Рифы и короны (гет)

В далёкие времена, когда мир ещё хранил дыхание первозданных богов, а земля была юной и щедрой, в сердце будущих джунглей Южной Америки жили три народа. Каждый из них нёс в себе крупицу древней мудрости:

Тумаканцы, дети Ягуара, обитали в западных предгорьях джунглей и верили в силу плоти и когтей. Их тотемы — ягуар (сила и скрытность), квебрахо (древо жизни), гарпия (зоркость) — напоминали: истинная мощь рождается в тишине и единении с природой.

Имеруа, шепчущие с ветром, укрывались в высокогорных долинах, окутанных туманами. Их голоса сплетались с завыванием ураганов, а заклинания, похожие на свист ветра, пробуждали дремлющие силы земли. Они знали язык трав, могли услышать шаги чужака за многие лиги, вызвать кратковременный вихрь или успокоить бурю. Их тотемы — удав‑душитель (терпение и неумолимая сила), альстрёмерия (связь с землёй), кетцаль (посредник между мирами) — учили: сила течёт, как ветер, и лишь тот, кто слышит её ритм, владеет ею.

Анари, певцы звёзд, жили на равнинах, где озёра отражали небесные светила, а кипарисы‑великаны стояли, словно стражи. Их глаза мерцали золотым светом — наследием «золотой воды» из священного озера Парарима, настойки из светящихся водорослей, открывающей врата видения. Жрецы, прозванные Сомнамбулами, впадали в глубокий транс, чтобы говорить с небесами и читать знаки судьбы. Они фиксировали циклы звёзд, зная будущее. Их тотемы — лунный филин (прозрение), кипарис (долголетие) и жук‑светляк (свет во тьме), гласили: в самой глубокой тьме живёт свет, в самом хрупком существе таится сила, а в самом долгом пути хранится надежда

Годы текли, подобно рекам, но вместо слияния три народа строили стены недоверия. Тумаканцы считали Имеруа слабыми мечтателями, Имеруа видели в Анари оторванных от земли фантазёров, а Анари упрекали Тумаканцев в слепой жестокости. Земля стонала под тяжестью их раздора, и никто не знал, сколько ещё продлится эта вражда.

Но однажды звёзды на небесном своде сложились в знак великой беды. Из рядов Анари вышла жрица Золотая Чальа. Её лицо скрывала маска из перьев кетцаля, а в руках она держала каплю «золотой воды», мерцающей, как далёкая звезда.

«Слушайте, дети земли! Чужие идут. Их сердца холодны, как камни, их глаза не видят леса, а уши не слышат песни ветра. Если вы не станете единым древом, вас срубят поодиночке».

Три народа, что веками враждовали из-за охотничьих угодий, несмотря на живущее в их сердцах недоверие, в страхе перед грядущим, шагнули вслед за жрицей. Она повела их через дремучие леса по пути, указанным Иририкан — совой-ведением, туда, где корни Древа пронзали саму суть бытия.

У подножия Древа Имири собрались три вождя: Элхан, друид Тумаканцев, умевший говорить с животными; Те Похити, шаманка Имеруа, в волосах которой шелестела кожа удава; Чальа, жрица Анари, чьё лицо скрывали перья кетцаля. Они совершили великий ритуал: сожгли перья кетцаля, кожу удава и клок шерсти ягуара — символы прежней розни, превратив их в дым, уносящий старые обиды; выпили сок Древа — вязкий изумрудный, светящийся в темноте, словно звёздная пыль, соединяя свои души с духом древнего исполина; увидели, как тени их тотемов — ягуар, змея, филин — слились в единый образ: трёхлистый цветок древа, символ нового единства.

И тогда Тумаканцы обрели способность перенимать силу своих тотемов хранителей. Их воля стала твёрдой как камень, навыки как у диких животных, а храбрость — примером для всех. Имеруа получили власть над стихиями — могли вызвать бурю, усмирить ураган, исцелить землю одним словом. Их мудрость и ловкость стала подобна природе змей — глубокой и проницательной. Анари усилили связь со снами и звёздами — их золотой взгляд стал ярче, а мысли — всепроникающими, как влага. Филин наделил своего избранника знаниями, что они черпали из лунного света и снов. Так родился народ Айкару — «Дети Трёх Крон», объединённые общей судьбой и общей силой.

В те дни земля цвела, а народ жил в гармонии.

Так, постепенно, потомки и позабыли, для чего объединились.

Это продолжалось до тех пор, пока на их земли не пришли предсказанные предками чужеземцы — Кхадимы — народ без богов, с мечами из чёрного железа; жезлами, извергающими пламя и ревущими зверями, пожирающими деревья. Они рубили леса, не слыша криков духов, обитающих в ветвях; резали землю, словно плоть, высасывая из неё всю жизненную силу. Так появились пустоты — места, где трава гнила под ногами, деревья умирали, а люди теряли силы, едва ступив на проклятую землю. Листья Древа Имири начали сохнуть, корни — гнить, а пульс Земли — слабеть.

Вождь Гарма, потомок Элхана, поднял народ на борьбу. Айкару сражались, используя дары своих тотемов: Тумаканцы устраивали засады, сливаясь с тенью, нападая бесшумно, как ягуары; Имеруа вызывали ураганы, смывавшие крепости чужаков, и исцеляли раненых, используя силу трав; Анари направляли видения, предупреждая об атаках, и валили наземь врагов одним прикосновением, сжигая дух врагов изнутри.

Айкару пытались остановить их. Но Кхадимы оказались сильны и жестоки. Они обнаружили, что сердце их силы — Древо Имири и уничтожили святилище.

Народ впал в отчаяние, потеряв связь со своими предками. Тогда Анари увидели путь к острову Иц-Тлалли. Чтобы защитить народ, три вождя — потомок Элхана, Те Похити и Чальи — стали новыми тотемами, пожертвовав жизнью. Их тела растворились в воздухе, а души слились с духом острова, пробудив «Сердце Иц-Тлалли» и погрузив тот в вечный шторм, скрывшись от глаз чужеземцев.

Немногие тогда смогли сбежать и доплыть до места. Кто-то остался на родной земле, защищая кровь, которая должна была спастись. А некоторые, все же, преодолев вечный шторм, смогли добраться до земли, что прозвали своим новым домом. Иц-Тлалли — каменная земля. Там, в глубине океана, вдали от жадных глаз Кхадимов, дети трёх крон начали новую жизнь. Шторм стал не только вечным напоминанием о том, что случилось с ними в ту ночь, когда пришли враги, щитом, но и испытанием для тех, кто готов встретить будущее.

Так гласит сказание. Так помнят Айкару.

Нью‑Йорк не спал.

Огни Таймс‑сквер дробились в мокром асфальте, небоскрёбы пронзали низкое ноябрьское небо, а где‑то внизу, в лабиринте переулков, Рейна Форест проверяла снаряжение.

Она стояла перед зеркалом в квартире на Верхнем Вест‑Сайде. Внешне — обычный лофт девушки эко-активистки: стеллажи с книгами, стол, заваленный отчётами. Но в руках у неё было нечто, не вписывающееся ни в рамки модной индустрии, ни в каталоги передовых технокомпаний.

Костюм.

Он был живым.

Ткань не поддавалась классификации: не натуральная, не синтетическая. Что‑то среднее между кожей и углеродным волокном — эластичная, дышащая, чутко реагирующая на малейшие импульсы организма.

На поверхности были мелкие, едва заметные узоры, напоминающие чешуйки кожи. При внимательном взгляде переливались, как крыло бабочки.

Это вам не для селфи в соцсетях. Костюм — её личный щит. Не просто защищает, а подстраивается: держит нужную температуру, усиливает физические особенности, становится её неотъемлемой частью, как вторая кожа.

Маска лежала на ладони — тонкая, почти невесомая. Она облегала половину лица, оставляя открытыми только губы и была продолжением костюма.

Рейна поднесла маску к лицу. В зеркале отражалась лишь тень на фоне ночного города — глаза, горящие сосредоточенным светом, и контур губ, сжатых в решительной гримасе.

«Нима»— мысленно повторила она.

«Дух». Так сокращённо звучит на языках коренных жителей Америки.

Это имя родилось в тот вечер, когда город впервые увидел её.

Она появилась на крыше полуразрушенного здания — силуэт в вихре дождя, окружённый мягким сиянием. Из её ладоней лился приглушённый изумрудный свет, тёмный костюм, отливающий зелено-синим, сливался с этим светом, превращая её в часть сумеречной погоды.

Она услышала это имя в новостях:

«Вчера здесь был не просто ураган — это был апокалипсис в центре города! Ветер срывал крыши, как бумажные листы, волны высотой с трёхэтажный дом бились о набережную, грозя снести всё на своём пути. Эвакуация шла полным ходом, но многие оказались заблокированы… Но сегодня все в основном обсуждают не разрушения, а то, что появилась внезапно ночью».

На экране появляются свидетельства очевидцев, снятые на следующий день. В голубом небе светит яркое солнце, а на фоне разрушенные улицы.

Очевидец 1. Я сидел в доме, думал, что крыша сейчас рухнет. И тут… свет. Сначала подумал, что это молния или что-то с электричеством случилось. Но нет. Смотрю, а на крыше стоит она. Ветер деревья ломает, а она стоит как вкопанная, даже не шелохнётся.

Очевидец 2. Я был на набережной, когда вдруг пришла волна. Огромная, чёрная. Я подумал, что всё, конец, но тут... вспышка. Зелёные ленты проскочили прямо под моими ногами, и волна замерла в воздухе, как будто её кто-то остановил. Потом она медленно опустилась, и всё вернулось в норму. Я посмотрел в сторону вспышки и увидел фигуру, окружённую сиянием.

Очевидец 3. У нас трое детей. Мы тогда прятались в подвале. Я не видела её, но чувствовала её присутствие. Словно дрожь внутри... Но какие бы ни были её мотивы, я бесконечно благодарна! Спасибо... спасибо!

В соцсетях множились видео с шаманкой. В комментариях разрастались споры о том, кто она, откуда и представляет ли угрозу. А поклонники супергероев выкладывали арты силуэта в зелёном свете, подпись — «Нима».

Рейна смотрела повтор этого репортажа в своей тогда небольшой квартире в прибрежном городке на Юкатане. Маска покоилась в её руках. Она провела пальцем по узорам на ткани — те отозвались лёгким теплом.

«Нима», — снова повторила она.

Сегодня она вновь надела маску. Проверила пояс с инструментами — не оружием, нет, но вещами, способными выручить там, где бессильны законы.

* * *

Шесть месяцев назад всё было иначе.

Рейна сидела в просторном офисе НКО «The Voice of Planet» на Манхэттене. За окном неспешно проплывали облака, отражаясь в стеклянных фасадах соседних зданий. Но ей было не до пейзажа. На столе громоздились папки, мониторы мерцали графиками, а поверх всего — фотографии мутных рек Танзании. Рядом лежали распечатки жалоб местных жителей: «Рыба дохнет. Дети болеют. Вода пахнет чем‑то противным».

Тогда она ещё верила в систему.

К ней в офис вошла коллега, по совместительству, лучшая подруга — Эрика Вейл. Она опустила ноутбук на её стол.

— Пробы из Рухуху показывают превышение тяжёлых металлов в семнадцать раз, — Она ткнула пальцем в экран, увеличивая фрагмент графика. — Но самое странное… вот. Эти изотопы. Они не соответствуют ни одному известному загрязнителю.

Коллега по делу Рейны, Кайл, нахмурился, вглядываясь в данные:

— Похоже на вибраниум, но… это невозможно. Он не встречается в свободном виде, да и... не в таком колличестве.

Рейна выдохнула. Карандаш едва слышно хрустнул в её руке. Взгляд был прикован к карте Африки.

— А если его выделяют? — она провела пальцем по карте, останавливаясь на точке выше по течению Рухуху, — Смотрите: заброшенная шахта. А рядом — новый объект «Nexus Mining». Они зашли туда почти год назад под предлогом «георазведки». Но лицензии у них — на редкоземельные металлы.

Эрика сверилась с документами:

— Их анализы показывают следы высокотемпературных реакций. И уровень радиации в притоках вырос на сорок процентов за три месяца. А ещё… — она открыла спутниковые снимки, — эти резервуары. Их нет в проектной документации. И новая дорога к берегу. Зачем, если шахта в горах?

— Потому что они не собираются вывозить руду, — тихо сказала Рейна. — Они её перерабатывают прямо там. А отходы…

— Сбрасывают в реку, — закончила Эрика. — И никто не проверяет.

Они опубликовали отчёт. Через неделю «Nexus Mining» подал на них в суд — «за панику и ущерб репутации». Адвокаты компании приложили «независимые экспертизы»: «Загрязнение — естественный процесс. Изотопы — результат распада минералов. Нет причин для беспокойства».

Власти отмахнулись: «Нет доказательств. Лицензия действует».

Кому дело до тех, кто на задворках мира?

Рейна ходила по кабинетам, писала запросы, устраивала пресс‑конференции. В ответ — вежливые улыбки и фразы: «Мы изучаем вопрос», «Нужно дополнительное расследование».

В конце концов директор НКО вызвал Рейну к себе. Он сидел за массивным столом, сложив руки в замок, и смотрел на неё с усталой твёрдостью.

— Хватит, Рейна. Они задушат нас исками. Мы не можем бесконечно воевать с корпорацией, у которой карманы глубже океана. Передай дело.

Она промолчала, лишь сжала губы.

«Передай дело».

В голове уже назрел план — не открытый бой, а точный удар в нужную точку. И она знала, кому доверить этот инструмент.

После месяца тщательных исследований первую костяшку домино привели в движение.

Сначала раздался голос бывшего инженера компании «Nexus», уволенного за «превышение полномочий». Его интервью, подкреплённое документами, нашло отклик в небольшом издании, а затем стремительно разлетелось по социальным сетям. Вскоре к нему присоединились местные жители: рыбаки, чьи уловы сократились до трети, врачи, отмечающие тревожный рост заболеваний, и учителя, которые выводили школьников на мирные демонстрации. Фотографии реки обрели крылья и разлетелись по всем странам, вызывая волну сочувствия и негодования.

Протесты стали массовыми. История вышла на федеральный уровень — и тут сработало то самое «домино»: один из сенаторов, ранее получавший пожертвования от «Nexus», внезапно заявил о «необходимости независимого расследования». За ним последовали другие.

И наконец система дрогнула.

Суд признал факт нарушения экологических норм. «Nexus Mining» обязали выплатить штраф в размере двадцати пяти миллионов долларов и провести независимую проверку с участием международных экспертов, преостонавливая работу компании на год.

Газеты ликовали: «Экологическая угроза нейтрализована!», «Nexus идёт на уступки!».

Но через три месяца после «победы» Рейна получила тревожные вести: уровень тяжёлых металлов в реке снизился, но оставался выше нормы. Союзник из Африки сообщил о ночных грузовиках от шахты к побережью.

Однажды ночью, разбирая архивы от «Nexus», Рейна наткнулась на документ двадцатилетней давности — доклад о геологической разведке. Там упоминались «необычные минералогические аномалии» в районе Рухуху. И подпись:

«Предварительная оценка указывает на возможное присутствие металлов с высокой энергетической плотностью».

Её сердце сжалось.

Вибраниум.

Он принадлежал стране, которая Рейне была небезразлична. Стране, чьи интересы она когда-то должна была поставить выше собственных. И сейчас данные документы были наглой провокацией.

Крайней точкой в деле стало сообщение друзей, занимающихся окениалогическим делом:

«Рейна, ситуация критическая. Компания «Horizons» собирается ставить ещё одну платформу — на этот раз у Доминиканской Республики. Мы провели моделирование: если начнётся утечка, токсичные отходы разнесутся на сотни миль за считанные часы. Это будет экологическая катастрофа. Мы пытаемся собрать доказательства, но нас явно пытаются остановить…»

Тогда Рейна поняла, это не совпадение.

* * *

Она вышла на улицу в тёмном костюме. Ветер трепал бахрому на поясе и груди, но она не замечала холода. Цель — штаб‑квартира «Nexus Mining» на Уолл‑стрит. Официально — компания по добыче редкоземельных металлов. Неофициально…

«Они продают вибраниум на чёрный рынок», — думала она, вспоминая документы, которые удалось добыть тайно: строчки в накладных: «V‑сырец», счета за транспортировку в порт Момбасы и упоминания некоего торговца, связанного с офшорными счетами.

Но главный приз — ноутбук директора Дрейка Ворена. Если взломать его почту...

Она остановилась перед зеркальным фасадом здания. В отражении её решительное лицо, сжатые кулаки. Где‑то там, за этими стёклами, люди, которые убивают реки, отравляют океан и прячут правду за юридическими формулировками и вооружённой охраной.

Рейна достала из кармана перчатки. И шагнула к входу.

Охранники у входа в здание «Nexus» даже не взглянули на девушку. Она прошла через открытую дверь под невидимой пелиной, миновав две вышедших фигуры, и поднялась на 27‑й этаж.

В лифт она вошла вместе с группой сотрудников, также незаметная. Костюм отреагировал мгновенно: ткань слегка изменила оттенок, подстраиваясь под новую температуру.

На этаже — тишина. Камеры слежения моргнули, когда она активировала мини‑глушилку: микрочипы в её перчатках излучали волны, сбивающие алгоритмы распознавания.

