на подработке платили считанные кнаты, так что вывод, где Петуния раздобыла помаду, напрашивался сам собой. Лили сохранила тайну сестры, не в последнюю очередь для того, чтобы иметь возможность время от времени нырять в заветный ящик, вынимать тюбик и любоваться им. Она лелеяла надежду, что однажды наступит день, когда ей тоже удастся им воспользоваться. Вот девчонки обзавидовались бы!

— Я? — прошипела Туни, и лицо ее пошло пятнами. — Да я никогда не позволю никому из них прикоснуться ко мне.

— Были бы еще желающие, — прошипела Лили, сделав очередную попытку отнять браслет.

Петуния была далеко не красавица, в школе ее дразнили лошадью, одноклассницы изображали ржание, когда видели ее, а парень, на которого она запала, заявил, что «парнокопытные не в его вкусе». Лишь к старшим классам сестра научилась игнорировать подколы. Если так подумать, это случилось примерно в то же время, как появилась помада. Интрижка с полукровкой как нельзя лучше объясняла разительные перемены в самооценке Петунии.

Удивительным образом ненависть к волшебникам в ее душе уживалась с подобострастием.

Она якобы презирала всех, кто спит с дружками комиссара, называла их шлюшками и охотно повторяла за мамой, что «красота девушки в ее чистоте», но сама мечтала оказаться дочкой какого-нибудь волшебника или на худой конец полукровки, и сбежать из Коукворта куда глаза глядят. А глаза Туни глядели в сторону Лондона.

Она верила всему, что говорили про столицу Британских земель; рисовала себе картины благоухающих цветами улиц, по которым неспешно прогуливаются Благодетели в своих фиолетовых мантиях и их нарядные жены. За каждым из них шествует колонна слуг-полукровок, и вот за одного из этих самых слуг она и рассчитывала выйти замуж. Ну, если все же не удастся отыскать родственников среди чистокровных волшебников.

— Эту дрянь ты назад не получишь, поняла? — выкрикнула Петуния, ловко огибая комод и запихивая браслет в карман платья. — Не хватало еще, чтобы слухи поползли, что ты торгуешь собой!

— Ничем я не торгую, дура, — прошипела Лили в отчаянии. — Немедленно отдай, иначе…

— Иначе что? Пожалуешься своему хахалю, что у тебя отняли его подарочек?

Как угодно можно было назвать Феба, но только не хахаль. Эта кличка определенно не имела к нему никакого отношения. Он разительно отличался от одноклассников Лили — примерно как домашний кот отличается от уличного. Он не оглядывался поминутно по сторонам в поисках дозорных, он то и дело улыбался, и в животе у него не урчало, а руки!.. Они были вдвое больше ладошек Лили, такими, наверное, легче легкого тягать канаты, поднимая чаны с водой на высоту, но при этом… чистыми. Руки мальчишек с фабрики быстро покрывались бурыми трещинами и мозолями, а на ладони Феба Лили без труда нашла линию любви и линию жизни.

Они встретились у реки второго мая, в годовщину пришествия Святого Геллерта.

До той минуты дела у Лили шли из рук вон плохо. Она готова была расплакаться от несправедливости, поминутно задаваясь вопросом, ну почему именно в день большого праздника с ней случились все беды, которые только могли случиться.

Ночью у отца поднялась температура, и он не смог пойти на работу. Три дня до этого он сильно кашлял, но с горем пополам вставал с кровати. Пропустить смену означало не добрать сумму для уплаты налога. Одну — это еще ничего; мама хорошо шила, а Лили давным-давно научилась вышивать и вязать, уж как-нибудь справились бы. У подружек дозорных всегда водятся деньги на новые наряды. Но если болезнь затянется надолго… Каждый месяц Оуэн Эванс отдавал в казну Общего Блага тридцать шесть сиклей, по девять за каждого члена семьи, чтобы не потерять право проживать на земле, оберегаемой магией. Никто не произносил этого вслух — ну, кроме Петунии, разумеется — но все они были разочарованы тем, что Лили родилась девочкой. Папа с мамой, конечно же, надеялись, что будет парень, еще одни рабочие руки, а появилась она. «Да, красивая, а проку-то?!» — в сердцах воскликнула миссис Эванс однажды, когда думала, что их с отцом никто не слышит.

