Рифы и короны (гет)

С просторной набережной Айолин свернула в лес, вдыхая свежий воздух, пропитанный запахом хвои и морских водорослей. Вокруг царила суета. Жители острова готовились к Ночи Тотемов — празднику зимнего солнцестояния, когда самая длинная ночь в году открывала границу между мирами.

Повсюду виднелись украшения: гирлянды из сушёных морских звёзд и ракушек, сплетённые в длинные цепи, свисали с ветвей деревьев, между стволами пальм и мангров натянули нити с разноцветными флажками: красными, как закат, и синими, как океан в полдень. На ветвях развешивали пучки трав с терпким ароматом, считалось, что они отпугивают злых духов и привлекают благосклонность тотемов.

Айолин замедлила шаг, заметив мужчину у старого баньяна. Это был старый мастер Юма — он год за годом устраивался тут со своими масками, и уже будто стал частью этого дерева. Перед ним на низких резных подставках висели маски птиц, животных, насекомых. Одни украшали перья, отливающие всеми цветами радуги, другие — крошечные амулеты в виде когтей или клыков, третьи — нити мелких ракушек, имитирующих чешую. Рядом стояли заготовки-дощечки, к которым Юма аккуратно приклеивал разноцветные перья, бормоча себе под нос песнь, что передавалась в его роду от отца к сыну.

Мимо прошли две женщины в масках, одна в образе дельфина, с изящно изогнутым носом и перламутровыми вставками, другая — в маске игуаны, с рельефными гребнями и глазами из тёмно‑зелёного стекла. По поверью, в этот день духи тотемов свободно ходили среди людей, и маски нужны были, чтобы не спугнуть их. Дети бегали между взрослыми, тоже в масках, но попроще, сшитых из плотной ткани и раскрашенных цветными мелками. Тут были и яркие попугаи, и неуклюжие крабы, и смешные черепашки.

— Принцесса, — уважительно поклонился пожилой рыбак, несущий связку светящихся водорослей для гирлянд.

— Благословенной ночи, — улыбнулась ему Айолин, продолжая путь, но в груди у неё потянуло лёгкой тревогой. Ей нужно было ещё кое-что успеть сделать перед праздником, и если она все правильно помнит, нужно успеть до заката.

Лес постепенно редел, уступая место скалистому склону, где из камня вырастали стены Академии Знаний. Фасад был скромен, но монументален: массивные плиты, уложенные без раствора; узкие проёмы окон напоминали бойницы, а над входом темнел резной барельеф, с переплетением корней и звёзд, символом связи земли и неба.

Учёные в тёмно‑синих туниках с серебряной каймой по рукавам и воротнику выходили из главного входа в пещеры. На плече у каждого из них были вышиты знаки их направления: у ботаников был лист, у астрономов — спираль галактики, у хранителей архивов — свиток. При виде Айолин они склоняли головы:

— Ваше высочество…

— Пусть тотемы будут к вам благосклонны…

Она кивала, но не сбавляла шаг. Её ноги быстро спускались по старым ступеням, ведя её в прохладный коридор с гладкими каменными стенами. Воздух был свеж, как горный хрусталь, с запахом озона и легкой ноткой лаванды. Стены светились голубым светом встроенных лент, усиливая строгость этого места.

Наконец она вышла в главный зал — просторное помещение с куполообразным потолком, по краям которого тянулись тонкие колонны, похожие на стволы окаменевших деревьев. Столики учёных были вычищены до блеска, приборы аккуратно сложены на нижних полках, полупрозрачные медовые панели экранов выключены — лаборатория, как и всегда, остановилась на ночь в идеальной готовности к следующему дню.

Айолин прошла дальше, проверяя отдельные комнаты.

В другом зале в центре стоял аппарат, маленький, стремительный, будто осколок тени, обретший форму. Узкий фюзеляж, заострённый нос, прижатые к бокам крылья‑лезвия — точно хищная птица, застывшая перед броском. Матовый корпус походил на бархатную ночь, съедая всякий свет, попадающий на его поверхность.

Это был «Ночной стриж» — скоростной курьер. На нём возили хрупкие кристаллы из вулканических пещер, пробирки с редкой пыльцой, медикаменты — всё, что нельзя было трясти и нужно было доставить быстрее ветра.