Кабинет Ворена пах кожей и дорогим виски. На столе было фото семьи, рядом сейф с биометрическим замком. Рейна улыбнулась: «Слишком просто».

Она достала сканер, провела им над бокалом на столе. Три секунды — и устройство скопировало отпечаток пальца Ворена. Ещё пять — и сейф открылся.

Внутри ноутбук. И стопка документов с пометкой «Для аукциона».

Она уже подключала к ноутбуку свой модуль взлома, когда уловила звук.

Лёгкий щелчок.

Лифт в конце коридора.

Кто‑то шёл.

Её слух — обострённый, почти звериный, различил шаги: один человек, медленный, уверенный.

Ворен.

Дверь открылась. Ворен небрежно вошёл. Его взгляд скользнул по столу, по открытому сейфу, по ноутбуку. Человеческие глаза, накрытые густыми бровями, сощурились, пытаясь что‑то рассмотреть в темноте кабинета, мягко подсвечиваемом огнями города из окна.

— Кто здесь?

Он потянулся к телефону.

Рейна не стала ждать.

Воздушный удар — и телефон вылетает из рук. Описав дугу в воздухе, падает на ковролин, наполнив воздух лёгким треском экрана и мелкими осколками, рассыпавшимися, как маленькие льдинки.

Среди удушающего запаха одеколона — резкого, с нотами ветивера и бергамота, явно призванного скрыть естественные запахи, — в воздух прыснул кислый аромат. Да, именно так пахнет страх: прокисшее молоко, оставленное на жаре.

Ворен коротко, судорожно вздохнул.

В этот момент кресло за массивным письменным столом медленно, с едва слышным скрипом развернулось.

— Дрейк Ворен… — сказала Рейна, и между её пальцев взвилась тонкая струйка зелёного дыма.

— Шаманка… — Ворен попытался усмехнуться, приземлив руки на пояс. В тусклом свете его ровные зубы сверкнули неестественно белой полосой. — Или как там тебя теперь величают? Всё гадал, когда же ты наконец явишься...

— Мог бы и весточку прислать, — Нима слегка наклонила голову, — Я бы пришла раньше.

— Так ты из‑за Танзании? — Ворен приподнял бровь, стараясь сохранить небрежный тон. — Насколько же распространяются твои мнимые владения? Или просто не можешь простить белым былые распри?

Нима не ответила. Её нога, закинутая на колено, мерно покачивалась.

Ворен резко махнул рукой, блеснув массивными кольцами на пальцах:

— Можешь идти, Покахонтас. Я все-равно закрываю это дело.

Нима пришурилась:

— Мои интересы простираются ровно настолько, насколько хватает длины твоих грязных рук и рук твоих приспешников.

— Ты́ сорвала сделку моего брата?

— Твой брат собирался уничтожить единственный лес в округе, — сказала она непоколебимо, — Пусть ищет другое место для своих бетонных джунглей.

— Там была техника на миллиарды долларов!

— Там жили лю́ди, которые добывали себе пропитание среди пустыни, — она слегка выпрямилась, расправив плечи, — Это их дом.

— Ты про этих дикарей? — усмехнулся Ворен.

— Ты называешь их дикарями, — сказала Нима почти безэмоционально, — а я называю их людьми. Людьми, которые живут на этой земле веками. Которые знают её лучше, чем ты свои счета в офшорах.

Ворен усмехнулся, но в глазах его мелькнуло беспокойство. Он медленно обошёл стол, стараясь держаться на расстоянии.

— Ты не понимаешь, с чем связываешься, — он налил себе скотч, — Это большие деньги. Большие интересы. Ты просто пешка в игре, где правила устанавливают другие.

— Это которые? — холодно улыбнулась Нима, — Сливать токсичные отходы в реки, травить целые поселения и... торговать минералами, которые не принадлежат тебе?

Ворен замер. Его пальцы сжались вокруг бокала, но он быстро взял себя в руки.

— Откуда у тебя вибраниум, Ворен? — склонила голову Нима.

— Вибраниум? — сделал глоток он, — Ты бредишь.

Нима встала и начала медленно обходить его, рассматривая мужчину в чёрном костюме, словно хищник добычу.

— Мы добываем редкоземельные металлы. Всё по лицензии.

— Твои лицензии просто бумажки, купленные за деньги, — остановилась она рядом с ним, — Я видела документы. «Вибраниум‑сырец». Счета за транспортировку в порт Момбасы...

Глаза Ворена холодно блеснули.

— Ты не представляешь, с кем имеешь дело. За мной стоят люди, которые не остановятся ни перед чем.

— Как и я, — тихо ответила Нима. — Я видела, как дети в Танзании болеют от воды, которую ты отравил. Я слышала, как рыбаки плачут, потому что их улов превратился в трупы. Ты думаешь, я отступлю?

— Что ты хочешь? Деньги? Я могу предложить тебе сумму, с которой твоя жизнь изменится.

— Мне не нужны твои деньги, — Нима шагнула к столу, её рука легла на ноутбук. — Мне нужна правда. Кто твой поставщик? Кто стоит за всем этим? Что за таинственный "торговец оружием".

Ворен закусил губу, опустил голову. Тяжело вздохнул — и резким движением запустил бокал с напитком в Рейну. Потом, как загнанный зверь, бросился к двери.

Нима изящно увернулась, лишь слегка повернув плечо. Бокал звякнул о стекло окна. Она удивлённо застыла, глядя на стремительно удаляющуюся фигуру Ворена.

Лёгкое движение кисти — и массивное кресло, стоящее у стены, с шорохом переместилось, перегородив выход. Ворен налетел на преграду, перевалившись за спинку кресла и упав на пол. Его фигура застыла в нелепой и беспомощной позе.

— Бежать бесполезно, Дрейк, — сказала она спокойно.

Зелёные ленты скользнули под кресло, подняли Ворена в воздух и шмякнули в кресло. Нима взяла стул на колёсиках, подкатила к нему.

Ворен выпрямился, задрал подбородок и одернул перекошенный пиджак.

— Давай поговорим откровенно, — продолжила Нима, присаживаясь, — У тебя есть выбор: рассказать всё сейчас или узнать, на что я действительно способна.

В подтверждение её слов за окном внезапно вспыхнули молнии, хотя небо оставалось ясным. Это была не природа — это была она, воплощение стихий, хозяйка бурь и ветров.

Ворен сглотнул. Воздух наполнился металлическим привкусом, словно кровь на раскаленном железе. Глаза Нимы блеснули.

— Кто поставляет тебе вибраниум? — ласково повторила она, но на этот раз в её голосе зазвучали низкие, вибрирующие ноты, заставляющие дрожать стёкла в рамах. — Говори.

Ворен сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Его взгляд метался по кабинету — от заблокированной двери до окон, за которыми плясали призрачные молнии.

— Ты… ты не понимаешь, с кем связываешься, — прошептал он.

Нима чуть склонила голову, её длинные, тёмные волосы, словно шёлковый занавес, мягко обрамляли лицо. В глазах девушки заиграли изумрудные волны, словно отражение далёкого океана, затерянного в глубине души.

— О, напротив. Я понимаю очень хорошо. Гораздо лучше, чем ты думаешь.

Она подняла руку. Воздух вокруг затрепетал, наполняясь едва уловимым гулом, зелёные ленты энергии, подобные живым щупальцам, медленно обвились вокруг запястья Ворена. Они не причиняли боли, но лишали последней иллюзии свободы.

— Твой поставщик… — Нима задумчиво рассматривала свою перчатку, — Кто он?

Ворен вздрогнул. Губы его дрогнули, но он промолчал.

— Кто жаждет разрушить монополию Ваканды? — продолжила Нима, опершись локтями в колени и заглянув хищными глазами сквозь прорези в маске в его. — Откуда у тебя те фальшивые бумаги о месторождениях вибраниума?

Ворен закусил губу. Нима двинулась молниеносно. Её кулак коснулся его лица, едва заметно, и Ворен вскрикнул, запрокив голову.

— Черт! — выдохнул он, — Я не знаю его имени, — продолжил он глухо, закрывая разбитый нос рукой, — Мы общаемся через посредников. Нам предстояло встретиться на следующей неделе…

Он запнулся, отвлекшись на струйку крови, хлынувшую по нижней губе. Дрожащей рукой вытер её, но Нима не дала ему времени на передышку. Её кулак вновь не спеша поднялся...

— Стой‑стой,— Ворен вскинул ладони в отчаянном жесте. — Стой! Он продал мне те бумаги… — продолжил он, с трудом поднимая голову, взгляд его был затуманен болью, — В обмен на то, что я буду производить для него оружие… на чёрный рынок.

Слова повисли в воздухе.

Нима медленно опустила кулак. Зелёные ленты растворились в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона.

Она знала: могла бы использовать телепатию. Проникнуть в его сознание, вырвать ответы. Но страх сдерживал её — страх, что сила выйдет из‑под контроля, что его разум просто…

— …сгорит, — мысленно закончила Нима, но вслух сказала другое:

— Где состоится встреча?

Ворен косится на неё, в зрачках — отблеск страха, тут же спрятанный за маской надменности. Нима не отводит взгляда. В полумраке кабинета её глаза вспыхивают изумрудным светом — как два крошечных костра разгорающихся в глубине пещеры.

— У тебя десять секунд, — добавляет она холодно.

Ворен судорожно выдохнул. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, медленно расслабились. Он облизнул пересохшие губы:

— В Рио‑де‑Жанейро, — наконец выдавил он, словно выталкивая слова из самого нутра. — В особняке Мендесов.

Нима улыбнулась, едва заметно. На её лице заиграли призрачные блики синего и красного света. Она повернулась к окну, покрытому тысячами капелек воды, что отражали в себе целый мир — сгущающиеся сумерки, окрашивающие город в тона увядающего золота и пепельной синевы.

— Что ж, мне пора, — произнесла она, вставая.

Нима подошла к столу и, взяв с него ноутбук, направилась к выходу.

— Если вдруг ты обманул меня, не думай, что решётки защитят тебя.

— Что?! — Ворен резко выпрямился, тоже бросив взгляд в окно. Его голос дрогнул, как струны расстроенного инструмента. — Я думал, у нас сделка! Я думал, ты отпустишь меня!

— У тебя ещё есть шанс попробовать улизнуть, — Нима остановилась у двери и виновато пшикнула, как если бы обожглась. — Только боюсь, они изрешетят тебя пулями при попытке бегства...

Она обернулась, и уголки её губ приподнялись в хищном оскале правосудия.

— Я нашла доказательства, Ворен. Все твои транзакции, все тайные соглашения, все грязные сделки. Они уже в их руках.

Ворен побледнел. Его взгляд метнулся к двери, затем к окну — туда, где у подножия здания мерцали огни, словно глаза невидимых охотников. Он наконец осознал: ловушка захлопнулась.

— Ты… ты не посмеешь…

— Уже посмела, — ответила Нима с ледяной усмешкой. — Думаешь, я дам тебе уйти? Чтобы ты укрылся, а потом начал по новой в другом месте?

Она щёлкнула языком — короткий, резкий звук, похожий на щелчок затвора.

— Нет, Ворен. Игра окончена.

Нима распахнула дверь. В коридор хлынул поток холодного воздуха, принёсшего с собой отдалённый гул сирен и ритмичный топот ботинок по лестнице. Ворен дёрнулся, вслушиваясь. Его лицо посерело.

Нима не стала дожидаться финала. Она шагнула в полумрак коридора, и тени словно расступились перед ней. За спиной раздался первый крик: «Полиция! Всем оставаться на местах!»

* * *

Через два часа Рейна уже стояла на улице Манхэттена. Дождь только начинался — редкие капли разбивались о мокрый асфальт, отражаясь в огнях неоновых вывесок. Небоскрёбы вокруг мерцали, словно гигантские кристаллы, пронзающие свинцовые тучи. Рейна подняла руку, и из‑за угла вынырнула неприметная машина. Дверь открылась без звука.

— В аэропорт Кеннеди, — бросила она водителю, усаживаясь в кресло.

За окном мелькали огни Таймс‑сквер, но Рейна уже не видела их. Её мысли были там — в Рио, в тёмных залах особняка, где скоро развернётся настоящая игра. Игра, в которой Ворен был лишь первой фигурой, сброшенной с доски.

Машина набрала скорость, вливаясь в поток машин, направляющихся к аэропорту. Промелькнул знак «5 km to JFK».

Рейна закрыла глаза, мысленно прокручивая план. Каждый шаг, каждый возможный сценарий. Дождь усилился, размывая контуры города и отыгрывая на поверхности такси ритмичную музыку барабана. Но для неё Нью‑Йорк уже остался позади. Впереди — Рио, аукцион, и шанс спати их.

Особняк Мендесов. Рио‑де‑Жанейро. Вечер

Чёрный "Астон Мартин" плавно подкатил к величественному особняку, окружённому ухоженными садами и высокими деревьями, отбрасывающими длинные тени в свете закатного солнца. Дверь автомобиля открылась, и из салона вышла девушка в бархатном чёрном платье. Оно облегало фигуру, подчёркивая линию плеч и талии, а высокий разрез на бедре приоткрывал стройную ногу при каждом шаге. Тонкие бретели контрастировали с глубиной чёрного цвета, а лёгкая драпировка на талии придавала силуэту изысканную мягкость. В руке она держала миниатюрный чёрный клатч с матовой поверхностью — «нет» лишнему блеску, только строгая элегантность.

Её тёмные волосы были уложены в безупречную причёску — гладкие волны, собранные на затылке открывали длинную линию шеи. Рейна бросила ключи парковщику и направилась к входу.

Мелодичное цоканье каблуков эхом разносилось по просторному двору, где гости вели глубокие и сдержанные разговоры. Двери особняка распахнулись, и слуги с учтивыми улыбками встретили её, протягивая подносы с бокалами шампанского и карточками с номерами.

Девушка взяла карточку и грациозно двинулась по красной ковровой дорожке. Её взгляд скользил по обстановке с едва уловимым превосходством. В холле, у роскошного зеркала в позолоченной раме, она остановилась, чтобы поправить чёрную перистую маску, скрывающую половину лица — видны были лишь глаза и алые губы. Движения её были точны и уверенны, словно у пантеры, готовящейся к прыжку.

Зал, куда она вскоре вошла, поражал величием и роскошью. Высокие сводчатые потолки украшали лепные узоры в виде виноградных лоз и звёзд, а между массивными колоннами из белого мрамора висели тяжёлые бархатные занавеси глубокого бордового оттенка. Пол был выложен мраморной плиткой с геометрическим орнаментом, отполированной до зеркального блеска — в ней отражались огни многочисленных канделябров.

Вдоль стен располагались низкие диваны и кресла с обивкой из золотистого шёлка, а между ними — изящные столики из резного дерева, уставленные фарфоровыми вазами с экзотическими цветами и хрустальными графинами с напитками. В дальнем конце зала, на возвышении, располагалась сцена с чёрным роялем, возле которого уже собирался небольшой оркестр.

Воздух был напоён тонкими ароматами: жасмина и сандала от расставленных в углах ароматических ламп, терпкого вина и лёгких закусок, которые разносили слуги в безукоризненно белых перчатках. Свет от хрустальных подвесок люстр мерцал на гранях бокалов и драгоценных украшений гостей, создавая причудливую игру бликов и теней.

Она медленно двинулась вглубь зала, ощущая на себе взгляды — любопытные, оценивающие, порой завистливые. Но её лицо под маской оставалось невозмутимым, а походка — плавной и уверенной.

Поднявшись по полукруглой лестнице, она остановилась на антресоли. Отсюда открывался вид на просторную сцену, украшенную цветами и свечами. В приглушённом свете и под тихие звуки музыки собирались участники торгов: мужчины в дорогих смокингах и масках, женщины в изысканных нарядах. Все — призрачные силуэты в полумраке.

«Как удачно», — с ноткой раздражения выдохнула она, скользя взглядом по толпе.

Найти нужного окажется не так просто. Главный торг проходил в подвале имения — за завесой благотворительного мероприятия.

На сцене появился мужчина в дорогом белом костюме, словно сошедший с обложки глянцевого журнала. Он объявил:

— Торги начнутся через пятнадцать минут.

С лёгкой улыбкой он удалился за красные кулисы, шурша шёлком пиджака.

Её внимание привлёк невысокий мужчина крепкого телосложения, в элегантном чёрном костюме и матовой чёрной безликой маской, с текстурой, похожей на старую бронзу. Он стоял в центре зала, окружённый людьми, слушавшими его с почтением. Она прищурилась, оценивая его.

«Вот он», — подумала она. — «Тот, кто мне нужен».

Шаг вперёд — и низкий голос раздался за спиной:

— Принцесса Айолин.

Она остановилась, но не обернулась. Плечи напряглись, грудь глубоко вздохнула, а пальцы на руках согнулись, готовые к наложению чар. Магия заструилась под кожей, словно разогретая кровь.

— Не ожидал увидеть тебя здесь...

Морщинки на её лбу распрямились.

В глазах мелькнула темная тень узнавания, а на скуле скользнул желвак. Рейна медленно повернулась.

Перед ней стоял принц Ваканды — высокий, с кожей цвета тёмного мёда, в чёрном облегающем костюме, повторяющем линии мускулистого тела. На лице — маска хищного зверя: изящные прорези для глаз, по краям — едва заметная золотая инкрустация, похожая на шерсть.