Что только мама ни делала, чтобы прогнать болезнь, даже дала Оуэну каплю того зелья, которое ей удалось выручить у бродяги-торговца за два сикля, но все без толку. У Лили сердце сжималось, когда она смотрела на отца; высоченного, широкоплечего, своей густой бородой и кустистыми бровями напоминающего доброго великана, но из-за лихорадки беспомощного и слабого.

Вообще-то, использование волшебных зелий магглами жестоко наказывалось, но этим правилом пренебрегали многие. Снадобья продавали тайком, чаще всего заезжие полукровки, и порой они становились последним шансом на спасение умирающего.

«Чтобы в восемь была дома», — наказала мама, когда Лили крутилась перед зеркалом, собираясь на праздник. Никак не могла решить, собрать волосы в хвост, заплести косу или распустить.

«Почему так рано? — возмутилась она. — Кэтрин и Анна останутся до полуночи, мы хотели посмотреть на представление и фейерверк. Полукровки из Ирландии будут здесь только в девять…»

«Именно по этой причине ты должна быть дома в восемь. Это не обсуждается», — уперлась мама.

«Да какого черта?..»

«Следи за языком, — она шлепнула Лили по губам. Небольно, но унизительно. — А то сама не знаешь, какого черта… Или хочешь повторить судьбу Стоун? Позор-то какой, миссис Стоун глаза теперь ходит прячет. Сама учительница, а дочь не доглядела. Пятнадцать лет!..»

«Ребенка все равно заберут через несколько лет», — ляпнула Лили, не подумав.

«Вот-вот, ребенка-то заберут, а пятно на ее имени останется, — прошипела мама. — Эти полукровки как зараза, одни беды от них».

Лили чуть не заплакала от бессилия. Ну как объяснить маме, что она и близко к полукровкам не подойдет? Никогда в ее голове не было таких мыслей, как у Анны: стать любовницей одного из них и таким образом избежать тяжелой работы. «Знай только ноги раздвигай, — хихикала Анна, когда делилась своими планами. — Говорят, большинство из них стерильны, даже жопу никаким младенцам мыть не придется».

«Стерильны? — скептически хмыкнула Кэтрин. — А Стоун кто ляльку сделал? Святой Геллерт?» — она расхохоталась над собственной шуткой.

«Ну, не все же, — пожала плечами та, ничуть не смутившись. — Альберт мне рассказывал, что у них там есть какая-то элита, которой сохраняют способность иметь детей».

«Наверное, отбирают самых красивых и самых сильных, — мечтательно протянула Кэтрин, заинтересованно поглядывая на Джека и его компанию. Без своего главаря Майкла они смотрелись непривычно. — Как думаете, у Джека только нос большой или еще кое-что?..»

Из дома Лили вышла в прескверном настроении. В ушах до сих пор звучал надсадный кашель отца и визгливые наставления матери. В восемь часов! Даже десятилеток отпускают до девяти.

Этот день, казалось бы, не мог стать еще хуже, но на Ткацкой улице ее нагнал тот самый Джек, на которого положила глаз Кэтрин.

«Эй, Эванс, на праздник спешишь?»

«Чего тебе?»

«Провожу?»

«С каких это пор в обязанности дозорных входит сопровождение местных жителей к месту торжества?» — съязвила Лили.

«А это моя личная инициатива, — задиристо заявил он и по-детски дернул ее за волосы. — Майкла больше нет. Ты мне давно нравишься, но с ним сложно было соперничать…»

«Соперничать? Да у меня никогда ничего не было с ним».

«Да-а? — недоверчиво протянул Джек, прищурившись. — А нам он другое рассказывал. — Он помолчал и сменил тему: — Что произошло тогда? Я вроде как отключился. Бишоп никогда не говорил, что он, ну, может, колдовать, а уж он-то был любитель прихвастнуть».

«Тогда, может, стоить делить на два и то, что он про меня рассказывал? — не удержалась от ехидства Лили. — Его убили за то, что он был… тем, кем был. Вот тебе и ответ, почему он молчал».

Прошло почти три месяца с того дня, как Благодетели казнили Бишопа вместо нее, но Лили до сих пор вздрагивала всякий раз, когда вспоминала тот день. Она страшилась, что тот лохматый мальчишка-Благодетель во всем сознается, за ней вернутся и прикончат точно так же, как Майкла. Лили видела во сне зеленую вспышку, вскакивала среди ночи и больше не могла уснуть.