К аппарату тянулись провода от диагностических приборов, что мигали тусклыми огоньками. По краям зала стояли столы с микроскопами, голографическими проекторами и устройствами для калибровки навигационных модулей.

Но больше никого.

Она прошла мимо нескольких кабинетов. Первый был пуст, во втором витал сложный аромат: смесь запахов человеческого пота, нагретого металла, эфирных масел и чего‑то морского, будто здесь только что вскрыли раковину гигантского моллюска.

Она прислушалась к звукам инструментов, которые привели её к нужному месту. Из-под небольшого транспортного средства, похожего на мотоцикл с крыльями летающей рыбы по бокам, виднелись сапоги в кожаных чехлах. Айолин небрежно прислонилась к столу рядом, на котором лежали инструменты, и деликатно откашлялась.

Он замер, отложил инструменты и выкатился на подложке из‑под транспорта. На нём был рабочий комбинезон цвета синей волны с множеством карманов, на груди пятна, похожие на масляные разводы, но с перламутровым отливом. Он поднял защитные очки с поляризационными линзами, обнажив усталое, но знакомое лицо.

— Айолин? — его голос дрогнул от удивления.

— Привет, Мако, — улыбнулась она.

— Ты... вернулась, — он застыл, похлопав глазами, словно пытаясь отогнать видение. А затем шустро зашевелился.

Выбрался из‑под аппарата, отряхнул стружку с комбинезона, пытаясь придать ему хоть какой‑то опрятный вид. Неловко замер, не решаясь подойти, а потом отвесил короткий, почти небрежный полупоклон.

— Ваше высочество… ну, то есть Айолин, — выпалил он, тут же поморщившись от собственной неуклюжести.

— Это ни к чему, — остановила она, выставив руки.

— Так, стоп, не подходи! — быстро перебил он, отступая назад. — Тут сейчас всё в смазке и пыли. Тебе ко мне прикасаться точно нельзя — и не потому что этикет… — он истерично усмехнулся, и усмешка вышла совсем не весёлой. — Хотя и это тоже. А потому что потом оттираться неделю будешь.

Он бросил на мгновение смущенный взгляд и продолжил усердно оттирать руки тряпкой, которая тут же впитывала грязь, меняя светлый цвет на тёмный.

— Так и знала, что найду тебя здесь, — сказала Айолин, вновь заняв небрежную позу и стараясь сбросить напряжение.

— Что неизменно на острове, так это мои привычки, — ответил он, поправляя лямку комбинезона. — Не люблю выходить, пока солнце ещё светит. В тени спокойнее. Да и работа спорится, когда никто не заглядывает через плечо каждые пять минут.

— Ты идёшь на праздник? — спросила она.

— Конечно иду. Просто хотел кое‑что доделать. Опять Тарикан придумает какую‑нибудь диковину, а мне потом мучайся, пытаясь эту идею воплотить… — он внимательно посмотрел на неё. — А ты зачем здесь? Неужто сама решила гайки крутить?

Айолин усмехнулась:

— Даже не думай. Мои руки для этого не созданы. Но зато я знаю, кто создан. — Она улыбнулась и протянула ему выключенный человеческий телефон. — Мне нужно, чтобы ты поработал над этим.

Мако уставился на телефон так, будто перед ним оказался не гаджет, а ключ от давно запертой двери. Его глаза расширились, брови взлетели вверх, а потом на лице проступила та самая мальчишеская радость, которую он обычно прятал за ворчливостью.

— Это… серьёзно? — выдохнул он, крутя телефон в руках, будто взвешивая пластик и металл. — И что конкретно?

— Хочу, чтобы ты настроил связь. Чтобы я могла безопасно звонить с него на территории острова.

— Зачем тебе? — он прищурился.

— Не могу сказать.

Мако внимательно осмотрел её, словно видел не в платье, а в форме Вакари — в коричневой форме шпиона с бронзовой отделкой, и прищёлкнул языком.

— Амо не знает, да? — огорченно протянул он.

— Нет, не знает. И будет хорошо, если это останется только между нами.

Он покосился на неё.

— Брось, Мако, я не собираюсь устраивать революцию, — прочитала его мысли Айолин. — Всего один звонок, обещаю.

Мако хмурился ещё несколько секунд, затем вздохнул:

— Ладно, но лишь потому, что рад, что ты вернулась. Считай, что это мой подарок на Ночь Тотемов.