— Принц Т’Чалла, — наконец произнесла она, наградив его непоколебимой улыбкой. — Какая… неожиданная встреча.

Она бы сказала «приятная». Мысленно даже произнесла это слово — идеально, с нужной интонацией. Но тут же усмехнулась: ложь. Конечно, она догадывалась, что делегация Ваканды будет здесь — всё логично, вписывается в её схему. Вот только его присутствие выбивало из колеи.

«И как он меня узнал? — думала Рейна, разглядывая Т’Чаллу. — В зале десятки женщин в чёрных платьях и перьевых масках. А он посмотрел именно на меня».

— Только не называй меня так при посторонних, — бросила она.

— Я решил действовать официально, — отозвался он.

Т’Чалла стоял неподвижно, но в этой неподвижности читалась готовность к любому повороту. Тёмные глаза сквозь прорези маски — не прочесть. В уголках рта — усмешка. Будто он знал что‑то, чего не знала она.

— Как ты узнал, что это я? — спросила Рейна, блеснув глазами.

Он склонил голову, глаза сверкнули:

— Твою походку ни с чем не спутать.

«Походка…» — мысленно усмехнулась Рейна. Она отлично помнила, куда он смотрел, когда она обернулась: взгляд метнулся по фигуре — от маски к плечам, от талии к разрезу платья, к ноге.

В его устах «походка» превратилась в шифр. Он не просто заметил шаги — прочитал её тело. По наклону головы, по тому, как платье облегает бёдра, как проступает мускулатура при каждом шаге, как плечи разворачиваются с грацией, присущей лишь дочерям Имари.

— Полагаю, наша встреча неслучайна? — продолжил он. — Ты же не развлекаться сюда пришла?

Она вопросительно подняла бровь.

— Ты же знаешь, о чём я говорю, — прищурился Т’Чалла. — Наверняка знаешь… Ты тоже участвуешь в этом?

— В чём конкретно? — улыбнулась она. — Ты про прибрежные байки?

Т’Чалла вздохнул, подошёл ближе, оперся на перила:

— Кто‑то, кто знает, как обойти нашу систему безопасности, вывозит из страны то, что не следует. Очень удачно, что мы встречались на нашей территории. Это даёт вам возможность узнать все тонкости работы нашей системы безопасности.

Внутри всё перевернулось.

Когда он приблизился, она почувствовала аромат его парфюма: глубокий, с древесными нотами палисандра и лёгкой дымкой сандала. Знакомый. Не из магазинов. Аромат монархов Ваканды — ритуальный, созданный жрецами Хуту Гуру.

Её взгляд скользнул к его руке. На указательном пальце — изделие из чистейшего вибраниума, гладкое, словно отполированное временем. Древние символы Ваканды на поверхности будто двигались в свете огней.

Кольцо наследника мантии Чёрной Пантеры.

Она видела его раньше — на руке короля Т’Чаки, отца Т’Чаллы. Тот, кто прошёл испытание в пещерах Рамаду. Тот, чья кровь смешана с цветком сердца. Но она не смотрела на него, как на монарха. Она смотрела на него, как на своего. Потому что в своё время тоже была выбрана. Но не цветком и богиней Баст. А Святым Древом.

— Ты уже и выводы сделал, — продолжила Рейна, — Как всегда — поспешные...

— Твоя мать, королева Рамда, была мастером перевоплощений. Ты унаследовала её таланты.

Слова хлестнули, как плеть. Рейна сжала кулаки, дыхание стало тяжёлым. В памяти вспыхнули детские игры, встречи в садах, душевные разговоры. Как он смеялся, когда они играли в догонялки. Как держал её за руку, когда они впервые увидели падающую звезду.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — прошипела она. — Ты обвиняешь моего отца в предательстве!

— Амо не отпустил бы свою наследницу так просто, если бы не преследовал какой‑то цели, — ответил он спокойно.

— И эта цель…? — спросила она, глядя в его тёмные глаза.

Т’Чалла усмехнулся:

— Ты либо выдающийся актёр, либо действительно не в курсе. Вы всегда стремились завладеть богатствами Ваканды.

— Мы прямо заявляли о необходимости сотрудничества! — голос звенел, хотя она говорила тихо. — Но я надеюсь, что ты осознаёшь: у тебя есть враги куда более могущественные, чем люди с острова.

— Так это вы?

Рейна горько усмехнулась, отпрянула. Взгляд, ещё минуту назад пылающий желанием оправдания, потускнел. Она вальяжно оперлась на ограждение, взгляд устремился вниз — на человека в толпе.

— Думаю, мне не следует отвечать на этот вопрос, — произнесла она. — Но даже если бы знала, не сказала бы. Мне нечего сказать тебе, а твоё присутствие здесь может сорвать всю мою операцию.

Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил:

— Тебя бы не отправили сюда просто так. Ты чем‑то занята здесь, разве не так?

— Если под «неслучайностью» ты имеешь в виду стечение обстоятельств, при которых два разумных человека оказываются в одном месте ради одной цели, то да. В этом смысле — неслучайна.

Т’Чалла задумался, а затем хмыкнул:

— Я читал новости — «Эколог десятилетия»! Звучит солидно. Чего не скажешь об Эвелин Скотт.

— Вы уже и базу изучили. Как оперативно… — добавила она с нотой скуки. — А ты под чьим именем пришёл? Неужто под своим?

Т’Чалла замер, лицо напряглось.

— Быстро, но не дальновидно, — усмехнулась она.

— Это благотворительное собрание, посвящённое народам, пострадавшим от стихии. Почему я не могу прийти? Впрочем, нет, и я здесь не официально. Я был удивлён увидеть тебя в новостях. А твоя работа в заливе… впечатляет.

Её взгляд метнулся к нему:

— Пытаешься отвлечь меня?

— Нет. Это вполне искренне. Если бы не ты, многие люди на заливе потеряли бы свои дома. Ты смогла остановить корпорации, которые хотели превратить их место жительства в свалку.

Лицо Рейны смягчилось.

— Ты не изменилась, — улыбнулся он.

Глаза вспыхнули, но она быстро взяла себя в руки:

— Уходи, Т’Чалла! — сказала холодно. — И не лезь в мои дела.

Рейна направилась к лестнице. Принц поспешил за ней:

— Это и моё дело тоже.

— Тогда держись подальше, потому что я намерена действовать весьма решительно.

— Ты даже не пытаешься отрицать, что вы замешаны, — в голосе вспыхнул гнев, но за ним угадывалась боль. Глубокая. Тщетно скрытая.

— Не вижу смысла отрицать то, что, при всём уважении, уже решил твой отец.

— Так это правда, — остановился он. — Появился наследник.

Рейна резко обернулась. В движении — почти испуг, разочарование. Перед ней стоял не тот Т’Чалла, которого она знала когда‑то.

Она заметила, как время перекроило его черты: юношеская округлость скул сменилась резкими линиями; взгляд стал взвешенным, в уголках глаз — тонкие морщинки. Там, где прежде пробивался лёгкий пушок, теперь — густая, безупречно подстриженная бородка. Даже костюм на нём сидел иначе — не как наряд, а как доспех.

Перед ней был наследник трона — с холодным взглядом, сжатыми губами, с тем невидимым грузом ответственности, что придавливал его плечи.

Взгляд задержался на его лице — на каждой черте, знакомой до боли: на лёгкой тени усталости под глазами, на упрямой складке между бровей, на напряжении в спине.

Всё это было ей близко.

Она перевела взгляд вниз, к толпе. Под мерцанием хрустальных люстр кружились пары, звенел смех, переливались драгоценности. Люди улыбались, не подозревая, что тень уже крадётся по краю их праздника.

Рейна лубоко вдохнула, собирая осколки прежних чувств в твердый комок решимости:

— Тебе известно слишком много для того, кто не может пересекать наши границы. В следующий раз, если замечу ваших железных жуков у нашего порога, я не обойдусь одним…

Не договорила. Взгляд скользнул в сторону: мимо проходил мужчина в плаще с опущенной головой. Внизу тот, за кем она следила, двинулся к выходу в окружении людей.

— Что ж… была рада повидаться. Но мне пора, — улыбнулась Рейна и собралась повернуться, как Т’Чалла мягко, но настойчиво преградил путь.

— Лучше останься.

Рейна вскинула бровь:

— С чего бы это?

— С того, что мой отец отдал приказ на твой арест. Тебя ждёт вакандский суд. Тебе не следовало приходить сюда.

Ресницы дрогнули — единственный признак, что слова достигли цели. Но уже через мгновение губы тронула тень насмешки:

— Ты серьёзно? Думаешь, я просто сдамся?

— Знаю, что нет, — вздохнул Т’Чалла, провёл рукой по волосам. — Потому они здесь.

Кивнул в сторону колонн. Среди гостей — темнокожие женщины в ярких перьевых масках и дорогих платьях. Дора Миладже — телохранительницы Т’Чаллы и воительницы Ваканды. Их позы расслаблены, лица безмятежны, но Рейна давно заметила, как они следят за каждым её движением, как хищницы, выжидающие момента для прыжка.

— Но я не хочу конфликта, — добавил принц. — И тем более… не хочу видеть, как вы сражаетесь друг с другом, — закончил Т'Чалла, понизив голос.

— Как благородно, — в её тоне сквозил сарказм, — И что, если я всё же откажусь?

Он шагнул ближе, сократив расстояние между ними. Теперь говорил почти шёпотом:

— Я пытаюсь избежать недопонимания, Айолин.

— Поэтому ты пришёл сюда как дипломат?

— Как друг.

Она горько усмехнулась, отступая на шаг. Но в этих словах прозвучала искренность, от которой у неё внезапно сжалось сердце.

— Тогда вам следовало бы просить разрешения на присутствие в Ваканде у моего отца. А не красть меня отсюда. Ты хоть понимаешь, что будет, если вы заберёте меня?

— Будет лучше, если ты будешь сотрудничать. Скажешь, что поехала по доброй воле. А я могу замолвить слово перед отцом.

— О, конечно, — прищурилась она. — И что же, интересно, ты ему скажешь? «Прости, отец, но ты не прав?» Неужели встанешь на мою сторону, несмотря на всё это презрение вокруг?

Принц молчал.

И это молчание было хуже любых слов.

Рейна приблизилась, одарив его ледяным блеском глаз:

— Ты тогда не сказал ни слова. И сейчас, я думаю, не скажешь.

Он отстранился. Боль сожаления отразилась на его лице — не мужчины или наследника короны, а мальчика, которого она когда‑то знала.

— Тогда было совсем другое, — голос дрогнул, будто касался старой раны. — Я не хочу, чтобы нас вновь разделило недопонимание.

— Как ловко ты заменил слово «предательство».

— Эй, — тихо произнёс он.

Его пальцы едва коснулись её руки — мимолётно, почти невесомо — и тут же отпрянули. Рейна едва заметно смягчилась, но не от страха — от неожиданности и нахлынувших воспоминаний.

— Я сожалею о том, что случилось.

Он замолчал, всматриваясь в её лицо, так внимательно, словно пытался рассмотреть что-то в темноте. На высокие скулы, прямой нос, тёмные глаза под перистой маской, длинные ресницы, бросающие тени на щёки каждый раз, когда она слегка наклонился голову, мягкую линию подбородка, что хранила в себе непоколебимую волю, и чувственные губы. Он собирал воедино осколки прошлого, пытаясь сложить из них цельный образ — тот, что давно рассыпался на фрагменты в его памяти.

— Но и вам не стоило умалчивать некоторые факты от нас, — продолжил он. — А теперь… — слегка склонил голову, в глазах мелькнула ирония, — это даже забавно. Ваканда бы стала твоей навеки.

— Мы не знали об… — запнулась, подбирая слова, — о моих особенностях, когда предлагали союз. И уж точно наша цель была не в том, чтобы захватить твою страну.

Т’Чалла медленно покачал головой:

— Возможно. Но мы лишь пешки в руках королей. Фигуры на чужой доске, пока не придёт время занять престол. Даже ты, Эвелин, не более чем инструмент в руках своего отца.

— Следи за языком! — голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Он осекся. Беспристрастная маска принца упала и в глазах заблестело что‑то человеческое, уязвимое. Но Рейна уже не смотрела на него. В глубине её существа вспыхнула древняя сила — та, что дремала в крови, пробуждаясь лишь в минуты крайней нужды. Магия поднималась изнутри, обжигая вены, наполняя воздух едва уловимым гулом.

Он приложил руку к груди — видимо, прикрывая микрофон под костюмом — и почти беззвучно произнёс:

— Мкалема унду (Спрячь нас).

— Что?! — воскликнула Рейна, скривив лицо от раздражения и насмешливого недоумения.

Тело оставалось напряжённым, готовым к рывку, но взгляд метнулся к его лицу — жадно, цепко.

Нет. Не насмешка. Ни тени иронии.

В его глазах — твёрдая решимость, почти отчаяние. Почти мольба.

Тогда он повторил, чуть громче, но всё так же сквозь зубы:

— Мкалема унду. Сейчас.

Тишина повисла тяжёлая, звенящая, словно натянутая струна перед тем, как лопнуть. Каждое мгновение растягивалось, обнажая грань между её сомнением и действием.

Рейна сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя тонкие полумесяцы. Губы сжались в тонкую линию, сдерживая рвущиеся наружу слова и слёзы, блестящие в глазах, как осколки разбитого зеркала. На кончиках пальцев нарастало знакомое покалывание — предвестник магии.

Она глубоко вдохнула, усилием воли смиряя внутреннюю бурю. Медленно, осознанно перенаправила поток силы не вовне, не в разрушительный всплеск, а внутрь — в чёткую, выверенную форму.

Пальцы дрогнули — между ними вспыхнул едва заметный зеленоватый свет, робкий, но настойчивый, как первый луч рассвета. Лёгким движением перекинула волосы за спину, словно невзначай прикрывая магический жест.

Огонёк разросся — искрящаяся зелёная вуаль, словно туман, сотканный из звёзд, растеклась вокруг, образуя вихрящийся купол. Магия пульсировала размеренно, вторя её дыханию, обволакивая их пространство тишиной.

Звуки бала приглушились: музыка стала глуше, смех — тише, шаги гостей — бесшумнее. Но снаружи, за завесой, ничего не изменилось: для остальных вечер шёл своим чередом. Ни тени беспокойства, ни намёка на волшебство.

Т’Чалла оглядывался, слегка втянув голову в плечи. Взгляд скользил по переливам зелёного света, по плавному движению её пальцев. Не пытался отстраниться — лишь наблюдал, застыв в странном полуобороте, будто балансировал между двумя мирами: привычного и необъяснимого.

Рейна медленно выдохнула, увереннее шевельнула рукой, окончательно усмиряя последние отголоски гнева. Вуаль магии откликнулась, вспыхнув новыми оттенками: изумрудный, аквамариновый, едва уловимый золотой.

Тёплое свечение её магии отражалось в их глазах, пробуждая смутные воспоминания.

* * *

Она мысленно вернулась в то время: волнение перед каждой встречей, дрожащие от волнения пальцы, страх, что он заметит её неуверенность, узнает о её силе — той самой, что отличала её от островитян.

Вот они вдвоём у реки Аманзи Квакхона Умламбо в провинции Ваканды. Солнце золотит воду, в воздухе пахнет зноем и цветущими пыльными травами. Она, в светлом льняном платье с голубыми узорами, с двумя тёмными расслабленными косами, что спадали вперёд по плечам. Он — в чёрном костюме: хлопковая рубашка и штаны, по кайме расшитые серебром. Айолин, взволнованная, впервые решается открыться ему — не как наследница, а просто как человек, которому есть чем поделиться.

С восторгом рассказывает о своей особенности, демонстрирует: поднимает руку — капли воды в фонтане застывают в воздухе, образуя хрустальные фигуры, листья поднимаются и кружатся, подчиняясь безмолвному приказу.

Он смотрит не отрываясь. В его взгляде — искренний интерес. Задаёт вопросы, просит показать ещё. В эти мгновения между ними рождается доверие — простое, детское, основанное на любопытстве и восхищении.

Позже — тайные побеги из дворца. Пока отцы погружены в бесконечные политические обсуждения, они находят способ ускользнуть. Стены, увешанные портретами предков, залы с мраморными колоннами, сады… Всё это давило, сковывало.

Айолин создавала тонкую магическую завесу, основанную на отражении солнечного света и подчинении воздуха. Под её прикрытием они пробирались через потайной ход у западной галереи, минуя стражников, и растворялись в густой зелени вакандских лесов.

Они бежали не ради магии, не из‑за юношеской вспыльчивости — просто чтобы побыть обычными детьми. В укромной роще устраивали пикники: ели сладкие плоды, смеялись над неуклюжими попытками повторить придворные манеры, бросали камешки в воду, считая, сколько раз те подпрыгнут на поверхности.

Однажды она решила показать Т’Чалле нечто иное — не волшебство, а искусство, рождённое из их связи с природой. Присела у края ручья, коснулась воды кончиками пальцев, прошептала несколько слов — и из зарослей выпорхнула маленькая певчая птичка, запела переливчатую трель.

— Смотри, — прошептала Айолин. — Она поёт для нас.