Ей казалось, что все это случилось с кем-то другим, что это не она брела словно в забытьи до моста, перешла его, нашла дом констебля и рассказала о произошедшем, как велел Благодетель в фиолетовых одеждах. Старик-констебль пожалел ее, дал какое-то старое покрывало, чтобы Лили согрелась, и даже спросил, не сделали ли Благодетели чего-то дурного с ней.

Интересно, почему он заподозрил их в подобном?

«То есть ты… не брала у него в рот?» — деловито уточнил Джек.

«Да пошел ты», — этот вопрос оскорбил Лили, она ускорила шаг, чтобы отвязаться от его настырного общества.

«Просто он так подробно это описывал…» — Он легко догнал ее и попытался взять за руку.

«Я таким не занимаюсь, — прошипела Лили. — Отстань от меня, придурок».

«Да ты чего?.. Я же не говорю…»

«Я не хочу иметь с вами ничего общего. Со всей вашей дурацкой компанией. Ни с Бишопом, ни с тобой, ни с кем! Оставь меня в покое!»

Лицо Джека исказила злость.

«Что, мы для тебя не слишком хороши, да? Ждешь, когда тебя кто-нибудь из Благодетелей трахнет? Понятно, как ты там оказалась, подыскивала, кого бы окрутить».

Он оскалился и сделал шаг к ней с явным намерением схватить, а Лили — бросилась бежать.

Темнело в июне поздно, можно было и не мечтать укрыться под покровом ночи.

В тяжелых ботинках она передвигалась куда медленнее, чем босиком, поэтому на перекрестке Льняной улицы и улицы Геллерта сбросила их, зажала под мышкой и понеслась дальше.

Преодолев несколько кварталов, она остановилась, чтобы отдышаться. Топот за спиной давно стих, только эхо угрозы Джека: «В школе встретимся, сучка!» неслось за Лили по пятам.

Она растерянно посмотрела вниз и увидела собственные ноги в грязи по самую щиколотку. По лицу катился пот. Ну как в таком виде идти на праздник? Еще и платье, кажется, запачкалось брызгами.

В горле стоял комок, глаза защипало. Не заплакала Лили лишь потому, что все это было поправимо. От реки ее отделяло примерно полмили, как раз от того места, где вода была почище. Русло причудливо изгибалось, образуя нечто вроде пруда, а мальчишки прошлым летом соорудили там мост из нескольких досок.

На берегу Лили настороженно осмотрелась и убедилась, что вокруг ни души. Мостик выглядел хлипким, доски прогибались даже под ее небольшим весом, но зато на той стороне вход в реку был пологим, а на этой семифутовый Ричард сразу уходил под воду с головой.

Наскоро умывшись, Лили изогнулась, чтобы осмотреть подол своего платья, и пришла к выводу, что не все так страшно. Можно застирать самый краешек, не снимая его, только поясок развязать… Она дернула краешек и аккуратно устроила пояс рядом с собой. Лили считала его лучшим своим творением; тонкая льняная полоска, расшитая оранжевыми нитками и несколькими бусинами. Был еще один, похожий, но за него миссис Бэверли отвалила целых десять кнатов, так что Лили почти без колебаний рассталась с ним.

«Вот черт!» — ахнула она, покончив со стиркой и собираясь вернуть поясок на место.

Пока Лили возилась с подолом, течение утащило полоску ткани почти на середину реки. Плавала она неплохо, но не в одежде же туда лезть, а купальник с собой, разумеется, не захватила. Лили задрала платье почти до талии, зашла в воду так далеко, что намокло кружево по кромке панталон, протянула руку, но с таким же успехом она могла попытаться достать свои ботинки, оставшиеся на противоположном берегу.

«Помочь?» — Он появился там, рядом с ботинками, бесшумно, будто вырос из-под земли.

Не дожидаясь ответа, он оттолкнулся от берега и почти без брызг вошел в воду. Спустя пару секунд вынырнул и в несколько гребков оказался возле пояса. Схватил добычу и поплыл к Лили, чтобы выбраться на сушу уже по ту сторону реки. Сумасшедший! Вода-то ледяная; начало мая! Сама она уже ног не чуяла.

Она запоздало осознала, что стоит перед незнакомым парнем, задрав подол, попятилась, чтобы как можно скорее оказаться на суше, поскользнулась и чуть было не плюхнулась на задницу, но он и тут успел: подхватил ее за талию и помог удержаться на ногах.