— Спасибо, — облегчённо улыбнулась Айолин.

— Пойдём в мой кабинет, — он махнул рукой.

Они направились вглубь лаборатории. Кабинет Мако находился в дальнем углу. Когда он вошёл, свет автоматически включился, реагируя на движение.

— Как дела на материке? — спросил Мако, подключая телефон к компьютеру и вставляя провод в специальный разъём. — Всё так же шумно и суетливо?

— Да, — Айолин отвечала немного отстранённо, осматривая помещение.

Кабинет был полон необычных вещей: макеты биомеханических устройств, модели ДНК с вплетёнными металлическими нитями. На стене висела схема симбиотического двигателя, из сочетания живых тканей и микрочипов.

— Помнишь, как мы в детстве сидели за книжками? — Мако начал печатать на клавиатуре, параллельно говоря. — Встречались в библиотеке после занятий по прикладной механике. Мы тогда пытались придумать, как улучшить летательный аппарат для зачёта.

— Да, — улыбнулась Айолин, вспоминая. — И ты сказал, что крылья должны быть не жёсткими, а гибкими, как плавники манты. Ты ещё чертил схему прямо на полях учебника, пока библиотекарь не шикнул на нас.

— Именно! — он усмехнулся, — А ты тогда взяла лист бумаги, сложила его в какой-то немыслимый оригами‑механизм и заявляла, что если сделать вот так, крыло будет само подстраиваться под поток. Я тогда подумал: «Ну вот, опять она всё перевернёт с ног на голову».

Айолин тихо рассмеялась:

— Тогда я и поняла, что Академия — не моё, — сказала она, прошелестев страницами толстой книги по аэродинамике.

Статус принцессы требовал, чтобы она разбиралась во всех этих механизмах, знала, как устроены двигатели и как читать схемы симбиоза, но за всеми этими словами она видела просто огромную стену, отделющую её от того, что ей действительно дорого.

— Ну, без твоей безумной складки ничего бы не вышло. Я только придал ей форму, а душу ты в неё вложила, — сказал Мако, — Честно сказать, я был уверен, что ты выберешь землевладение. С твоей способностью чувствовать землю, с твоим интересом к истории и ко всему живому...

«И с её наследием трёх кровей, »- не озвучил он.

Айолин чуть наклонила голову, соглашаясь.

В каком‑то смысле так и вышло. Только не как землевладелица, а как шпион Вакари. Путь эколога в их рядах казался самым правильным: следить за безопасностью острова с материка, зная, как легко человечество готово уничтожить всё живое ради выгоды и понимая: если не вмешаться, однажды этот яд доберётся и до их берега.

— Но знаешь… — Мако поднял взгляд, на мгновение перестав печатать, — Признаюсь, коричневый тебе больше идёт.

Не бархат и золото. Простая ткань, тёплый оттенок земли, в нём она выглядела как человек, а не как герб на стене.

Принцесса кивнула, и кажется, в её лице было столько благодарности, что Мако поспешно вернулся к экрану, будто смутившись собственной откровенности. Но уголки его губ всё равно чуть приподнялись. Ему нравилось, что она доверила ему эту задачу. Об этом свидетельствовал и тёплый, живой, пряный аромат исходящий от него, словно от нагретой солнцем древесины, смешанной с каплей цитрусовой цедры. Так пах Мако, когда ему было по-настоящему интересно, когда в нём загоралось это тихое, упрямое любопытство, пусть даже он пока не знал всех её причин.

Её взгляд зацепился за полку с макетами. Среди высокотехнологичных моделей — биомеханических дронов, симбиотических генераторов, летательных аппаратов с крыльями‑мембранами, стоял странный предмет: обычная серая человеческая бомба. Гладкая, без опознавательных знаков, но безошибочно узнаваемая.

— Что это? — её голос прозвучал резче ожидаемого.

Мако потёр затылок, избегая её взгляда:

— Давняя разработка…

— И для чего же она? Очень похоже на бомбу. Человеческую бомбу.

— Так и есть, — он вздохнул. — Когда барьер стал рушиться, Амо понял, что полагаться на одну силу Макуа нецелесообразно.

Он подошёл к полке, осторожно снял макет бомбы и поставил на стол.