Девушка медленно подняла ладонь — и птица, доверчиво опустившись на палец, продолжила свою дивную песнь. Т’Чалла замер, боясь спугнуть это хрупкое чудо. Айолин улыбнулась и мягко подула на пташку — та вспорхнула, сделала изящный круг над их головами и скрылась в изумрудной листве.

— Ты можешь заставить её вернуться? — восхищённо спросил он.

— Не заставить, — мягко поправила она. — А попросить. Природа не слуга, а друг. Нужно слушать её, а не повелевать.

Тогда она показала ему, как подражать птичьему свисту. Сложила язык причудливой загогулиной, сделала короткий вдох и выпустила воздух короткими, ритмичными толчками. В воздухе зазвучала задорная трель — точь‑в‑точь как у той самой птички, а она, откликнулась где-то в глубине зарослей.

— Попробуй, — улыбнулась Айолин, демонстрируя положение языка. — Может, она к тебе вернётся. Главное — поймать дыхание, как ловит ветер мои слова.

Т’Чалла с усердием принялся повторять. Сначала вместо ожидаемого свиста вырывался лишь забавный булькающий звук, но он не сдавался. Он хмурился, сосредоточенно менял положение языка, снова и снова пытался уловить нужную интонацию, но птица так и не вылетела.

— Мне кажется, у меня сейчас язык сломается, — выдохнул Т'Чалла.

— Он не может сломаться! — рассмеялась она.

— Посмотри, — он высунул язык, — Мне кажется, он уже в узел завязался. Нет. Это не моё...— почесал он затылок, — Зато я умею так!

Он ловко сложил ладони чашечкой, прижал большие пальцы друг к другу, оставив узкую щель, и плавно подул. В воздухе раздался чистый, переливчатый звук — нежный, как утренняя заря.

— Так это дрозд! — радостно воскликнула Айолин.

— А ещё вот так! — с азартом добавил Т’Чалла.

Он засунул два пальца в рот и издал такой пронзительный, режущий слух свист, что Айолин вздрогнула и поспешно закрыла уши.

— Великий Киниту! — воскликнула она.

Т’Чалла расхохатался, глядя на её комично испуганное выражение лица. Она неуверенно открыла уши, боясь, что запас глупых выходок ещё не исчерпан. Прищёлкнула языком, укоризненно глядя на него:

— Ты так всех перепугаешь! Словно лесной дух, решивший извести всю живность одним воплем. Мальчишки… — она покачала головой, но в глазах уже плясали смешинки. — Вам лишь бы пугать да проказничать. Ни капли благоговения перед природой!

— А разве не для этого они созданы — чтобы с ними играть? Смотри, сейчас я покажу тебе ещё один великий секрет мужского мастерства!

Он сделал многозначительную паузу, торжественно поднял два пальца к губам — и Айолин инстинктивно зажмурилась, прикрывая уши. Но вместо пронзительного свиста раздался лишь тихий, мелодичный перелив, похожий на звон хрустальных бусин.

Она удивлённо распахнула глаза:

— Это… это же песня серебряной иволги! Как ты...

— Секрет мастерства, — подмигнул он. — Нужно не только уметь пугать, но и знать, когда остановиться.

Айолин рассмеялась, на этот раз искренне и звонко:

— Ладно, признаю — ты умеешь удивлять. Я покажу тебе ещё один звук — тот, что заставляет соловья отвечать на рассвете. Только обещай не превращать его в боевой клич!

— Обещаю, — с преувеличенной серьёзностью кивнул Т’Чалла. — Хотя… если вдруг понадобится отпугнуть нежелательных гостей…

— Никаких "если"!

— Ладно‑ладно, — рассмеялся Т’Чалла, поднимая руки в знак капитуляции. — Тогда давай дальше. А после… после мы поиграем в самолётики!

В эти часы всё остальное теряло значение: дворцовые правила, ожидания отцов, грядущие обязанности. Были только они двое, солнечный свет, шелест листвы и этот лесной закуток с пещерой — их личный мир. Мир, где можно было просто жить: смеяться до боли в животе, пачкать одежду в земле, кричать от восторга, когда лист наконец зависал в воздухе или кораблик преодолевал поток. Мир, где они не наследники и избранные, а просто двое детей, удравших от взрослых забот в страну фантазий.

* * *

Теперь её сила стала мощнее, серьёзнее — Т’Чалла это чувствовал, видел в новостях. Но в её основе по‑прежнему лежала та же внутренняя дисциплина, тот же незримый кодекс, что и в детстве.

Айолин медленно посмотрела на Т’Чаллу. В его глазах читалось что‑то неуловимое — не страх, а осознание. Словно он тоже видел эти воспоминания, словно сквозь магический купол проступали тени прошлого, напоминая, кем они были и кем стали.

«Она может использовать это для власти, для мести…» — всплыли в памяти слова Т’Чаки так четко, как если бы он сказал ей это прямо в лицо.

Потом, в кабинете, залитом холодным полуденным светом, отец говорил ей:

— Я должен сказать то, о чём ты, возможно, уже догадываешься, — начал он тихо. — Ещё когда ты была ребёнком, я понял: ты не такая, как другие.

Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирал невидимую пелену. Взял стакан воды, отпил — пауза, чтобы собраться с духом. В его обычно твёрдых глазах теперь плескалась боль — за неё, за разорванный союз с Вакандой, за тяжёлый разговор с королём Т’Чакой, за слова, которые уже нельзя было забрать обратно.

— Союз с Вакандой заключили давно — ты тогда едва ходить научилась. Я думал, твоя необычность — просто дар Айкару, их сила и долголетие. Но со временем понял: это нечто большее.

Айолин слушала, не перебивая. Она и так многое знала — по обрывкам разговоров, взглядам, урокам. С детства её готовили к союзу с Т’Чаллой: учили дипломатии, священным жестам, правильному обращению с ритуальными предметами. Она помнила, как зубрила язык, родословные знатных домов, училась различать оттенки вежливости в поклонах.

Всё казалось незыблемым — как древние скалы, как дерево, посаженное в плодородную землю и заботливо взращённое годами… Но теперь она понимала: за этой идиллией всегда тлел огонь, готовый всё уничтожить.

— Когда ты подросла, Ведента смогла лучше разглядеть твой путь, — продолжил отец, и голос его дрогнул. — Она подтвердила то, о чём я догадывался. Но было уже поздно разрывать договор — клятвы даны, печати поставлены.

Он взял её ладони в свои — тёплые, сильные, но сейчас чуть влажные. В этом прикосновении была не только отцовская любовь, но и вина, груз, который они несли вдвоём с матерью.

— Я не говорил тебе, потому что боялся. Боялся, что ты возненавидишь меня за правду. Боялся, что будешь винить себя за ложь, которую я посеял, что станешь ненавидеть себя за то, что вынуждена скрывать это от них. От него. За то, кем ты стала из‑за меня. Ты знаешь… что случилось. Пинга покарала меня за мои грехи.

В памяти вспыхнули обрывки: тусклый свет масляных ламп, шёпот жрецов, холод камня под спиной матери. Она знала, как долго родители ждали её появления. В её возрасте другие женщины уже нянчили троих детей. А когда она родилась — долгожданная рейен, небесный цветок — она даже не вздохнула…

— Я просил прощения у неё, у всех богов. Склонился так низко, что моё дыхание смешалось с её слезами. Я призвал силу предков, чтобы доказать: я достоин носить титул отца. И если воля предков будет со мной, они помогут вернуть тебя. Я сделал то, что нельзя делать. Я сделал то, что должен был сделать как отец, который не мог смотреть, как ты увядаешь. Как муж обессиленной женщины, что смотрела на меня заплаканными глазами с такой надеждой, что казалось, будто в её глазах горит последний огонь. Имари… Я приложил твою крошечную ручку к стволу древа, едва ты появилась на свет, ожидая чуда. Просто хотел, чтобы ты жила.

Айолин мысленно вернулась к древней истории — о первых вождях, испивших сок древа. О силе, способной превзойти силу чёрной пантеры. О тех, кто защищал мантию короля. Теперь у них остался лишь потомок того древа — выращенный из семени на новой земле.

— И теперь вижу: это изменило тебя, — продолжил отец, пристально глядя ей в глаза. — Но это не определяет твой путь. Не хотел, чтобы ты думала, будто обязана стать тем, кого все боятся. Чтобы ты считала себя моим копьём, как древние вожди. Ты — не орудие мести, не воплощение пророчеств.

Он помолчал, собирая воедино все невысказанные слова, всю любовь и тревогу, копившиеся годами. Затем посмотрел ей в глаза с той же твёрдостью, что и всегда, но теперь в его взгляде читались нежность, сожаление, и тихая, гордая уверенность.

— Ты — моя дочь, — тихо, но твёрдо произнёс отец, глядя ей в глаза. — И я люблю тебя не за то, кем ты должна быть, а за то, кто ты есть.

Айолин почувствовала, как к горлу подступает комок. Она помнила тот день до мелочей: запах старых пергаментов, дрожащий голос отца, тяжесть его взгляда. Он верил в неё с самого начала, даже когда боги отвернулись. Но слова Т’Чаки, подслушанные ею, врезались в память глубже, чем хотелось бы.

* * *

— Это… надёжно? — только и прошептал Т’Чалла, не отрывая взгляда от Дора Миладж. Те словно не замечали вспышек магии — лишь настороженно прислушивались к разговору, ставшему почти бесшумным.

— Какого чёрта ты несёшь? — резко бросила Рейна. Её голос прозвучал чётко — верный знак, что их никто не слышит. — Ты совсем из ума выжил?

— Айолин… — начал он, но она подняла руку — тот самый жест, который он помнил с детства. Так она останавливала его, когда он собирался сказать что‑то опрометчивое.

— Ты думаешь, я здесь ради того, чтобы продавать ваши секреты? — её голос опустился до шёпота. — Ты думаешь, мой народ жаждет власти над Вакандой?

Т’Чалла молчал. В его глазах бушевала борьба: долг против воспоминаний, приказы отца против того, что он знал о ней когда‑то. В его взгляде мелькнуло сожаление — будто он только сейчас что‑то понял.

— Что ты хочешь услышать от меня? — продолжила она. — Что ты хочешь сказать, раз боишься, что нас услышат, и потому просишь меня сделать это? — она усмехнулась, и в её словах прозвучала горькая ирония. — Просишь… «грязную ведьму» о помощи.

Т’Чалла отступил на шаг. Словно её слова ударили его физически. Губы побледнели, во взгляде промелькнул стыд:

— Ты слышала? — едва слышно прошептал он.

— Слышала, — ответила она с напускной самоуверенностью, но уголок губ предательски дрогнул, обнажая давнюю боль. — Я шла в Сад Тысячи Звёзд — хотела показать тебе рисунок, нанесённый накануне ночью… Но меня перехватила прислужница и сказала, что отец срочно требует меня. Я ответила, что приду, а сама пошла другим путём — свернула обратно к тебе. Чувство беспокойства не покидало меня. И тогда я услышала его…

— Моего отца, — тихо подхватил Т’Чалла.

— Да. И увидела тебя на скамье у фонтана. Он подлетел к тебе, словно степной орёл, готовый растерзать добычу, и стал обвинять… поливать моего отца грязью, называть его лжецом, предателем. А меня… — она запнулась, но тут же выпрямилась, — «Mchawi mchafu».

Её пальцы сжались в кулаки, но она продолжила, глядя ему прямо в глаза:

— Соглашению был конец. Нашему союзу — конец. И дружбе.

Рейна сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле. Голос дрожал — то ли от ярости, то ли от боли невысказанных слов.

— А сейчас ты ведёшь себя так, будто всё ещё веришь в то, что было между нами когда‑то. Но ты даже не попытался узнать правду, Т’Чалла. Ты просто поверил тому, что тебе сказали.

— А как я мог сомневаться в словах отца? — нахмурился он.

Она укоризненно покачала головой. В этом движении было что‑то почти материнское — глубокая печаль от осознания, что человек, которого она когда‑то знала, стал заложником чужих слов.

— Если бы ты только выслушал… — начала она, но он резко перебил:

— Мне жаль, что всё так вышло. Мне жаль, что я не нашёл в себе смелости связаться с тобой. И мне жаль… — он приблизился к ней, и его пальцы, неожиданно холодные, коснулись изгиба её плеча, волос, осторожно откинув прядь за спину, обнажая зону ключицы. — Я знаю, через что тебе пришлось пройти…

Она резко стукнула его по руке, отстраняясь.

— Поздно извиняться, Т’Чалла! — её голос зазвенел, как натянутая струна. — И мне не нужны твои извинения. Что тебе нужно? Клянусь, если это очередная игра, ложь или ловушка, ты узнаешь, на что я способна в гневе. Я сожгу это место дотла. А потом приду за теми, кто всё это устроил. И мне плевать, что скажет мне отец за моё своеволие. Хватит ворошить старые раны.

Он выдержал её взгляд. В его глазах не было ни вызова, ни страха — лишь упрямая решимость.

— Я хочу узнать правду. Скажи мне правду.

— Правду о чём? — нахмурилась она, и в её тоне прозвучала усталая ирония. — Ты и так знаешь, кто я.

— Нет, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, но не нарушая её личного пространства. — Что ты здесь делаешь?

Рейна глубоко вдохнула и метнула взгляд к Дора Миладже, всё ещё стоявшим у колонн. Едва уловимая суета поселилась в их рядах: одна коснулась уха, вторая мгновенно повторила движение. Они переговаривались с кем‑то по связи. Короткий обмен взглядами — явно уловили подозрительное молчание в канале связи Т’Чаллы, возможно, списывая это на неполадки. Но заметили ли они их неслышный разговор?

Времени оставалось мало.

Однако в глазах Т’Чаллы было что‑то, чего Рейна не видела уже много лет. Искренность.

— Айолин, — тихо продолжил он. Она вновь посмотрела на него. — Я люблю свою страну так же, как ты любишь свою. Всё, что я хочу сейчас, — защитить её от возможных угроз. Если ты что‑то знаешь, прошу, помоги мне.

Рейна выдохнула, позволив опустить себе плечи:

— Хорошо, — сдалась она. — Я расскажу тебе кое-что. Я пыталась разоблачить магната, контролирующего компанию по добыче металлов. И нашла нечто большее, чем ожидала. Но вместо того чтобы искать зло вовне… — она сделала паузу, голос стал тише, — взгляните внимательнее на тех, кто рядом. — Она посмотрела прямо в его глаза. — Среди вас притаился волк в овечьей шкуре.

Т’Чалла замер. Не дышал. Не моргал. В воздухе повисло напряжение — плотное, как перед грозой. Казалось, даже свет огней стал тусклее, а люди вокруг резко замерли.

— Ты говоришь загадками, — прошептал он. — Кто это?

Взгляд принца стал твёрдым, острым, как лезвие клинка, выкованного в горах. Но и Рейна не отвела глаз. Она стояла прямо, словно высеченная из цельного камня — неподвижная, но живая, как ветер в ущельях, непоколебимая и уверенная, как её народ, рождённый под корнями Древа Имари — Древа трёх крон, чьи ветви когда‑то касались небес, а корни пронизывали саму плоть мира.

И тогда Т’Чалла наконец увидел.

Не просто женщину в тёмном платье, с идеально уложенными волосами, с той безупречной грацией, что так часто встречается среди дам высшего общества — тех, кто улыбается за бокалом шампанского, обсуждает искусство и моду, пряча за макияжем пустоту привилегированных жизней.

Он увидел её.

Ту, кем она была на самом деле.

Айолин.

В этот миг элегантность исчезла — как маска, сорванная ветром. И в её взгляде вспыхнуло нечто древнее. Не просто уверенность или сила, а природная сущность — та, что рождается в грохоте штормов и закаляется в солёном ветре, рвущем паруса и ломающем мачты.

Он наконец понял, что перед ним всё‑таки не светская львица, которой она притворялась в дворцовых салонах и на благотворительных балах. Не Эвелин Скотт, которую привлекали не только деньги, но и власть в криминальном мире.

Перед ним стояла Айолин из Айкару.

В её глазах больше не отражался свет люстр. Там горело нечто иное — то, что видят только те, кто слышал шёпот Древа. Кто прошёл сквозь него и вернулся. Кто знает, как зовут ветра по имени.

Здесь она играла очередную роль. Но теперь маска упала.

— Я не знаю его имени, — добавила она, и в её голосе больше не было ни намёка на светскую вежливость или театральность. Теперь он и звучал по‑другому, напоминая бархат, — словно мурлыканье дикой кошки. — Но я знаю, что он действует изнутри системы. У него есть связи с теми, кто сейчас спускается в подвал.

Она указала вниз. Там, за колоннами, группа людей двигалась к потайной двери. Один из них — в маске волка — оглянулся.

— Но подобная сила — вибраниум, технологии, доступ к древним знаниям — в чужих, ненужных руках… может навредить не только тебе. Она может уничтожить нас обоих. Уничтожить всё, что мы пытаемся сохранить.

Её голос стал почти шёпотом.

— Так что… тебе придётся мне довериться.

Лёгкое подмигивание — и в тот же миг ее магия развеялась. Тишина, окутавшая их тайный диалог, лопнула, словно взорвался невидимый мыльный пузырь. В одно мгновение на них обрушился прежний гул зала — смех, шёпот, звон бокалов, музыка, — всё вернулось с такой резкостью, что Т'Чалла невольно зажмурился и растерялся, привыкая к хаосу звуков.