При этом будто бы сам испугался больше нее. Он пялился на свою руку, которая лежала на талии Лили, а Лили пялилась на него.

«Как тебя зовут? — его хрипловатый голос походил на шорох листвы. — У тебя такое же красивое имя, как ты сама?»

«Лили. Меня зовут… — она запнулась, словно вдруг засомневалась, что ее зовут именно так. — Лили».

«А я Фа… Феб».

«Феб? — она ушам своим не поверила. Его родителям что, жить надоело? — Тебя назвали в честь одного из старых богов?» — Впрочем, он и смахивал на бога. Темно-синие глаза, густые светло-русые волосы, несколько прядей небрежно падали на лоб, и губы… верхняя губа так причудливо изогнута, будто ее кто-то дергает за ниточку. А щеки темные. И брови темные. Намного темнее, чем волосы.

«Не знаю. Не у кого спросить. Мои родители… покинули этот мир».

Ну точно. Поплатились за дерзость.

Нынче самыми популярными именами были производные от имени Геллерт или созвучные ему. Генри, Гелла, Гарри, Гарольд… Лили еще в детстве решила, что не станет называть так своих детей. Лучше какое-нибудь редкое имя, чтобы ни у кого в Коукворте такого не было. Но, конечно же, не настолько редкое, чтобы поплатиться за него жизнью.

«Что ты здесь делаешь?»

«Ну-у, я не собирался купаться, но, похоже, именно этим я и занимаюсь», — Феб улыбнулся, и Лили невольно ответила тем же.

«Ты нездешний, да?» — Она уже знала ответ. Будь этот парень местным, о нем трещали бы на каждом углу.

Феб, вытерев ладонь о штаны, подал ей вторую руку и помог выйти из воды.

«Нездешний. Я прибыл по делам Брайтонской фабрики. Помощник рекрутера».

«Ого». — Это все, что Лили смогла вымолвить. Рекрутеры время от времени наведывались в маленькие городки, чтобы пригласить на работу кого-то, чьи производственные показатели были выше остальных. Чаще всего везло молодым парням, полным сил и желания вырваться из Коукворта.

«Ты собираешься на праздник в честь великого Геллерта?» — спросил Феб, помахав ее поясом.

Как интересно, отметила про себя Лили, в пригороде Лондона Геллерта называют великим, а не святым.

«Да. Сегодня все там будут, — кивнула она, забирая у Феба пояс. — Ой, ты же весь мокрый, — спохватилась Лили. На самом деле она в порыве безумия собиралась предложить ему пойти вместе, но тут же поняла, что с его рубахи капает вода. — Из-за меня».

«Солнце сегодня жаркое, — беспечно отозвался он, снова касаясь ее пальцев. Лили показалось, что по затылку побежали мурашки. — Не успею до фабрики дойти, уже высохну».

«Прости, я тебя сильно задержала, да?»

«Я же сам предложил помочь».

В этот момент Феб должен был уйти. Махнуть ей на прощание, сказать какую-то ерунду типа «приятно было познакомиться» и уйти. Но он все еще стоял рядом, Лили слышала, как часто он дышит, видела, как бьется жилка на шее и как вздымается грудь.

«Ты… еще приедешь в Коукворт?»

«Вряд ли, — Феб отвел глаза, кадык дернулся, и можно было подумать, что вместо кадыка у него переключатель, потому что в этот момент он весь переменился. Тон стал прохладнее, он выпустил пальцы Лили из своих рук и сунул ладони в карманы. — У вас малочисленная фабрика… в масштабах Британских земель».

«Ну да, — покорно согласилась Лили, напрасно пытаясь скрыть разочарование. — Здесь нечего делать… больше одного раза. Ладно, я пойду, а то весь хлеб разберут».

«Какой хлеб?»

«Обычный. — Чудной он все-таки из этого своего Брайтона. Не знает, что ли, что по большим праздникам — в именины святого Геллерта, на Рождество и двадцать шестого сентября — на площади даром можно получить буханку серого хлеба? Если не мешкать, конечно! — Вам что, какой-то особенный привозят?»

Феб не ответил, и Лили посчитала разговор оконченным. Жаль, что он получился таким коротким. Этот парень смотрелся удивительно неуместно рядом с речкой, в оды которой имели обыкновение застаиваться и смердеть, рядом с ветхими домами, до которых отсюда рукой было подать, и рядом с ней, девчонкой из крохотного городка, которая донашивала ботинки за сестрой.