— Мы начали разрабатывать способы защиты острова иными методами. Видишь ли, эта оболочка - точная копия человеческой технологии. Но внутренность усовершенствована. Никакого радиационного распада, никаких токсичных выбросов. С нынешними человеческими технологиями они никогда не узнают разницы. Это наш запасной план: если люди узнают об острове, мы сможем дать отпор, не раскрывая силы Айкару.

— Ты знал об этом с самого начала?

Мако чуть поморщился, словно от неприятного вкуса:

— Знал. И не горжусь этим. Но когда речь идёт о выживании… приходится делать то, что раньше казалось немыслимым.

Айолин опустила взгляд, будто хотела спрятаться от этой правды. Пальцы её, почти без её воли, потянулись к стопке бумаг на краю стола, словно прикосновение к привычным чертежам могло вернуть ей почву под ногами. Она начала листать, и на полупрозрачном пергаменте, просвечивающем, как морская вода на мелководье, проступали наброски разных конструкций. Здесь и компактный электрогенератор на вибраниумных ячейках, и модуль управления микроклиматом для прибрежных полей, и даже неуклюжий аппарат для опреснения воды с ручным приводом, который инженеры в шутку прозвали «китом» из‑за его округлых боков...

Она произвольно захватила больше листов и её взгляду предстало строение энергетической панели: ядро из прессованного металла, лучи-распределители, антенны в форме лепестков, обод из застывшей лавы. Линии на схеме сплетались в строгий узор и она мгновенно прочла логику целого: не одна конструкция, а звено цепи, часть невидимого щита, что должен опоясать остров.

Она провела пальцем по одной из линий, обозначавших константы:

— А этот… новый барьер. Ты тоже участвовал в его разработке?

Мако кивнул, проследив за её действиями.

— Да. Тогда была задействована целая команда: инженеры из прибрежных кланов, мастера по кристаллическим решёткам, даже пара техников, что раньше работали на материке. Много людей, — заключил Мако, — Многое из того, что в итоге сработало, пошло из заметок о технологиях Ваканды. Так что, в этом есть и твоя заслуга.

Айолин постаралась не морщиться от воспоминаний, но они всё равно царапали изнутри, цеплялись за края мыслей, не давая просто кивнуть и принять похвалу. Они вместе с отцом и парой стражей прилетали в Ваканду как было положено по договору, скреплявшему союз её народа с королевством Т’Чаллы. Формально это называлось дипломатическим визитом, но все знали: речь шла о будущем, о наследниках, о том, чтобы два великих народа стали ближе, чем просто союзники.

И пока остальные занимались политическими вопросами, утрясали формулировки договоров и спорили о протоколах, они с Т’Чаллой много гуляли. Для неё, как для наследницы, в Ваканде открывались пути куда глубже, чем для прочих гостей.

Бирнин Зана — столица закрытой ото всех Ваканды — рвала с громким треском все привычные шаблоны о бедной аграрной стране. И Айолин впитывала этот мир жадно, будто боялась, что он рассеется, как сон. Видела, как над плато буднично проносятся квинджеты, так привычно, словно это были просто птицы, и никто из прохожих даже не поднимал головы. Замирала у панелей, где из мельчайших песчинок вибраниума складывались мерцающие голографические схемы. Стояла, замерев, у смотровой площадки, откуда сквозь прозрачное стекло виднелись синие ленты вибраниумовых жил под горой Башенга. Этот новый мир, скрытый от остального человечества, стал для неё первым настоящим миром людей. Не картинкой на экране, не строчкой в учебнике, а чем‑то живым, осязаемым, дышащим.

Она делилась с отцом своими впечатлениями, рисовала по памяти в блокноте то, что поразило до глубины души: изгибы улиц, ритм движения транспорта. Делилась без задней мысли, с той открытой радостью, с какой ребёнок рассказывает о чудесах. Пока однажды в Академии ей на глаза не попали копии её блокнота, где на полях её наивных зарисовок были аккуратные пометки учёных, технические выкладки, расчёты пропорций, схемы. Её искренность разобрали на чертежи, её восторг превратили в данные. В груди тогда будто что‑то оборвалось. Холодное, горькое чувство, от которого хотелось зажмуриться и стереть из памяти все эти прогулки.

Быть может, Т’Чалла и был прав, когда сказал ей, что она — лишь инструмент в руках своего отца.