Рейна воспользовавшись моментом изящно развернулась. Подол её платья взметнулся, словно крыло ночного орла, и она двинулась вниз по лестнице — быстро и бесшумно, будто скользила по воздуху.

— Айолин! — сквозь зубы прошипел Т’Чалла. — Стой!

Двое из стражей сразу бросились за ней. Он приложил палец к наушнику, чтобы отдать приказ остановиться, — но тишина в ушах подтвердила: устройства не работали.

Т’Чалла тихо выругался и ускорил шаг, проскочив быстрее них:

— Нет, — приказал он, резким жестом остановив двух стражниц, уже бежавших вниз.— Я сам.

Он рванулая за ней, пробиваясь сквозь толпу и ловя взглядом её фигуру. Он скользил меж гостями, рассекая их, как корабль волны — иногда мягко, иногда настойчиво отстраняя их руками, но не сводил глаз с тёмного силуэта.

Вот он догнал её — меж ними одна фигура. Рука уже почти коснулась её плеча но тут... лёгкая зеленоватая вспышка. Она скользнула. Просто… исчезла.

Как дым. Как воспоминание.

Т'Чалла опешил, всё ещё чувствуя на кончиках своих пальцев едва уловимое тепло, которое осталось там, где он почти коснулся её. Он замер на миг, вслушиваясь в то место, где она была только-что, а затем двинулся дальше.

Коридор, куда исчез человек, за которым она следила, поглотил его в мрачные глубины дворца. Когда-то здесь хранились древние архивы, но теперь стены скрывали секретные лаборатории и тайные тоннели, известные лишь избранным. Тени сгущались, его шаги эхом отражались от холодных стен, но он шёл вперёд, не сбавляя шаг.

— Ты всегда умела исчезать, Айолин, — прошептал он, и в голосе его звучала не злость, а странное, почти восхищённое упрямство. — Но в этот раз… я найду тебя.

Рейна скользнула в дальнее крыло здания. Стены здесь были выкрашены в глубокий изумрудный цвет, оттенённый позолоченной лепниной. Они словно служили фоном для полотен старых мастеров: мрачные портреты в массивных позолоченных рамах, пейзажи, где закаты пылали, как расплавленное золото, сцены охоты, полные дикого, необузданного движения.

По углам, словно беспристрастные стражи, застыли статуи — не бездушные современные изваяния, а воплощения силы и памяти. Вот Гермес с крылатыми сандалиями, будто готовый сорваться в полёт; рядом — Афина в шлеме и с копьём, её взгляд, даже в камне, пронзал насквозь. Между ними позолоченные канделябры, чьи ветви изгибались, подобно драконьим хвостам, а на их «лапах» мерцали кристаллы, отбрасывая радужные блики на полированный мраморный пол.

Пол был выложен узором из тёмного и светлого камня, образующим причудливые завитки, напоминающие руны. Поверх него лежали тяжёлые красные ковры с вытканными золотыми нитями орнаментами.

С потолка свисала грандиозная люстра. Хрустальные капли, нанизанные на золотые нити, создавали иллюзию застывшего дождя. При каждом движении света они дрожали, рассыпая по залу мириады разноцветных искр. В воздухе витал тонкий аромат жасмина и воска от десятков свечей, зажжённых в настенных бра.

Ей навстречу из‑за угла вышли двое: женщина в платье цвета увядшей розы и мужчина в безупречном смокинге. Оба в лисьих масках. Их лица были искажены недовольством, голоса звучали приглушённо, но Рейна уловила суть:

— Я заплатила кучу денег за этот билет, — шипела женщина, стискивая веер из слоновой кости. — И что в итоге? С нами играют и водят кругами, как наивных детей.

Они прошли мимо, не заметив её, поглощённые своим разочарованием. Рейна лишь скользнула взглядом вслед, отметив их растерянность.

Они тоже искали дверь. Но не нашли.

Она двинулась дальше, почти бесшумно, так, как учили её предки. В её движениях была лёгкость тотемов, чьё дыхание она переняла: гибкость ягуара, бесшумность совы, проницательность змеи. Лишь лёгкий шорох ткани платья нарушал сонную тишину, да и он растворялся в гулком пространстве, будто его и не было.

Вдоль пути ей встречались и другие фигуры, с потерянными лицами, с блуждающими взглядами. Кто‑то нервно оглядывался, кто‑то пытался запомнить повороты, кто‑то уже смирился с тем, что заблудился в этом дворце.

В голове вновь и вновь прокручивалось описание, то, что она получила в зашифрованном послании:

«...Восточное крыло. Третья галерея слева от фонтана с львиными головами. Седьмая дверь от угла...», и далее: «Дверь не откроется для любопытного. Лишь для того, кто знает цену молчания. Будьте бдительны. Всевидящий с вами».

— Всевидящий, — тихо процедила Рейна, вспоминая, как неделю назад с лёгким презрением захлопнула крышку ноутбука. — Любят люди уподоблять себя богу.

Слова отца, всплывшие в сознании, звучали так отчётливо, будто он шел рядом:

— Не доверяй тем, кто играет в богов. Они всегда падают первыми.

Она замедлила шаг у нужной двери. Огляделась — ни души. Только тишина, густая и плотная, как бархатный занавес, окутывала её со всех сторон. Это было то самое место.

Рейна дёрнула холодную ручку, но та осталась неподвижной, словно вросла в полотно двери. Но в тот же миг она почувствовала энергию, что прошла сквозь пальцы: едва уловимый импульс. Магнитное поле, возникающее от электрического тока. Она ощущала его так же ясно, как дуновение ветерка на влажной коже. Кому‑то явно пришёл знак о том, что кто-то подошёл к двери.

По спине пробежал холодок. Что‑то тревожило её — незримое присутствие, взгляд, который она не могла поймать. Её глаза скользнули наверх и она заметила камеры: маленькие, незаметные человеческому глазу, встроенные в лепнину потолка. Все они, словно паучьи глазки, были направлены на неё, сюда — на место, которое незнающий не должен найти.

Да, это определённо то место. Но вход закрыт.

Она вновь огляделась по сторонам, ощущая себя обманутой. В грудь глубже вонзилась заноза — неприятное чувство ловушки, подстроенной заранее. Ощущение того, что она что-то не поняла, неправильно отгадала шифр. Уже даже пожалела о том, что не сбежала от принца раньше и не пошла с толпой других коллекционеров.

Но она не для этого пересекла бурю, не для этого преодолела океан, не для этого обосновалась на материке, а сейчас — ослушилась отца, который, несмотря на всю серьёзность ситуации, отказывался видеть угрозу. Не для этого провела столько времени, выстраивая убедительную легенду, чтобы сдаться вот здесь, у порога проблемы.

Её пальцы сжались в кулаки.

«Нет. Я зашла слишком далеко, чтобы отступить».

Боковым зрением она уловила лёгкий блеск — едва заметное мерцание в полумраке. Повернувшись, Рейна увидела статуэтку на невысоком пьедестале. Это был не просто декоративный элемент — перед ней предстал изваянный из чёрного оникса образ Анубиса, древнеегипетского бога загробного мира, покровителя тайных знаний и стража весов истины.

Его фигура была исполнена с поразительной детализацией: голова шакала, увенчанная двойной короной, руки, скрещённые на груди в жесте вечного покоя, а в лапах — анкх, символ жизни и бессмертия. Но главное — глаза. Они были выполнены из полированного обсидиана, но в их глубине мерцал странный, почти живой блеск.

Она приблизилась к статуэтке, всматриваясь в её глаза. В глубине обсидиановых зрачков мелькали крошечные отблески — линзы камер, соединённых с системой наблюдения.

— Всевидящий...

Хозяин этого особняка, а, возможно, по совместительству , торговец ворованным вибраниумом, вокруг которого крутились воры и перекупщики, явно возомнил себя подобным божеству. Он, как Анубис, стоял на страже своих тайн, взвешивал судьбы, решал, кому жить, а кому исчезнуть в безвестности. Он собирал драгоценности, как души, без жалости, без колебаний. Он был владыкой подпольного мира, где законы обычного общества не имели силы.

Он возомнил себя Богом. Но боги не прячут двери за кодами и магнитными замками. Боги не ставят камеры.

— Самоуверенный глупец, — мелькнуло у неё. — Думает, уподобившись богу стал неуязвим.

Рейна поднесла карточку с номером. На обратной стороне, едва заметная под светом ламп, была нанесена тонкая линия кода. В следующий миг обсидиановые глаза Анубиса вспыхнули багровым светом, а затем медленно погасли — инфокрасное излучение.

За спиной раздался чёткий щелчок.

Рейна обернулась. В стене, там, где ещё мгновение назад была сплошная каменная кладка, обозначилась тонкая вертикальная щель. Она подошла ближе, надавила ладонью — и массивная плита бесшумно сдвинулась в сторону, открывая вход в тёмный коридор, уходящий вниз. Из глубины тянуло холодом и запахом сырости.

— Не время бояться, — прошептала она, но голос дрогнул.

Глубокий вдох — и она шагнула вперед. За её спиной дверь бесшумно закрылась, погружая всё вокруг в абсолютную тьму.

Стены узкого коридора, ведущего вниз, едва заметно мерцали от собравшихся на ней капельках влаги. Грани лестницы подсвечивались в темноте, по видимому, отделанные флюролисцентным камнем. Впрочем, её глаза были способны видеть в темноте и без их помощи.

Она распахнула дверь в конце коридора — и в тот же миг на неё обрушился шквал звуков: гул голосов, звон бокалов, приглушённые аккорды джаза. Шум поглощался специальными панелями, но даже они не могли полностью заглушить напряжённую атмосферу торгов, которую она ощутила еще наверху.

Перед ней стояли двое охранников. Несмотря на маску, скрывающую черты лица, её мгновенно узнали. Один из них — высокий мужчина с тёмной кожей и едва заметным в полумраке наушником в ухе — шагнул вперёд, растягивая губы в лукавой улыбке:

— Добрый вечер, миссис Скотт. Добро пожаловать на торги.

Маска стратега — не украшение, а оружие. Созданная мастерами Иц-Тлалли для операций на глобальном уровне, одобренная отцом как инструмент реализации долгосрочных планов, доработанная Айолин до безупречного совершенства. Теперь она сливалась с её сущностью без малейшего зазора.

Сегодня её роль — Эвелин Скотт: женщина, чьё имя само по себе капитал. Самоуверенная, слегка надменная, привыкшая к тому, что мир лежит у её ног. Она не позволила себе улыбнуться. Ни тени волнения, ни проблеска интереса. Лишь медленный, нарочито скучающий взгляд, скользнувший по охраннику — от начищенных до зеркального блеска ботинок до аккуратно уложенных волос.

— Вам необходимо оставить на входе оружие, — произнёс бронзокожий мужчина, в уголках его глаз собрались мелкие морщинки.

Рейна едва приподняла бровь, будто удивляясь самой возможности такого требования, словно она смотрела на капризного ребёнка, решившего поиграть во взрослого.

— Иначе мне придётся вас обыскать, — добавил он и в его глазах заплясали бесовские огоньки.

Его улыбка стала ещё слаще, а взгляд скользнул по её фигуре с откровенной наглостью. Он явно рассчитывал на возможность провести руками по её изгибам, задерживаясь в нужных местах.

Рейна прекрасно понимала: эти «охранники» — вовсе не добропорядочные секьюрити. Обычные бандиты, которым дали работу за процент от торгов.

Она небрежно коснулась клатча — движение почти незаметное, будто сама собой. Потом с ленивой грацией открыла его и достала компактный глушитель.

— Разумеется, — протянула она, передавая предмет охраннику. — Не хотелось бы нарушать правила… вашего маленького рая.

Охранник взял глушитель осторожно, почти торжественно. Его взгляд скользил по её лицу — явно пытался найти хоть малейшую трещину в её спокойствии.

Рейна шагнула под арку. Прибор тихо пискнул, но не взвыл — сплавы её народа обычные детекторы не брали.

В голове мелькнула усмешка: «Правила… Будто они когда‑нибудь останавливали тех, кто всерьёз хочет что‑то пронести».

А у неё припасено кое‑что поважнее оружия. Дар Древа. Сила пробужденных на Иц‑Тлалли.

Она влилась в гул зала. Каждый её жест — точный штрих к портрету Эвелин Скотт. Рейна знала: здесь, среди хрусталя и лжи, ценятся только две вещи — информация и умение притворяться. И в обоих она была мастером.

Мысленно уже выстраивала план: кто может стать союзником, кто — угрозой, какие крупицы информации можно выудить из случайных фраз.

Зал поражал: серые стены купались в золотистом свете. Хрустальные люстры напоминали застывшие водопады, бросая блики на мраморные полы. Вдоль стен — витрины из бронированного стекла. За ними — причудливая смесь настоящих редкостей и искусных подделок. Настоящий спектакль обмана.

Аукцион заявлен как торги артефактами африканского искусства. В витринах — стилизованные «реликвии»: маски с преувеличенно выразительными чертами, деревянные панно с геометрическими узорами, бусы в форме священных символов. Таблички пестрели витиеватыми описаниями: «Маска духа‑покровителя племени мумбу‑нгуру», «Панно из святилища древнего царя», «Ожерелье жрицы, предсказывавшей засухи».

Рейна двигалась по залу с грацией светской львицы. Не торопилась, не пялилась жадно — просто позволяла взгляду скользить по экспонатам, подмечая детали мимоходом.

Вот щит с руническими знаками. Пригляделась — подделка: один символ перевёрнут, другой без ритуальной точки. «Щит небесных воинов», — гласила табличка. Рейна усмехнулась про себя: «Ну конечно».

Рядом — кинжал с тёмной деревянной рукоятью. Инкрустация из металлической крошки выглядела солидно, но при внимании рассыпалась: частицы слишком крупные, узор хаотичный. «Проклятый нож из Великого Зимбабве» — красиво звучит, да и только. Очередная пустышка.

Прошла дальше, чуть замедлив шаг у витрины с картой. Потрёпанная, с пометками на смеси суахили и латыни. «Утечка из архива колониальной экспедиции». Рейна отметила: чернила слишком яркие для векового артефакта, линии месторождений чересчур аккуратные — будто специально, чтобы не ошибиться. «Ещё одна приманка для доверчивых коллекционеров», — подумала она.

Большинство лотов оказались такими — грубыми подделками, рассчитанными на внешний эффект. Они кричали о своей ценности, но рассыпались при малейшем анализе. Непонятно, чего добивались устроители: то ли просто хотели нажиться на богачах, то ли пытались пронести за паутиной лжи крупицам истины.

И тут Рейна замерла.

В дальнем углу, почти незаметная среди пышных экспонатов, стояла небольшая витрина. Внутри, на чёрной бархатной подушке, лежал клинок. Ничего лишнего — ни инкрустаций, ни узоров, только гладкое матово‑серое лезвие. Но в глубине металла пульсировал едва уловимый радужный отблеск. Настоящий вибраниум. Не подделка.

Рейна приблизилась неспешно, будто случайно. Осмотрела витрину: датчик давления под стеклом, двойная сигнализация, камера, замаскированная под деталь люстры. Защита серьёзная. Значит, вещь действительно ценная.

Только она отвела взгляд от клинка, как её внимание мгновенно приковал другой экспонат. В соседней витрине, залитой холодным музейным светом, застыл прототип протеза руки — но не в безобидном виде, а в полной боевой готовности.

Конструкция была хищно развёрнута, обнажив внутреннюю механику. Металлические "кожные" сегменты сдвинуты с привычных мест, проводка и датчики теперь откровенно смотрели в лицо, а там, где должна была быть кисть, угрожающе высилось чётко очерченное оружейное сопло.

Что‑то в этой сборке показалось Рейне знакомым — чересчур продуманной, слишком… вакандской. Она нахмурилась: «От кого у коллекционера доступ к подобным технологиям?»

Пока она разглядывала детали, за спиной раздался голос:

— Впечатляет, не правда ли?

Рейна резко обернулась. Перед ней стоял мужчина — без маски, в изысканном костюме. В его манере чувствовалась уверенность человека, привыкшего повелевать. Тёмные волосы с проседью аккуратно уложены, бородка придаёт облику лёгкую небрежность. Но больше всего цепляли глаза — ярко‑голубые, ледяные, с азартным блеском, словно отполированные грани вибраниума.

На губах играла полуулыбка человека, знающего цену своим тайнам. Но Рейну мгновенно зацепила его левая рука — точнее, её отсутствие. Из‑под закатанного рукава выглядывал протез — по видимому, живая демонстрация экспоната за стеклом. Она быстро отвела взгляд, снова посмотрев на собеседника.

— Да, — твёрдо сказала Рейна. — Интересная вещица. Вы её автор? — кивнула она на его руку. — Вижу компоновку силовой установки. Это…

— Звуковая пушка? — подхватил мужчина. — Вы проницательны. Этот образец — плод… плодотворного сотрудничества.

— Сотрудничества с кем?

— Не всё сразу. Оставьте самое интересное на второе свидание. Вы пропустили вступительную речь, мисс…?

— Скотт.

— Эвелин, — широко улыбнулся он, будто встретил старого друга. — Здесь все свои. Можете снять маску.

Рейна слегка приподняла бровь, окинув взглядом зал. Половина гостей по‑прежнему в масках — кто‑то за перьями, кто‑то за металлической вязью, одна дама выбрала волчью морду с аметистовыми глазами.