Но все равно Лили с трудом отвела от него взгляд.

Она быстро обулась и пошла прочь, стараясь не оборачиваться. Всего пару раз оглянулась, чтобы убедиться, что Феб ей не привиделся.

Спас ее любимый поясок — и на том спасибо. А теперь пусть убирается в свой Лондон.

«Вряд ли». Пф-ф, да Лили из вежливости спросила, и только.

Однако, вопреки собственным словам, Феб вновь появился в Коукворте спустя полторы недели.

Ливень не прекращался уже третий день, дороги размыло, Лили брела из аптеки, куда бегала за лекарством для отца, с пустыми руками. В такую погоду болело полгорода, так что нужное снадобье расхватали задолго до нее, да и цены с каждым днем становились все выше. Денег, которые дала мама, не хватило бы даже на шесть унций, а их нужно было десять.

В школу Лили не ходила; мама велела заняться вязанием, чтобы выручить побольше серебра, и слава Геллерту, иначе не избежать было встречи с обозленным Джеком, жаждущим мести. Ричард приносил ей домашку, постоянно ныл, как хочется есть, но она терпеливо слушала, потому что тогда, в конце марта, он вступился за нее перед Бишопом, а такой жест, в понимании Лили, заслуживал награды.

«Ты плакала?» — чуть ли не строго спросил Феб, как и в прошлый раз появляясь из ниоткуда. Наверное, она сделалась жутко некрасивой от того, что ревела, и потому ей захотелось, чтобы он немедленно исчез.

«Ты же сказал, что тебе больше нечего тут делать», — неприветливо огрызнулась Лили, почуяв, как быстро забилось сердце, и тут же разозлилась на себя.

«Нечего. Просто я… постоянно вспоминал тебя. Каждый день. Хотел снова увидеть. И каждую ночь», — обессиленно выдохнул он едва слышно.

«Увидел? — прищурилась она. — А теперь проваливай».

Знала она эти уловки. С какой это стати Феб о ней думал? У него что, там, в Брайтоне, мало девушек? Или посчитал, раз Лили стояла перед ним полуголая недавно, и он выручил ее поясок, то она теперь должна расплатиться с ним?

Не думает же он, что сможет переспать с ней по-быстрому и отправиться дальше, по своим делам? Хотя, вероятно, именно так он и думает. Почему Лили решила, что он какой-то другой? Пора бы уже перестать верить в сказки.

Даже Благодетели никакие не заступники. Чтобы казнить Бишопа, Благодетелю понадобилась ровно одна секунда, и еще одна — на принятие решения. Он без раздумий казнил бы и ее, если бы тот мальчишка не солгал.

Старик-констебль первым делом подумал, что эти самые Благодетели, прежде чем вернуться в свой Лондон, или куда они там возвращаются, развлеклись с красивой магглой, и именно по этой причине у нее разбита губа и порвано платье, а не потому что она боролась с Бишопом.

А еще Ричард прав: если их господа волшебники, ну какого же дьявола они не наколдуют больше еды?! Больше лечебных настоек. Больше одежды и бесполезных красивых вещей. Ради общего блага. Они, жители Коукворта, что же, хуже, чем этот идеальный во всех отношениях парень-рекрутер, который не интересуется бесплатным хлебом?

Как бы Лили ни хотелось верить в лучшее в людях, реальность по большей части оказывалась очень жестокой. Коукворт тонул в жадности, похоти и несправедливости. Так же, как десятки соседних поселений. Так же, как весь их мир.

Ну почему это сраное лекарство стоит вдвое дороже, чем неделю назад?!

Лили с размаху опустилась на покосившуюся лавку и разревелась.

Феб, не раздумывая ни секунды, встал перед ней на колени, прямо в жидкую грязь, и взял ее руки в свои.

Похоже, он только-только вышел из-под крыши, потому что, в отличие от Лили, был почти сухим, а ее платье впору было выжимать.

«Ты же сама сейчас простынешь, — прошептал Феб, выслушав ее сбивчивый рассказ об отце. — Вот, надень».

Он стянул через голову свой тонкий свитер с глубоким треугольным вырезом, похожий больше на кольчугу. Шерстяные нитки обычно мягкие, пушистые, а эти были истерты настолько, что казались шелковыми.