Но теперь, оглядываясь назад, она начинала видеть — барьер слабел, маги истощались, а Ваканда не собиралась делиться вибраниумом. Отец искал любую возможность защитить остров. И её наблюдения, её зарисовки, её рассказы стали такой опорой.

— А Талоканцы… — произнесла она осторожно, не поднимая глаз от чертежей. — Они же живут под водой. Они тоже участвовали в разработке? Или хотя бы консультировали? Я смотрю на эти резонаторы, на то, как здесь распределены энергетические узлы, и мне кажется… будто в этом есть что‑то от их подхода.

— Ты права, — он улыбнулся с некой гордостью, — Несколько мастеров из Талокана прибыли на остров, когда мы поняли, что вибраниум в чистом виде не справляется с нагрузками от приливных волн и глубинного давления. Мы хотели спрятать ядро щита под дном: так остров был бы защищён со всех сторон, а самое важное — в самом труднодоступном месте. Замысел был простой, а исполнение… оказалось сплошной морокой. Мы пробовали утолщать панели, ставить дополнительные опоры, гасить вибрации — каждый новый вариант тянул за собой ещё десяток проблем. Казалось, океан просто смеётся над нашими расчётами. Да и тем более... — он почесал затылок, — Задача была в том, чтобы освободить Сарнов от контроля над барьером, им и так работы хватало на первом рубеже.

Мако откашлялся, словно пытался не просто прочистить горло, но и мысли:

— На суше работа поля ясна, а приливные волны и глубинное давление — это не ветер, который можно переждать. Это постоянный тяжёлый ритм, который давит на всю конструкцию. Если бы мы оставили всё как есть, эти колебания рано или поздно просто вырвали бы щит с корнем. А у талоканцев в этом плане было два козыря. Во-впервых, они знали, как заставить силовое поле работать в воде, а не воевать с ней. А во‑вторых, им вообще не нужно было никакого оборудования, чтобы трудиться на дне. Никаких платформ, никаких скафандров, никаких воздушных карманов. Пока мы собирали технику, спускали её, искали говорящих с океаном, и ждали, пока они осушат местность, те просто уходили под воду и делали своё дело. Для них глубина это дом. Им не нужны машины, чтобы дышать и работать там, где мы бы долго не продержались.

— Отсюда эти резонаторы... — задумалась Айолин.

— Именно, — Мако хитро улыбнулся и приложил палец к виску, словно напоминая великую мудрость. — Не жесткая конструкция, а плавники манты! Силовое поле здесь подвижно. Оно слегка смещаются под напором силы, как одеяло, если кинуть в него камень: оно прогибается, принимает удар, а потом возвращается в исходное положение, отдавая часть своей кинетической энергии океану. Тут океан — как подушка.

— Интересно, — проговорила Айолин, чуть склонив голову. — Значит, тебе понравилось работать с ними?

Мако на мгновение уткнулся в компьютер, но, поймав на себе взгляд Айолин, тут же покраснел.

— Да! — выпалил он не раздумывая, но тут же испугался собственных слов и замахал руками. — Нет! То есть… — он рассмеялся, приподнимая руки в знак капитуляции. — У тебя просто на лице написано, что я ответил что-то не то. Я отвлёкся на цифры!

Айолин едва заметно приподняла бровь, и этого хватило, чтобы Мако сдался окончательно.

— Были свои трудности. Языковой барьер, разность взглядов на науку, они вообще всё видят иначе. Нам было непросто друг друга понять. Но мы сработались. И они столько нам помогли, что было бы глупо делать вид, будто ничего не было — пока мы возились с панелями, воины Талокана держали периметр снаружи.

«Именно для этого им и нужен был остров — как военный лагерь: чтобы не терять время. Ждать подкрепление из Талокана — значит рисковать часами. А тут они были на месте, готовые встретить угрозу, пока они возились с настройками и панелями».

В воздух прыснул знакомый аромат кислых ягод и Айолин приподняла бровь:

— Ты что, их боишься?

— Нет! — он звучно выдохнул, будто сбрасывая с себя нелепость этого предположения. — Ну, точнее…

— Мако!

— Они странные… Ну, просто… не такие, как мы. И ходят с копьями.

— Наша стража тоже ходит с копьями, — сложила руки перед грудью Айолин.

— Ну, значит, я боюсь копий! — буркнул он и тут же сам рассмеялся над собственной нелепостью, но смех вышел натянутым.