— Вижу, не все здесь придерживаются этого правила, — с лёгкой усмешкой заметила она, снова глядя на собеседника. — К тому же… — изящно коснулась перьевого края маски, — эта штука удивительно удобна. С ней можно болтать с незнакомцами, не боясь, что они узнают в тебе старого кредитора или бывшего возлюбленного.

— Справедливо, — кивнул он. В ледяных глазах вспыхнул огонёк любопытства. — Что же заставило вас проделать столь долгий путь из… Гонконга к моим скромным торжищам?

Рейна сдержанно улыбнулась, не спеша с ответом. Оглядела зал, будто заново изучая экспонаты.

— «Скромным»?

Он отмахнулся:

— По большей части это безделушки. Так, для коллекционеров. Так что привело вас сюда?

— Бизнес, мистер..?

— Уиллис. Просто Уиллис, — отмахнулся он, словно отметая формальности. — И какой же бизнес приводит столь утончённую особу в моё собрание редкостей?

— Поиск уникальных технологий, — Рейна намеренно не отводила взгляда от его протеза. — Я представляю интересы одного из азиатских конгломератов. Приехала по наводке Дрейка Ворена — он упоминал, что у вас могут быть интересные экземпляры.

Мужчина на миг замер, затем усмехнулся, неспешно проводя пальцами по краю витрины:

— Ах, приятель Дрейк… Жаль, что он сейчас не может лично оценить мои сокровища. Дела пошли… не лучшим образом.

— Рынок не терпит двух сильных игроков, — спокойно заметила Рейна, не отводя взгляда. — Особенно когда один из них не готов делиться.

Уиллис усмехнулся, вытянул указательный палец:

— Я сразу понял: вы не так просты, как кажетесь. — Он широко улыбнулся, разглядывая её с неподдельным интересом. — За вежливыми фразами — острые края. Как интересно! Сколько ещё лезвий спрятано в ваших… обворожительных уголках?

— Вы со всеми так беседуете? Или я удостоилась особой чести?

— Вы из тех, кто видит суть сквозь шелуху, мисс Скотт. Это… освежает. Большинство моих гостей довольствуются красивыми историями. — Уиллис замолчал, внимательно изучая её лицо, будто пытался разглядеть её истинную сущность сквозь маску. — Что вы знаете о Ваканде?

Рейна на миг замерла. В его голосе прозвучало нечто большее, чем простой интерес. Это был пробный камень, брошенный с холодной расчётливостью. Она постаралась не показать, что вопрос задел её за живое.

— Ваканде? — переспросила она, слегка приподняв бровь. — Стране третьего мира?

— А что, если я скажу, что это вовсе не бедная страна, какой её все считают? — Он наклонился чуть ближе, и в его льдисто‑голубых глазах вспыхнул острый, почти хищный блеск. — А эти экспонаты… они — ключи. К дверям, которые многие даже не видят.

Рейна едва сдержалась, чтобы не сжать кулаки. Внутри нарастала сила, пульсируя в такт сердцебиению. Она чувствовала, как энергия стягивается в тугой узел где‑то в глубине, готовая в любой момент вырваться наружу.

— И что же это за двери? — спросила она ровным голосом, хотя каждый слог давался с усилием.

— Те, что ведут к истинному могуществу. — Его глаза заблестели ярче, отражая свет витрин. — К миру, где технологии не ограничены устаревшими законами физики. Где сила — это не просто мускулы или оружие, а понимание того, как всё устроено на самом деле.

— Вы говорите так, будто уже открыли эти двери. — Рейна заставила себя улыбнуться. Сила внутри давила на границы самообладания.

— Скажем так… я нашёл замочную скважину. — Уиллис поднял протезированную руку. — И поверьте, мисс Скотт, то, что я вижу по ту сторону, стоит любых рисков.

Он сделал паузу, словно взвешивая следующие слова, уже приоткрыл рот — но вдруг его взгляд скользнул в сторону, к запасному входу в зал.

— Простите, мисс Скотт, но я вынужден отлучиться. Вижу человека, с которым давно хотел обсудить один… особый вопрос.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к новому гостю — высокому мужчине в винном костюме.

«Он словно знал. Чувствовал, что я задумала», — пронеслось в голове Рейны. Она уже была готова впечатать его в стену, лишить сознания, а потом продолжить допрос в более уединённом месте. Но здесь слишком мало пространства для манёвра. Если он активирует протез… пострадавших будет много.

Он ушёл, а Рейна нахмурилась. Осталась одна, чувствуя, как пульсирующая энергия внутри медленно отступает. Она обернулась, глядя ему вслед, и вдруг замерла.

За витриной неспешно двигалась фигура. Высокая бронкокожая женщина с глазами цвета ночи смотрела сквозь стекло — не на лоты, а прямо на Рейну. Взгляд голодного зверя, неумолимо сосредоточенный.

В чертах незнакомки угадывалась та же порода, что и у Т’Чаллы: благородная осанка, сдержанная сила, взгляд, привыкший оценивать угрозы. И теперь этот взгляд был направлен на неё — на ведьму, несущую цену за свою жизнь; на шпионку, осмелившуюся сбежать от наследника трона, зная, что за ней выслали погоню; на дочь короля, нарушившего клятву Ваканде, заключившего договор с Великой державой, начав со лжи.

Рейна сглотнула. «Дора»

«Она видела, как мы любезно разговаривали. Теперь подозрения подтвердились: связь хозяина торгов, чьи сделки угрожают Ваканде, и шпионки, продающей их секреты. А может, она видела в нас единое целое — продолжение политики моего отца, его амбиций, его предательства?»

«Отец…»

Человек, который учил её читать следы на песке, видя в каждом отпечатке целый рассказ.

Мужчина, который не дрогнул перед богами и пошёл в древнюю рощу, когда смерть уже протянула к ней свои холодные пальцы.

Отец, который заплатил за жизнь дочери высокую цену, зная, что духи ничего не дают просто так.

Амо, который отпустил её на материк, зная: её путь лежит дальше, чем его.

Рейна до сих пор помнила тот роковой день.

В кабинете Амо царил полумрак. Узкий луч лунного света пробивался сквозь арку балконного прохода, выхватывая из сумрака фигуру отца. Он сидел за древесным столом, склонившись над разложенными бумагами. Свеча освещала его лицо, углубляя борозды морщин на лбу и тонкую линию губ. Перо скользило по листу, оставляя чёрные строки — возможно, очередное послание шпионам, рассеявшимся по чужим землям.

Стены кабинета были выбелены светлой известью, украшенной силуэтами морских волн, переплетающихся с ветвями древних деревьев, образами птиц с распростёртыми крыльями и загадочными геометрическими узорами — племенными знаками.

В углу на резной подставке покоился церемониальный барабан, обтянутый кожей морского зверя. Рядом — полки с каменными амулетами и засушенными травами, источающими терпкий, землистый аромат. Пол вымощен светлыми плитами с вкраплениями полированного сланца, отбрасывавшего тусклый отблеск при малейшем движении пламени. В другом углу стоял старинный камин из цельного куска светлого камня, над которым висело резное зеркало в раме из китового уса. Вдоль одной из стен располагался диван, укрытый пушистыми шкурами.

Айолин вошла без стука. Переступила порог — и аромат полыни, въевшийся в её кожу и волосы, поплыл по комнате. Он смешивался с запахом жжёной кожи и горьким привкусом травяного настоя. Во рту всё ещё ощущался привкус толстой кожи, которую ей вложили между зубов, чтобы она не сломала их, сжимая челюсти от боли.

Отец поднял взгляд. На нём была свободная туника из плотной льняной ткани цвета сумеречного неба, подпоясанная ремнём из тиснёной кожи с серебряными накладками. По вороту и манжетам шла вышивка — перламутровые нити и мелкий речной жемчуг создавали узоры, напоминающие приливные отмели и раковины моллюсков. На плечах лежала накидка из перьев птицы, а на шее — кожаный шнурок с подвеской в виде клюва орла.

Его рука замерла над бумагой, затем медленно отложила перо. Он не произнёс ни слова, но Айолин почувствовала в привычном аромате морской соли и цедры, всегда исходивших от него, привкус кислых фруктов — резкий, как недозрелый крыжовник, с горьковатым оттенком, будто раздавленная зелёная виноградная косточка.

Но он быстро спрятал это чувство: вдохнул глубже, выпрямился, и едва заметный запах тревоги вылетел через открытое окно, нырнув в заросли леса, смешавшись с ароматом тропической листвы и влажной земли.

В его глазах читалось всё: он знал, где она была этим вечером. Но в глубине его взгляда таилась та же кислинка, спрятавшаяся за привычной теплотой карих радужек.

Айолин стояла перед ним, не решаясь подойти ближе. Её тело помнило ритуал — один из трёх ступеней перед обрядом бракосочетания, через который должны были пройти все девушки их народа, когда к ним приходила «алая заря» (так называли первые признаки взросления).

Когда девочка становилась девушкой, устраивался целый праздник. Родители рубили откормленного барашка, открывали бутылки вина, соседи собирались за длинными столами во дворе. Воздух наполнялся ароматами жареного мяса и пряных трав, звучали песни, смех, пожелания долгих лет и крепкого потомства. Братья в такие моменты часто сидели, надув губы: им‑то такого праздника не устраивали. Устраивали, конечно, по случаю их рождения, как наследника рода, да вот только они того не помнили, и веселились не они.

Тогда слух о ставшей девушкой девочке разносился по округе. Если родители могли похвастаться известными предками и хорошим приданым, очередь из претендентов выстраивалась вплоть до дальних берегов. Сваты приходили с дарами, расписывали достоинства своих сыновей, вели долгие переговоры о будущем союзе. Всё это было частью древнего порядка — сплетения традиций, крови и судьбы. Брак здесь не считался делом двоих: он скреплял союзы, продлевал память предков, укреплял положение рода. Потому и готовились к нему задолго до того, как девушка увидит свой первый узор на белье.

Два вождя, встретившись на совете или во время совместной охоты, могли ударить по рукам, скрепляя обещание: «Когда твоя дочь войдёт в возраст, наш сын возьмёт её в жёны». С этого мгновения судьбы двух малышей уже были связаны невидимой нитью. В таких случаях взросление девушки с обеих сторон ждали с особым трепетом, а когда зрелость приходила — праздник затягивался на несколько дней.

А впереди, когда словесное или кровное обещание заключёно, ждали Три этапа союза — так это именовали на Иц-Тлалли. Три испытания, три татуировки, три символа, сплетающиеся в единый узор — отражение единства разума, тела и души. Тотемы трёх древних племён — ягуара, змеи и совы — стали основой этого обряда, когда много веков назад враждовавшие роды объединились, положив начало великой общности. Теперь каждый союз двух сердец должен был повторить ту священную гармонию.

Вот и Айолин прошла первую ступень — связывание разумов.

Три дня подряд она проверяла силу воли: ни кусочка сытной еды, ни глотка вина — только скудные порции воды и разрешённой пищи. Каждый приём превращался в испытание: мысли то и дело возвращались к жареным овощам, к свежеиспечённому хлебу. Но девушка упорно отгоняла соблазны. Суть была в том, чтобы услышать собственный разум, освободившись от желаний тела.

На исходе третьего дня жрица отвела её к Дому Тишины.

Древнее здание с толстыми каменными стенами, которые словно поглощали все звуки. Узкие окна пропускали лишь приглушённый свет. В смежных покоях, разделённых полупрозрачной перегородкой, Айолин должна была встретиться с женихом — не лицом к лицу, а лишь как тень, размытый силуэт за матовой завесой.

Но его там не было.

Обряд, записанный потомками прародителей на глиняных табличках, не предусматривал женихов с чужих земель. А древний барьер, окутывавший остров невидимой пеленой, не позволял чужеземцам переступить черту. Даже если бы её избранник очень хотел быть рядом, силы, охранявшие эти земли, остановили бы его задолго до порога Дома Тишины.

Айолин стояла на коленях перед перегородкой, вслушиваясь в тишину и треск свечей на столе. Она представляла, как он мог бы стоять по ту сторону — такой же напряжённый, сосредоточенный. Мысль о его отсутствии не ослабила её решимости, а, наоборот, сделала выбор ещё значимее. Она проходила испытание не только за себя, но и за него, за их будущее и будущее их народов — за то, что должно было преодолеть не только обряды, но и границы миров.

В тот миг Айолин поняла: она становится первой, кто приносит личную жертву во имя грядущего союза. Ей предстояло в одиночку пройти путь, который потом станет общим для всех, проложить тропу, по которой однажды пойдут другие пары, разделённые происхождением и расстоянием. Её одиночество в Доме Тишины было тем самым семенем, из которого прорастёт новое правило, объединяющее народы.

В комнате стоял простой каменный стол. На нём лежали семь дисков, испещрённых древними символами — зашифрованными посланиями предков.

Задача казалась одновременно простой и непостижимой: в полной тишине выбрать три диска, чьи узоры отзывались в глубине души, пробуждали эхо внутреннего голоса. Потом — расположить их в строгом порядке: от «прошлого» к «будущему».

Жрица — единственная хранительница тайного знания о символах — молча наблюдала. Её взгляд ловил каждое движение, каждое колебание души.

В безвременной тишине разворачивалось таинство: диски с древними знаками становились зеркалом внутреннего мира. И в этом отражении читалось главное — живо ли в сердце желание соединиться, устояло ли оно перед судом самоанализа.

Тем же вечером под левой ключицей появился первый узор. Он был изящен и почти невесом, напоминал широкий, симметричный лист с тонкими, словно перьевыми, вырезами по краям. В центре — концентрический круг с чёрным «зрачком», от которого расходились лучи, похожие на перья. Это был знак совы — один из трёх тотемов Айкару.

Узор символизировал единство мыслей, молчаливое, но решительное желание вступить в брак — несмотря на расстояния, запреты и то, что он не мог быть рядом в этот час.

Каждый штрих иглы оставлял не только след на коже, но и отпечаток в памяти: о трёх днях борьбы, о тишине Дома, о пустоте по ту сторону перегородки, которую её воображение наполняло образом того, кто должен был стоять там, но не мог.

Сейчас Айолин всё ещё ощущала жжение от священного рисунка. Она не смыла с себя запах обряда, не избавилась от привкуса горечи во рту. Пришла в кабинет Амо прямо из святилища.

Глаза её были влажны, но слёзы текли не от пустоты, оставленной сведённой меткой и разорванным союзом. Они родились от усталости, от многолетних традиций, от боли перед долгом, которую приходилось скрывать за маской смирения, от долгих ожиданий, так и не оправдавшихся. Возможно, в этих слезах таился и страх — страх перед самой собой и перед решением, которое она приняла в тот миг, когда стискивала зубы от жжения на коже.

— Отец, — тихо начала Айолин.

Он поднял взгляд от свитка — в нём мелькнуло что‑то неуловимое: то ли упрёк, то ли безмерная усталость человека, несущего на плечах бремя целого народа.

— Ты не обязана была этого делать.

— Но я захотела.

Он резко отодвинул кресло, встал и подошёл к окну. За ним простиралась бухта: лазурная вода, золотые пески, силуэты парусников, застывших в безмятежной ночной тишине.

— Покарать себя? — прошептал он, не оборачиваясь. — Или меня?

Она быстро вытерла слёзы с щёк и подошла к нему.

— Я пришла сюда не оплакивать то, что не свершилось. Я пришла просить разрешения идти туда, где смогу быть полезной.

Он перевёл взгляд на неё. Смотрел долго, не моргая, словно пытался прочесть в чертах её лица ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Ты знаешь, что… — он запнулся, подбирая слова, — ты не можешь просто уйти. Твоя судьба связана с этим местом.

— Я не прошу разрешения уйти, — она шагнула ближе, — я прошу разрешения служить. Там, за пределами острова, я смогу принести больше пользы, чем в храме, зализывая раны.

Он посмотрел на неё. Она глянула в его глаза и увидела то, чего боялась замечать всё чаще: тень усталости, печать времени, которую уже не скрыть за властной осанкой и твёрдым взглядом.

— Ты думаешь, я слаб? — его голос дрогнул. — Что не могу удержать порядок без твоей жертвы?

— Я думаю, — мягко, но твёрдо ответила она, — что сейчас у тебя появились новые заботы, требующие всей твоей сосредоточенности. А мне… — она выдохнула, — мне это нужно. Я устала быть запертой в золочёной клетке ожиданий.

Отец молчал, словно не слышал её зова. Но в тишине между ними нарастало ощущение понимания, которое они оба избегали.

— Мои способности… они не укладываются в границы этого острова, — продолжила Айолин, наступая на него. — У предков были бескрайние просторы, а у нас лишь клочок земли. Кем мне здесь быть, отец? У большинства путь ясен: Ягуар ведёт к мечу, Змея — к травам и ветрам, Сова — к звёздам и знамениям. А мне теперь… даже не узнать, на что я способна.

— Ты боишься своей неопределённости? — повернулся к ней отец.

— Я боюсь не реализовать свои способности в полной мере. Мои умения выходят далеко за рамки того, что мне дозволено здесь. Качи вырастет и займёт престол, если на то будет воля предков. А что мне делать всё это время? Ждать, пока ты найдёшь мне применение? А дальше что?