Сам Феб остался в рубахе из той же ткани, какая пошла на пошив одежды Лили. На шее блестела тонкая цепочка. Если бы продажа и покупка украшений из драгоценных металлов, за исключением серебра, не была запрещена на территориях магглов, Лили подумала бы, что вещица золотая.

Свитер пах хвоей и солью. Феб поглаживал тыльную сторону ее ладони большим пальцем и говорил что-то, но до ее ушей доносились лишь отдельные слова.

«Я не знаю, что со мной происходит… надеялся, ты мне объяснишь… если ты что-то сделала… прекрати это, пожалуйста… я обещаю, что никто и никогда не узнает…»

Лили померещилось, что глаза Феба наполнились слезами, но на самом деле это дождевые капли падали на его лицо и скатывались по щекам.

В порыве безумия — какие настигали ее уже дважды за последнее время, и оба раза, когда Феб был рядом, — Лили подалась вперед и приникла к его губам.

Его пальцы сжались, словно их свело спазмом. Он приподнялся, коленом уперевшись в скамейку, и свободной рукой стиснул Лили, притягивая к себе, но отвечать на поцелуй не спешил. Однако, это было куда лучше, чем если бы ее просто обслюнявили, как обычно происходило с одноклассниками. Вскоре она все же почувствовала, как язык Феба осторожно проникает ей в рот. Его горячее дыхание согревало продрогшую до костей Лили куда быстрее, чем самый теплый свитер.

«Так… приятно, — выдохнул он, не отнимая руку от ее затылка. — Если мне не быть свободным от… тебя, сделай так, чтобы я не ощущал себя безумцем, ладно? Пусть я не почувствую горечи, когда приду в себя».

Щеки Лили горели, смысл слов Феба ускользал от нее. Он в самом деле не от мира сего. В самом деле! Ну и пусть. Те, кого она знала с детства — с их примитивными желаниями, понятными просьбами и наивными мечтами, — бледнели рядом с ним. Превращались в тени.

С тех пор Феб приходил всего трижды, но каждое утро Лили просыпалась с надеждой, что именно сегодня они встретятся вновь.

Ему нечасто удавалось сбежать из Брайтона. Слава Геллерту, его служба давала такую возможность, но злоупотреблять ею не стоило.

Когда тоска по Фебу затягивала Лили в бездну отчаяния, она доставала из ящика браслет и разглядывала крохотные детальки: елочку, волшебную палочку и цветок, похожий на те, что вплетали в рождественские венки.

Носить его она не могла, у одноклассников и учителей мигом возникли бы вопросы, подобные тому, что задавала ей Туни.

Феб не просил у нее ничего такого, что, по всеобщему мнению, просили мужчины в обмен на подарки. Хотя Лили даже ждала этого и в глубине души — хотела. Было стыдно об этом думать. Ужасно неловко. И думать, и чувствовать, как горячо становится между ног, и что это означает.

В прошлое воскресенье они с Фебом валялись на траве в небольшой роще на окраине Коукворта, куда забредали лишь полоумные старухи в поисках редких трав. Феб снял рубашку и отдал Лили в качестве замены пледу, а сам приподнялся на локте, чтобы видеть ее.

«У меня вчера племянник родился, представляешь?» — мечтательно протянул он.

«Еще один? Ты говорил, у тебя уже двое».

«Да. Но это дети сестры, а вчера старший брат впервые стал отцом», — сказал Феб таким тоном, словно между этими племянниками была очень большая разница.

Он так вычурно говорил иногда. Может, в Лондоне все так говорят?

«Сколько лет твоему брату?»

«Почти восемнадцать».

«И уже отец?» — ахнула Лили.

«В Лондоне… рано становятся родителями».

Оно и понятно. Там жизнь дороже. Чем раньше появятся дети, тем их будет больше, а значит, выше шансы на рождение мальчиков.

«А тебе сколько лет?» — До нее вдруг дошло, что Феб ни разу не говорил.

«Мне… шестнадцать. С половиной». — Это прозвучало очень трогательно. Обычно только крохи уточняют про половину. Сердце так быстро забилось, что Лили стало жарко.

На целый год старше нее!

Иногда она смотрела на Феба и гадала, почему он приходит снова и снова. У него наверняка уже были подружки. Настоящие, с которыми можно лечь в постель. Когда они целовались, Лили чувствовала, как горячая ладонь накрывает ее грудь, словно Феб хотел оценить, есть ли у нее там что-то вообще. Она не сказала бы, что ей есть чем похвастать, но все же под платьем у Лили было не так плоско, как у Петунии.