В комнате повисла неловкая тишина, и Айолин вдруг наклонилась чуть вперёд, будто хотела поймать его взгляд.

— Ты боишься их правителя — Кукулькана?

Мако поджал губы, а затем снова уткнулся в монитор. Пальцы путались, каждый раз, когда он улавливал на себе взгляд принцессы, который следил за ним, словно взгляд пумы из засады.

— Нет, — твердо ответил он. А затем покачал головой с одного плеча на другое, будто взвешивая свои слова на весах, — Может быть. Разве я не стану бояться того, кто называет себя именем ацтекского божества? Я видел его всего пару раз. Да и то так, мельком, на собраниях. Он… будто из другого мира. Не просто воин или правитель, а сами духи в человеческом облике.

Он нахмурился, замолчал, подбирая слова, чтобы не звучать как мальчишка, который боится теней.

— А может, я просто боюсь всех, кто носит мантию. Твоего отца я тоже боюсь. Он смотрит так, будто сразу видит, где у тебя трещинки, где ты не додумал, где ошибся ещё до того, как начал действовать. Когда ты столько лет просто чертишь схемы и считаешь нагрузки, а потом вдруг понимаешь, что всё это — капля в море перед тем, что решают такие люди… становится не по себе.

Айолин наконец отстранилась, насильно расслабив плечи, и кивнула — не как принцесса, которой положено всё понимать, а как человек, который сам не раз чувствовал этот холодок под рёбрами.

— Понимаю, — тихо сказала она. И в этом слове не было ни снисхождения, ни попытки утешить. Просто признание: да, это страшно, и да, это нормально.

— Но знаешь, — Мако кивнул в сторону бумаг, что лежали под рукой Айолин и его подбородок горделиво вздернулся, — Честно говоря, это лучшее, что у нас есть. Ваканда дала нам представление, Талокан — материал и принцип, а наши инженеры… они сшили это в одно целое. Быть может, и нам удастся в конце концов стать одним целым, — проговорил он уже тише, и его взгляд упал на зону над ее сердцем, куда наносят брачное тату. — Не только щит. А мы сами.

Айолин застыла; казалось, вся кровь прилила к щекам.

Но комнату прорезал лёгкий звонок, сигнализирующий о том, что операция по перенастройке телефона закончена. Она выдохнула — будто только сейчас осознала, что всё это время задерживала дыхание.

— Ну, вот и всё, — Мако отсоединил телефон и протянул Айолин, но не отдал сразу. Их взгляды пересеклись.

— Не влезай в неприятности, — сказал он серьёзно не отпуская руку.

— Обещаю быть осторожной, — ответила она, чуть улыбнувшись, — И… спасибо, что доверяешь мне.

— Я доверяю той девочке, что во время практик по духоведению полезла на Птичий мыс к гнезду фрегата, хотя все кричали ей не лезть. Мы тогда как раз учились слышать ветер, а ты тайком сбежала к обрыву, пока все были заняты. Все знают, к фрегатам лучше не подходить: это птицы с норовом, дикие и резкие. Даже Ягуаров не терпят, когда дело касается выводка — несговорчивые заразы. Но ты всё равно полезла. Не потому что не боялась. Я видел: ты тряслась так, что пальцы не гнулись, а зубы стучали от холода ветра и волн. А потому что не могла смотреть, как этот птенец, ещё с пухом на крыльях, бьётся о камни, а ветер тащит его к самому краю.

Айолин опустила глаза, пряча неловкость, будто ей было стыдно, что из её простого «не могла уйти» сделали целую легенду.

— Каждый бы так сделал, — буркнула она, будто пыталась сбросить с плеч эту тяжесть похвалы.

— Нет, не каждый, — ответил он серьëзно, — Многие бы сказали, что это риск для ритма, что нельзя вмешиваться в волю стихий... Многие бы стояли и смотрели, повторяя правила, пока птенец не исчез бы в волнах. А ты не стала. Ты шагнула туда, где страшно, и сделала то, что считала правильным, — он чуть подался вперед и в его голосе было больше, чем просто воспоминание, в нём была опора. — Той девочке я доверяю. Ты же всё та же Айолин? Та, что слышит не только ветер, но и тот тихий писк, который он пытается заглушить?

— Да, — сказала она уже твёрже, и пальцы крепко сжали телефон в руке. — И я не подведу.