Она заговорила быстрее, словно боясь, что её прервут:

— Я не хочу быть тенью брата. Не хочу быть звеном в цепи союзов, печатью на договоре, украшением рода. Не хочу проводить дни за ткацким станком, выращивая маис и батат, как положено женщине нашего рода. Не хочу следить за теплицами с целебными травами и готовить приданое к браку, которого я не выбирала.

Её голос зазвучал твёрже:

— Я — не слабая ветвь, которую нужно оберегать. Я — корень, который может прорасти сквозь камни и дотянуться до глубинных вод. Позволь мне стать тем, кем я могу быть на самом деле.

— Кем же ты хочешь быть? — спросил он. В его голосе не было осуждения, лишь искреннее желание понять.

Он подошёл к роскошному гобелену, сотканному из нитей золотого и алого цветов. На нём было изображено древнее древо: корни уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небесам.

— Ты знаешь, — продолжил он, — наш путь предначертан ещё до рождения. Мы связаны тотемом, союзом, клятвой. Ты училась быть той, кого ждут: сдержанной, безупречной, преданной долгу. Но… ты не такая, как все. Древо не укажет тебе твой путь, Ведента не увидит его в тебе.

Он вздохнул:

— Я видел, как ты смотришь вдаль, как сжимаешь кулаки, глотая невысказанные вопросы: «Почему я? Почему именно так?» Отвечу честно: я и сам не знаю. Никто не знает наверняка. Замыслы предков нам не постичь…

Он провёл рукой по гладкому полотну, повторяя линии рисунка и тот зашуршал, цепляясь за грубую кожу пальцев:

— Я помню, — продолжил отец, глядя на гобелен, — в тот день я вернулся из Ваканды, и Ведента встретила меня. Её глаза сияли изнутри, словно два лунных камня. Она сказала, что видела будущее — человека на троне.

Он закрыл глаза, воскрешая в памяти её слова:

— «Вижу трон»… шептала она. «Трон из камня, не рождённого этой землёй. Чёрный, как бездонная пропасть, а в его глубине мерцают искорки, будто звёзды в ночном небе. На нём восседает муж. Кожа его — бронза, согретая закатным солнцем, а волосы — тёмная река, в которой мерцают золотые нити. За его спиной — город. Здания, подобные копьям, воздетым к небесам. Они украшены золотыми пластинами и самоцветами, сияют так ярко, что слепят взор. Но дальше… дальше — дымка». Не туман, нет. Словно мир вокруг него скрыт за завесой, которую не пробить взглядом. «Муж сидит в тени, лица не разобрать, всё покрыто тонким белым светом, словно свет луны сквозь облака. В руке его поблескивает золотой жезл, а рядом с ним…» ты.

Отец вздохнул и посмотрел на Айолин:

— Она говорила о союзе, скреплённом кровью. О силе, что пробудится, когда два мира встретятся… Знаки бывают обманчивы, Айолин. Особенно у той, чей путь долог и изменчив. Твоё будущее — это не одна жизнь. Это множество судеб, переплетённых воедино. Возможно, это будущее наступит позже, а пока… это лишь часть пути, что задумали предки.

— Нет, — нахмурилась Айолин, её голос звучал твёрдо и непреклонно. — Я понимаю, к чему ты ведёшь. Ты уподобляешь меня тем единицам, чьи силы превосходили пробуждённых. О немногих, в чьей крови, подобно драгоценному сокровищу, хранилась память о Древе материка, переданная от трёх прародителей. Эта память расцветала под воздействием сока, как… цветок лотоса, распускающийся в рассветных водах, — произнесла она с тонкой поэтичностью, цитируя строки из древних сказаний, известных каждому на острове. Но в её голосе звучала горькая ирония.

Она покачала головой, в её взгляде вспыхнула обида:

— Я не одна из них. Я не Вакáн Танвáн. Хватит утешать меня этим. Духи отвергли меня ещё при рождении. Разве это не доказательство, что я — не та, которую напишут на стене? Это ты́ вернул меня. Ты заплатил за мою жизнь своей. Древо дало мне бóльшую силу лишь потому, что ты приложил мою руку к его стволу, когда я была беспомощным младенцем. Где здесь воля духов? Где здесь избранность? Это сделка. Долг, который я не просила.

— Ты — не сделка, Айолин, — нахмурмлся он, и в его глазах мелкнул золотистый огонек, словно догорающий уголëк кострища, что когда-то зажгло Древо. — Ты — жизнь, которую я выбрал сохранить. И если духи действительно обратили на тебя внимание, то не из‑за той сделки, а вопреки ей.

Он шагнул ближе, и в голосе зазвучала непривычная мягкость — не вождя, а отца, который боится потерять дочь:

— Ты полагаешь, что я мечтаю превратить тебя в оружие — копьё, которое метнёт в сторону угрозы? О нет, даже мысль об этом далека от моих намерений. Я вижу в тебе не инструмент, а драгоценное продолжение нашего рода, нашего неугасимого духа и священной памяти. Но твоя могучая сила… она заслуживает иного применения.

Он плавно перебрал пальцами по тотему, что висел у него на шее, и воздух вокруг наполнился сладковатым ароматом священного древа. Потом с нежностью посмотрел на фигурку хищной птицы, украшавшую шею дочери:

— Ты желаешь стать моим копьём? Защитницей нашего острова, хранительницей его границ?

— Нет, отец, — её голос стал тише, но твёрже. — Я хочу быть ветром. Тем, кто несёт весть, кто видит то, что скрыто, кто предупреждает бурю до того, как она обрушится на наши берега.

Она устремила взгляд в окно — туда, где бескрайний океан чертила лишь белая лента лунных дорожек:

— Наш остров крепок. У нас достаточно защитников, мудрых наставников, искусных целителей. Но мир не ограничивается этим горизонтом. Если где‑то вдали разгорится пожар, он рано или поздно доберётся и сюда.

Айолин обернулась. В её глазах мерцал свет, похожий на отблески волн в лунную ночь:

— Я слышала разговоры шпионов, что возвращаются с материка. Там всё иначе. Они жгут леса ради угля, отравляют реки ради металла, строят машины, пожирающие природу. Их техника — не симбиоз, а война. Самолёты с крыльями, как у мёртвых птиц, топливо, что душит землю…

Она сглотнула, но голос не дрогнул:

— Я могу быть там. Среди них. Видеть, как разгораются угли, и тушить их прежде, чем поднимется пламя. Я знаю языки, чувствую ложь за милями. Моя сила — не для сражений на стенах. Она — для того, чтобы предупреждать. Чтобы быть тенью там, где рождается угроза. Чтобы защищать наш остров не обороняя границы, а предотвращая беду до того, как она придёт к нашим берегам.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь путь, — произнёс он тихо.

— Я ещё не знаю всех поворотов, — призналась она. — Но я чувствую направление. И я не сверну.

Он медленно провёл рукой по её волосам — жест, который давно стал для них обоих забытой роскошью:

— Ты не неуязвима, — напомнил он.

— Знаю.

— Даже твоя сила имеет пределы.

— Знаю!

Он крепко сжал её плечо — твёрдо, но бережно:

— Ты не обязана становиться тем, кого боятся. Не обязана быть стрелой, если твоя рука тянется к щиту. Ты наша кровь. Ты часть острова. Но если ты чувствуешь, что твой путь лежит за горизонтом… я не стану удерживать.

Затем он развернулся и направился к столу. Усевшись в кресло, взял перо и склонился над листом желтоватой бумаги. Но прежде чем углубиться в письмо, поднял взгляд:

— Но помни: даже ветер возвращается к своим истокам.

Айолин запомнила тот день так чётко, словно он был вырезан резцом на камне. Она стояла на борту корабля, глядя туда, где небо сливалось с морем в едва уловимой грани.

В воздухе витал необычный гул — не скрипучий голос деревянных судов, а глубокий, ровный звук, похожий на дыхание огромного существа. Он не нарушал тишину, а словно наполнял её особым ритмом, к которому невольно подстраивалось сердце.

Корабль казался порождением самой природы. Его обводы были настолько плавными, что взгляд скользил по ним без усилий, словно по поверхности воды. Ни острых углов, ни грубых стыков — только перетекающие линии, будто выточенные стихией. Цвета играли оттенками морского рассвета: от перламутрово‑серого на носу до глубокого бирюзового у кормы, с едва заметными переливами, будто в толще корпуса прятались призрачные волны.

За спиной медленно растворялся в дымке родной остров — в последний раз таким, каким она его знала. Далёкая зелёная гора в центре, береговые скалы, изумрудные рощи, белые домики у пристани… Всё это отдалялось, но не потому, что корабль плыл неспешно. Напротив, он двигался с непостижимой лёгкостью, будто не преодолевал расстояние, а проникал сквозь него, как свет сквозь поверхность воды.

Перед отплытием она прошла долгое, но необходимое обучение. Хотя она и так многое знала — больше, чем другие шпионы, больше, чем знают о своей стране и мире сами люди. Она тренировала силу, хотя и так умела достаточно: сила была её второй натурой. Отец настоял на формальных занятиях — это помогало ему чувствовать себя спокойнее, и она не возражала.

И вот настал день, когда она вместе с другими молодыми шпионами взошла на борт. Их отправляли ежегодно — небольшую группу, тщательно отобранную, обученную, готовую рассеяться по материку, словно семена на ветру. Кто‑то останется в портовых городах, кто‑то уйдёт вглубь континентов, кто‑то проникнет в знатные дома, а кто‑то смешается с бродячими артистами или торговцами. Все они — незаметные нити, связывающие остров с миром, который он должен был понимать и контролировать.

На берегу, как всегда, собрались провожающие. Женщины в длинных льняных платьях, с покрытыми головными платками волосами, утирали слёзы углами ткани. Отцы, суровые и молчаливые, стояли чуть поодаль, сжимая в руках посохи или рабочие инструменты — символы их ремесла и долга.

Впереди всех стояла её мать. В глазах, глубоких, как лесные озёра, дрожали слёзы, но она не позволяла им упасть. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, были прибраны под расшитый оберегами чепец. На руках она держала младшего брата — тот ещё не понимал, почему все вокруг такие серьёзные, и с любопытством оглядывал толпу, то и дело пытаясь дотянуться до ярких лент, украшавших одежду женщин.

Рядом с матерью твёрдо, как скала, стоял отец. Его фигура, ещё крепкая и прямая, будто отлитая из бронзы, выделялась среди остальных. Широкие плечи, сильные руки, привыкшие к труду и оружию, — он казался воплощением незыблемости острова. Седина лишь слегка тронула его волосы, но глаза, ясные и пронзительные, смотрели так же твёрдо, как в дни его молодости. Он не махал рукой, не выкрикивал напутствий, просто стоял и смотрел, словно пытался передать ей всю свою силу одним взглядом.

Этот образ семьи, дома навсегда впечатался в её сознание. Айолин закрыла глаза, глубоко вдохнула солёный воздух и резко мотнула головой, отгоняя наваждение.

* * *

В глазах снова вспыхнули краски — аукционный зал словно ожил. Зазвучали голоса гостей, зазвенел хрусталь, по полированным поверхном запрыгали блики света.

Рейна глубоко вдохнула, собралась с мыслями и продолжила прохаживаться между рядами. На лице — ни тени волнения, сплошное равнодушие. Она свернула к очередной витрине, будто её всерьёз заинтересовали сверкающие камни. На деле же она просто старалась держаться как можно дальше от воительницы — чтобы между ними было побольше преград.

Дора, словно тень, не отставала ни на шаг. Её движения были плавными, почти незаметными — будто она скользила по залу в такт с Рейной. Но в какой‑то момент остановилась у другой витрины, продолжая внимательно осматривать всё вокруг.

Уиллис тем временем стоял в стороне и о чём‑то беседовал с незнакомым мужчиной. И тут в центре зала появился ещё один человек. Он уверенно направился к аукционному столу — и тут же все разговоры стихли. Гости разом повернулись к нему.

— Господа, прошу занять ваши места, — произнёс мужчина. — Аукцион начнётся через пару минут.

Гости неспешно потянулись к алтарю, где вскоре должны были представить лоты.

Рейна окинула взглядом собравшихся — и вновь остановилась на вакандке. Высокая, темнокожая женщина в изумрудном платье. Ткань струилась и переливалась, будто жидкий металл, отзываясь на каждое движение. Чёрная маска, мерцающая, словно припорошённая снегом, скрывала половину лица. Видны были только тёмные глаза и пухлые губы оттенка фуксии.

Стражница двигалась с удивительной грацией: изящно откинула назад длинные волосы, ниспадавшие ниже плеч, и отошла от толпы. В то время как остальные гости жались у стола, она выбрала место позади всех — возле одинокой колонны.

Рейна, не выпуская её из виду, направилась к противоположной стене. Остановилась у края зала: с одной стороны — подальше от воительницы, с другой — так, чтобы держать её в поле зрения. Между ними раскинулся просторный зал, полный людей. Но какая‑то невидимая нить, словно натянутая струна, будто связывала их друг с другом.

Торги начались с небольших лотов — старинных артефактов и редких драгоценностей. Рейна внимательно наблюдала за гостями, пытаясь понять, кто из них может быть связан с контрабандой. Время от времени она делала ставки — просто чтобы не привлекать лишнего внимания. Но мысли её были совсем о другом.

— Лот номер пять: ритуальный нож из древнего сплава, — объявил аукционист. — Экспертная оценка подтверждает: металл обладает аномальными свойствами. Поговаривают, он способен поглощать энергию удара, менять молекулярную структуру… и даже исцелять раны.

— Начальная цена — миллион. Кто начнёт?

Зал замер. Затем раздался голос:

— Три миллиона.

Рейна повернула голову. Говорил мужчина в маске тигра. Он поднял карточку с лёгкой небрежностью.

— Четыре, — тут же откликнулась женщина в пурпурном платье. Её глаза блестели за кружевной маской.

— Восемь, — голос женщины в жёлтом прозвучал твёрдо. Она даже не подняла табличку — просто кивнула, и её ставка повисла в воздухе, словно вызов.

Мужчина в маске тигра резко обернулся к ней. Между ними проскочила искра негласного противостояния.

— Десять, — бросил он, не отводя взгляда от неё.

— Двенадцать, — её голос звучал как удар молота.

— Двадцать.

Солнечная женщина замерла.

Мужчина улыбнулся, явно наслаждаясь её замешательством. Женщина сжала губы.

«Почему Дора Меладже не вмешивается? Тайна Ваканды уйдет к другим».

И тогда Рейна подняла табличку:

— Тридцать.

В зале повисла тишина. Воительница резко развернулась к ней, в глазах — ярость.

«Предательница?»

— Сорок, — выпалил тигр стиснув зубы.

Тишина на пару секунд и...

— Продано! — молоток опустился с глухим стуком. — Лот номер пять уходит к мужчине в маске тигра за сорок миллионов.

Рейна всë-ещë ощущала на себе пристальный взгляд вакандской гостьи, который словно прожигал её через прорези маски. Женщина отвлеклась и опустила взгляд, изящным жестом поправив платье.

В это время гости продолжали разбирать лоты, среди которых не было ничего ценного.

— А теперь — лот номер девять, — продолжил ведущий, — Протез, созданный по технологиям, опережающим наше время. Его механизмы способны адаптироваться к телу носителя и трансформироваться в мощную звуковую пушку. Кто купит прототип высокотехнологичного оружия? Начальная цена — пятьдесят миллионов.

Зал замер. Даже аукционист задержал дыхание, понимая значимость лота.

— Пятьдесят один, — тихо произнесла Рейна, поднимая табличку первой.

— Шестьдесят, — тут же отозвалась Дора Меладже. В её голосе звучала неприкрытая ненависть.

«Она думает, что я хочу украсть технологию. Пусть думает».

— Семдесят, — мужчина с маской тигра вновь вступил в игру.

— Восемьдесят, — подключилась женщина в лисьей маске.

— Девяносто, — парировал опять мужчина.

— Сто пятьдесят, — ворвалась в спор Дора Меладже.

Уиллис улыбнулся — едва заметно, но Рейна уловила в этой улыбке торжество. Он знал, что так будет. Это спектакль.

— Кто-нибудь ещё желает повысить ставку? — его взгляд скользнул по залу и остановился на Рейне, — Мисс Скотт? Вы молчите. Неужели не заинтересованы?

Она медленно подняла глаза. Все взгляды обратились к ней.

— Сто шестьдесят, — произнесла она спокойно, но твёрдо.

В зале повисла тишина. Даже ведущий на миг потерял самообладание. Рейна и Дора Меладже обменялись короткими взглядами, в которых читалась неприкрытая враждебность.

— Сто шестьдесят миллионов, — повторил ведущий, словно пробуя цифру на вкус. — Есть ли ещё предложения?

— Сто семьдесят, — сказала не моргнув Вакандка.

— Сто восемьдесят, — продолжил кто-то из зала, подхватив ажиотаж.

Торги набирали обороты. Ставки росли, голоса становились резче, взгляды — острее. Рейна следила за людьми, делающими ставки, но личности были плохо видны из-за масок.

Запах.

У каждого свой аромат. Рейна начала принюхиваться, стараясь уловить едва заметные оттенки, отделяя запах тела от удушающего количества духов, как кукурузный початок от шелухи и вдруг уловила знакомый запах.