Феб теребил кончик ее пояса.

«Ты сама их шьешь?» — хрипло спросил он и прокашлялся.

«Да, — оживилась Лили. — Смотри, если соединить два кончика, то узор будет совпадать». — Она ловко развязала пояс и вынула из петель, чтобы продемонстрировать.

«И правда», — выдавил Феб, но смотрел он вовсе не на вышивку. Без пояса платье превратилось в бесформенный мешок и тут же сползло с плеча. Он, словно забывшись, протянул руку и спустил его еще ниже, так, что стало видно подмышку.

«Ты хочешь… полностью раздеться?» — поймав его жадный взгляд и замирая от собственной смелости, спросила она.

«Я бы хотел взглянуть на тебя… обнаженную, — Феб тяжело сглотнул и тут же помотал головой, убрав руку. — Но лучше я никогда не узнаю, каково это. Как мне потом выжечь это воспоминание из своей памяти? Я теперь понял, почему нас всеми силами ограждают от этого. Ради нашего же блага. Чтобы мы бесстрастно исполняли свой долг. — Лили не совсем понимала, о чем он говорит, а когда Феб продолжил, в голове остались лишь эти его слова: — Я люблю тебя так, что не могу спать ночами. Моя душа целиком твоя. Не отнимай у меня еще и рассудок».

«Почему ты так говоришь? Тебе больно от того, что ты… любишь?»

Сама Лили, напротив, ощущала, как земля уходит из-под ног. Ей казалось, что когда они вместе, нет ничего невозможного.

«Нет, — слабо улыбнулся Феб, прижимаясь щекой к ее пальцам. — Хотя должно быть. Чувства, которые проникли в сердце против воли, причиняют невыносимую боль, это всем известно. Им там тесно. Они выгрызают себе путь, избавляясь от других, правильных, чувств».

«Неправда, — уверенно возразила Лили. — Сердце — это тебе не котел. У сердца нет жестяных стенок и нет объема, оно способно вместить столько чувств, сколько ты себе представить не можешь. Даже если ты испытываешь их все одновременно».

Феб улыбнулся шире, глядя на нее сначала недоверчиво, а потом с озорством.

«Да? Тогда почему я, кроме желания целовать тебя и держать за руку, больше ничего не чувствую? Куда делось все остальное?»

«Еще как чувствуешь, — растерянно пробормотала Лили. — Ты рад появлению племянника. Беспокоишься, что кто-нибудь в Брайтоне узнает о твоих отлучках. Тебе нравится искать на небе облака причудливой формы. А еще… ты, наверное, скучаешь по родителям. Скучаешь ведь?»

«Пожалуй».

«Вот видишь. Ничего никуда не делось. Любить — это не страшно. Страшно — не любить. Так моя бабушка говорила».

Феб, не моргая, смотрел Лили в глаза, его ноздри раздувались, будто он задыхался, но ртом дышать не мог. А после он рывком поднялся, дергано потер подбородок тыльной стороной ладони и объявил, что ему пора.

Она поспешно встала на ноги и протянула Фебу его рубаху.

Когда он ушел, Лили поежилась и несмело огляделась по сторонам. Без него она чувствовала себя неуютно здесь.

Порой Лили охватывал страх, что случившееся с Майклом Бишопом повторится. Что она станет причиной еще чьей-то смерти. Или что Феб узнает, какая разрушительная сила в ней таится. Посчитает ее проклятой или — при мысли об этом в жилах стыла кровь — сообщит констеблю, что Благодетели казнили Майкла по ошибке, а настоящая аномалия все еще на свободе.

Лили не знала, что делать с этими своими «вспышками». Вихрь рождался из ниоткуда, чтобы сгинуть в пустоту, оставив после себя обломки хрупкого равновесия. И с каждым годом он становился все разрушительнее. Когда-то по вине девятилетней Лили класс наполнили сотни порхающих бабочек, а этой весной из-за нее погиб одноклассник. А дальше что? Коукворт, охваченный огнем?

Она запретила себе думать о катастрофах, причиной которых могла стать.

И о том, что будет, когда Феб перестанет приходить.

Он останется в прошлом, но Лили-то будет его помнить. Память для того и придумана, чтобы хранить там тех, кто согревает тебя и освещает твой дальнейший путь.

— Петуния, отдай немедленно! — крикнула Лили, преследуя сестру.

Друг за другом они выскочили во двор, хлопнула калитка. Улицы как всегда были пусты в дневной час. Мужчины — на фабрике, женщины — в прачечных или дома, а дети — только вернулись из школы или уже ушли на Урок Благомыслия.

— Сейчас же пойду к маме и покажу ей эту штуку, пока ты не успела перепрятать, — прошипела Туни, прибавляя шаг.

От прачечной, где работала мама, их отделяли всего два квартала, так что шансы остановить сестру таяли на глазах.

— Давай, — выкрикнула Лили. — И не забудь рассказать ей про помаду, которую ты прячешь!

Петуния споткнулась, хотя под ногами не было никаких камней и препятствий. Она круто развернулась и уставилась на нее.

— И кто из нас рылся в чужих вещах? — Ее голос дрогнул.

— Обе хороши, — с милой улыбочкой ответила Лили. А она неслабо так перепугалась. Петунии, вообще-то, не стоило бояться гнева матери. Нет, криков и оплеухи не избежать, конечно, но она уже совершеннолетняя и в принципе может делать что пожелает. Чего же она так боится? — Ну так что, заключим сделку? Ты отдаешь мне браслет, а я молчу про помаду. Или можем продолжить путь и сдать маме друг друга.

— Когда ты стала такой сучкой? — процедила Туни. — Оливер подарил мне помаду, ну и что? У нас с ним не было ничего. Я только один поцелуй ему позволила. Я знаю себе цену, — она вздернула подбородок.

— Тогда почему про меня ты сразу подумала самое плохое? — Лили ехидно отметила про себя, что этого Оливера, должно быть, напоили любовным зельем. Она бы не удивилась, что сестра все свои деньги отдает людям, которые торгуют настойками из-под полы.

— Да потому что ты… — Она запнулась и слегка покраснела. — Такие, как ты, обычно по рукам идут. Если повезет, может, и в кровати Благодетеля когда-нибудь окажешься, но ненадолго.

— Какие «такие»? — вне себя от ярости уточнила Лили. Вот тебе и родная сестра. Туни была солидарна с родителями, что лучше бы Лили было родиться парнем, но вслух не осмеливалась говорить об этом. Так же, как признавать, что младшая сестра намного привлекательнее нее.

— В тебе мужчины видят только твое смазливое личико. В тебе и нет больше ничего, только мечты о принцах и красивых платьях. Вот на эту удочку ты и попадешься. Что там тебе наобещал этот твой… который дал тебе этот браслет?.. Вечную любовь? Увезти тебя отсюда? Откуда он? Из Суррея или Эссекса, да? Они все так говорят, — Туни издевательски расхохоталась. — Как только ты ему дашь, он сделает ноги, помяни мое слово. Развлечение на один раз. У них этих безделушек псевдозолотых куры не клюют. Лепреконское золото, слышала о таком? Исчезнет через какое-то время.

В ушах зазвенело. Лили захотелось выкрикнуть сестре в лицо, что ничего такого Феб ей не обещал, и что она сама его поцеловала. И что все она прекрасно знает о Петунии; та душу бы дьяволу продала, чтобы заиметь смазливое личико, о котором так презрительно отзывалась.

Но гнев и ярость так и не обрели форму слов. Вместо этого они обратились в жар — точно такой же, какой Лили почувствовала, когда Бишоп ее ударил. Пламя смешалось с кровью и метнулось от сердца, по венам, в самые кончики пальцев.

Вся придорожная пыль вдруг взметнулась в воздух столбами. Как гигантская туча, заслонила собою солнце. Дым от фабричных труб не шел с ней ни в какое сравнение.

Туни вскрикнула, побежала, закашлялась и вдруг споткнулась, кубарем полетев на землю. Браслет вывалился из кармана ее платья, но она даже не заметила. Мусор и редкие опавшие листья как коршуны бросились на нее, прогоняя прочь.

— На твоем месте я бы прикладывал чуть больше усилий, чтобы скрыть свои способности.

Лили все еще смотрела вслед сестре, когда пыль осела. Словно и не было ничего.

На негнущихся ногах она развернулась и уставилась на незваного советчика. Жар сгинул одним махом, в одно мгновение превратившись в леденящий холод.

Случилось то, чего Лили страшилась последние три месяца своей жизни, с того самого дня, когда они встретились впервые.

Он вернулся.