Среди гостей был мужчина с гладким хвостом, в чёрном костюме с чёрной маской волка, где вместо глаз и рта были лишь маленькие щелочки. Он двигался вдоль стены с заметной уверенностью и вскоре оказался рядом с Уиллисом. Они о чём-то заговорили скользя взглядом по гостям, и Рейна внимательно прислушивалась к их беседе.

Это был тот самый мужчина из зала, которого она также приметила. «Как же я могла не заметить его раньше?» — мысленно упрекнула она себя.

Он стоял, сложив руки перед собой, и Рейна разглядела на его тыльной стороне кисти татуировку — не обычную, а с лёгким серебристым переливом. Только те, кто унаследовал взгляд ягуара, могли уловить этот необычный оттенок.

«Он с острова», — побледнела Рейна.

Взгляд вновь метнулся к воительнице. Она вступила в схватку с одним гостем, но она делала это с некоторой вальяжностью и уверенностью, словно знала, что победа будет за ней.

Поправила туфлю на ноге. Рейна нахмурилась:

«Что за рассеянность? Для обычного человека — обычное дело, но для воительницы из Ваканды… Неужели эта мощная пантера так легко вжилась в роль праздной антилопы?»

А потом Рейна заметила: Дора смотрит на часы на запястье.

«Что это значит? Она чего‑то ждёт?»

— Триста миллионов. Кто даст больше?

Сквозь гул торгов Рейна уловила едва слышный щелчок за стеной, словно кто-то стукнул по ней чем-то металлическим. Она перевела взгляд в ту сторону, и в этот миг, по ту сторону стены раздалось мелодичное пение.

Дрозд.

Дора Меладже молниеносно скрылась за ближайшей колонной.

— Проклятье, — прошептала Рейна, едва успев воздеть руки и создать защитный барьер.

В следующий миг стена с оглушительным грохотом взорвалась, разлетевшись на тысячи осколков, которые разлетелись по всему помещению.

В гуле паники и звоне осыпающейся каменной крошки Рейна едва успевала дышать. Пыль клубилась вокруг, превращая зал в сумрачный лабиринт, где каждый силуэт казался призраком. Она закашлялась, прикрывая нос изгибом локтя, и напрягла зрение, пытаясь разобрать, что происходит в этом хаосе. Кто-то вставал с пола, также озираясь по сторонам, кто-то — уже бежал к выходу.

Вдруг, вспышка движения. Вдали из-за колонны выскользнул Уиллис. Его фигура замерла на миг, затем он вскинул руку. Механизм протеза щёлкнул, раскрываясь и обнажая сопло. Раздался гул, даже воздух с висящими пылинками потянулся в его сторону. По поверхности оружия побежали дорожки синего света — протез ожил, готовясь выпустить заряд.

Рейна почувствовала, как внутри всё сжалось. Едва ли человечьи глаза были способны что-то увидеть, но он целился в сторону света, пробивающегося теперь через дыру в стене. В никуда. В ту сторону, где сейчас стояла Рейна.

В этот миг рядом с ней возникла Чёрная Пантера. Его чёрное одеяние сливалось с пыльным сумраком, но глаза и когти поблескивали холодом металла. За ним стояла вакандская стража, облачённая в алые расшитые одеяния. Их копья издавали тихий звон, касаясь пола с каждым шагом. Он также услышал щелчок механизма и напрягся, готовый к рывку, но его внимание привлекло зеленоватое свечение за колонной, исходящее от рук Рейны.

— Мерзавец, — прошипела она, направляя ладонь в сторону Уиллиса.

— В сторону! — скомандовал Т'Чалла.

Раздался оглушительный хлопок звуковой пушки — волна энергии рванулась вперёд. Её губы сжались в твёрдую линию — она не собиралась останавливаться.

Но Т'Чалла уже двигался. Он бросился к Рейне, сбив её с ног и повалив на пол. И в этот миг перистая маска соскользнула с её лица. Ударная волна достигла колонны, перед которой она только что стояла, — и та разлетелась вдребезги, осыпая пространство осколками.

Т’Чалла навис над ней, закрывая собственным телом, облачённым в костюм из вибраниумных волокон. Камни и обломки стучали по его спине, словно град, но он не дрогнул. Рейна тихо простонала — сетуя на жёсткое падение. Воздух выбило из лёгких. Рука Т'Чаллы была под её головой, смягчая падение. Лицо его было совсем рядом.

— С ума сошла? — его голос звучал глухо под чёрной маской, но в нём читалась не злость, а тревога.

— Мой щит не пропустит его удар, — ответила Рейна. Её руки всё ещё светились зелёным, но теперь это свечение было тише.

— Конечно не пропустит, — резко бросил Т’Чалла. — Только ты бы оказалась в той стене, словно мотылёк на лобовом стекле. Ты хоть представляешь, какой мощности заряд?

— Только я знаю, что могу. Мой щит выдержал бы.

Т’Чалла замолчал и замер. Она чувствовала его горячее дыхание на своём лице, теперь свободном от маски. Вокруг царил хаос: пыль клубилась в воздухе, оседая на их одежде и волосах, превращая пространство в зыбкий, полупрозрачный занавес. Сквозь эту пелену пробивались редкие лучи света из разбитых люстр, выхватывая из сумрака обломки колонны, разбросанные по полу, и дрожащие блики на металлических деталях его доспехов.

Рейна ответно всматривалась в непроницаемую поверхность маски Чёрной Пантеры, словно могла бы увидеть через неё трепетное выражение лица Т’Чаллы. Но зато она могла уловить его тонкий акцент, смешавшийся с запахом духов, пота и металла.

Она откинула голову на пол и вдруг расхохоталась. Т’Чалла невольно напрягся, затем начал озираться по сторонам, пытаясь найти причину её поведения.

— Что? — спросил он, слегка приподняв бровь под маской.

Рейна, прижатая к полу его телом, продолжала сдавленно смеяться. Её белые зубы ярко контрастировали с пыльным лицом, придавая улыбке почти дерзкий блеск.

— Ты думаешь, что за это я прощу тебя? — она посмотрела на него с лукавым вызовом.

Т’Чалла замер на мгновение, а затем фыркнул:

— А надо бы, — он приподнялся на локте, опираясь на руку, которая ещё недавно защищала её голову. — Я спас нас обоих. Или ты предпочла бы сейчас лежать под этими обломками?

Он протянул руку, чтобы помочь ей встать, и их взгляды встретились. Он отступил, поражённый внезапной мыслью.

— Прости, я забыл, — сказал он тихо. — Привычка.

Рейна поднялась с пыльного пола и слегка всхлипнула, разминая затёкшие мышцы.

— Я бы предпочла сейчас попивать кофе с пончиками на Кони-Айленде, — продолжила она, — А не заниматься всем этим.

— Ты невозможная, — выдохнул он.

— Зато эффективная, — она отряхнула пыль с одежды, — И если ты закончил читать мне лекции, у нас ещё есть дела. Уиллис ушёл, а Дора…

Она обернулась на запасной выход. Вдали по коридору слышался мерный топот ног — Дора Меладже бежали вслед за ворами, их копья поблескивали в тусклом свете, пробивающемся сквозь пыльную завесу.

— …а Дора явно не думают дать ему уйти, — закончила Рейна, и её улыбка стала ещё шире, почти хищной. — Так что, принц, ты со мной?

* * *

Айолин быстрым движением сбросила каблуки — туфли с лёгким стуком упали на мраморный пол. Не теряя ни секунды, она рванулась вперёд, босыми ногами ощущая холод каменных плит сквозь пыль и осколки.

Т’Чалла на мгновение замер, наблюдая за её манёвром, затем последовал за ней.

— Ты что, всерьёз решила бежать босиком? — крикнул он, подстраиваясь под её темп.

— А ты предлагаешь мне в туфлях бежать? — бросила она через плечо, не сбавляя скорости. — Они для красоты, а не для погонь.

Они мчались по извилистым коридорам. Где‑то вдали всё ещё слышался топот — Дора Меладже продолжали действовать по приказу.

— Я потратила уйму сил, чтобы попасть сюда легально, — выдохнула Айолин, ловко огибая обломки, которые преступники побросали под ноги преследователям. — А ты просто взял и проломил стену. Дешево и сердито. Мог бы предупредить.

— Я и предупредил, — отозвался Т’Чалла, не отрывая взгляда от лестницы впереди.

— Перед самым взрывом? — она резко свернула за угол, едва не задев плечом каменную колонну. — Это не считается предупреждением.

— Ты сама ускользнула от меня, — парировал он. — Я пытался перехватить тебя до того, как всё началось.

— Потому что хотел арестовать, — она на миг замедлилась, бросив на него косой взгляд. — Или и это была игра?

— Нет. Не игра, — его голос звучал твёрдо.

— Жаль, — Айолин чуть улыбнулась. — А то я на секунду поверила в хеппи‑энд.

Из боковой двери выбежал мужчина. Айолин мгновенно сфокусировалась на нём — её глаза сузились на его татуировке, расположенной на кисти руки, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Мужчина замер на миг, встретив её взгляд, а затем резко развернулся и ринулся обратно в тёмный проём.

— Этот мой, — бросила она, уже срываясь с места.

Т’Чалла остановился.

— Ты уверена, что стоит разделяться? — спросил он, глядя ей в спину.

— Я видела его на торгах, — не оборачиваясь, ответила Айолин. — Он может что‑то знать.

— Будь осторожна, — бросил Т’Чалла, но она уже скрылась в сумраке комнаты.

Айолин неслась вперёд, ориентируясь на звук шагов и мельтешение тени впереди. Анфилада оказалась просторной, набитой предметами старины: массивные шкафы с резными дверцами, тяжёлые бронзовые канделябры, стопки пожелтевших фолиантов на низких столиках. Она сосредоточилась, ощущая поток энергии внутри и с усилием швырнула в предателя первую волну препятствий.

В воздух взметнулись книги, вихрем закружились металлические статуэтки, опрокинулись стулья и столы. Предметы падали с грохотом, создавая хаос из дерева и бронзы. Но мужчина двигался с невероятной грацией — он перепрыгивал через баррикады, уклонялся от летящих предметов с ловкостью… ягуара. Да, именно так: каждое его движение напоминало стремительный прыжок хищника, скользящего между стволами в джунглях.

Он рванул вперёд, распахнул следующую дверь — и комнату залил резкий жёлтый свет фонаря. Айолин вылетела за порог, но его уже не было видно. Она замерла, пытаясь разглядеть хоть что‑то в слепящем сиянии, но пространство вокруг расплывалось, теряло чёткость. Она отвлеклась, пытаясь перестроить зрение.

Айолин оказалась на парковке, пустынной, окружённой густым пролеском. Между машин пока царила тишина, далёкий шум города доносился сквозь деревья. Где-то с той стороны здания уже начали эвакуироваться люди, среагировав на взрыв в подвале, их топот и голоса доносил до неё обрывками ветер. Она напрягла зрение, всматриваясь в лабиринт металлических корпусов.

Внезапно — шорох.

Ближайшая машина стремительно рванула вперёд, сорвавшись с места. Послышался оглушительный треск разбивающегося стекла и хруст металла, который гнулся под напором удара. Светлое авто, кувыркаясь, неслось прямо на Айолин. Она мгновенно вскинула руки, чувствуя, как её ладони наполняются энергией.

Могучий порыв ветра подхватил её в воздух, позволяя легко обогнуть машину. Айолин оказалась в воздухе и увидела мужчину, который бежал следом. Он использовал инерцию отброшенного автомобиля, как щит от её силы.

В следующий миг он подпрыгнул, вытянул руки и сшиб её. Они рухнули на землю, кувыркаясь среди травы и клумб с постриженными кустами. Айолин попыталась вывернуться, но он оказался быстрее: прижал её к асфальту, вцепившись в запястья.

— Попалась! — зашипел он.

Его пальцы впились в её запястья, а взгляд карих глаз пронзил, словно лезвие острейшего оружия. В тот же миг в её сознании вспыхнули страшные образы:

Отец, застывший в вечной тишине. Брат, исчезающий в пламени. Дворец, рассыпающийся в прах. Остров, поглощённый огнём и дымом.

Айолин вскрикнула, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Она чувствовала, как под этими образами, в голове ковыряются — словно кто‑то открывает шкафчики и швыряет прочь вещи, отчаянно ища что‑то важное. Мысли путались, страх сковывал, будто невидимые руки сжимали горло.

Но она знала, как бороться с этим.

Сквозь пелену ужаса Айолин представила кинжал — мощный, сверкающий, с лезвием, сотканным из чистой воли. Она схватила его обеими руками, ощущая холодную твёрдость рукояти. И одним резким движением рассекла невидимые путы, что держали её за горло.

Зелёная энергия вырвалась из неё, необузданная и ослепительная. Волна силы отбросила мужчину на несколько метров, он ударился о машину и рухнул ничком на землю. Но через мгновение зашевелился:

— Зря ты пришла сюда, — прохрипел он, приподнимаясь на локтях.

— Ты не первый, кто мне это сегодня говорит, — Айолин с трудом выпрямилась, тяжело дыша. — Но, кажется... я уже и правда начинаю сомневаться в своём решении появиться здесь.

Она откашлялась, пытаясь вернуть контроль над телом, над разумом. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух был пропитан чем-то густым. Страхом. Словно она была под водой и должна была научиться дышать ей. Но она пыталась стоять. Несмотря на дрожь в ногах, несмотря на боль в груди — это единственный правильный способ вернуться из лап ху́са.

Когда она наконец подняла взгляд, его уже не было. Лишь шелест листьев в пролеске.

Айолин сжала кулаки, чувствуя, как зелёное свечение медленно угасает на её ладонях. Но она не собиралась дать ему уйти.

Она рванулась вслед за ним, минуя редкие деревья, чьи тени дрожали в свете уличных фонарей. Ноздри уловили резкий запах — бензин, металл, сырая земля после дождя, смешавшиеся с его ароматом. Он побежал в проулок между высокими зданиями.

Айолин ворвалась в узкий коридор между монолитными стенами, где эхо умножало каждый звук. Впереди мелькнул его силуэт. Он петлял между мусорных контейнеров, перепрыгивал через лужи, отражая лунный свет своей тёмной одеждой.

— Не уйдешь! — выкрикнула Айолин, и её ладони вспыхнули зелёным сиянием.

Она швырнула в него клубы энергии. Те ударялись о каменные стенки, оставляя после себя золотистое мерцание. Проулок озарялся призрачным светом, высвечивая трещины в кирпиче и ржавые пожарные лестницы, каждый раз, когда она атаковала его.

Айолин сосредоточилась, чувствуя пульсацию сил вокруг. Природа. Всё подчинено воле. Она подчинила воздух, потоки ветра взметнулись, пытаясь сбить его с ног. Каменные крошки поднялись с земли, закружились в мини‑вихре, целясь в его спину.

Но он двигался с нечеловеческой ловкостью: уклонялся, кувыркался, использовал стены как трамплин. На миг ему удалось вырваться вперёд, и он выскочил на оживлённую улицу.

Айолин выскочила следом. И... замерла.

Он выбежал прямо под колёса грузовика. Грохот, скрежет металла, резкий визг тормозов — всё слилось в один оглушительный аккорд. Машина остановилась, но было поздно. Тело отбросило на асфальт.

Тишина.

Только шум двигателя и далёкие сирены пожарных и полицейских машин, стремящихся к особняку.

Айолин стояла, тяжело дыша. Её руки всё ещё светились, но энергия угасала, оставляя после себя лишь дрожь в пальцах. Она убрала прилипшие к лицу волосы и медленно подошла к месту происшествия.

Грузовик замер, водитель в шоке выбрался наружу, бормоча что‑то на португальском языке. Вокруг начали собираться люди, кто‑то кричал, кто‑то доставал телефон.

Айолин стояла над телом, дыхание всё ещё срывалось с губ прерывистыми всхлипами. В ушах звенело, то ли от грохота столкновения, то ли от напряжения, выжигающего последние капли сил.

— Не возвращайся, — донёсся слабый хрип.

Айолин вздрогнула, опустилась на корточки рядом с ним.

Мужчина ещё дышал. Его грудь судорожно вздымалась, а глаза, замутнённые болью, с трудом фокусировались на её лице.

— Он… — сглотнул мужчина и из уголка рта потекла тонкая струйка крови. — Он убьёт вас всех.

— Кто? — тихо спросила Айолин, — Кто?!

Айолин схватила его за плечо, будто могла удержать уходящую жизнь. Её глаза сверкнули изумрудом.

В его сознании воздвигнута была непроницаемая стена. Айолин настойчиво стучалась в её дверь, чувствуя, что она слаба и готова рухнуть под её напором. Однако он удерживал эту стену изнутри из последних сил.

Айолин билась о невидимый барьер, её руки покрылись ссадинами от тщетных попыток. Но ответа из-за стены не доносилось. Взгляд того, кто был за этой стеной и перед ней — застыл. Стена растворилась, как дымка сквозь пальцы, и Айолин вновь увидела перед собой вечернюю городскую окрестность с лежащим, окровавленным телом. Темная, почти чёрная лужица образовалась под его головой. Веки мужчины медленно опустились, и последнее дыхание вырвалось тихим, почти беззвучным выдохом.

Пальцы Айолин разжались, оставив складки на его костюме. Она отстранилась, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Посмотрела на его лицо, теперь спокойное, почти умиротворённое.

Вокруг царил хаос. Водитель грузовика всё ещё бормотал что‑то, прижимая руку к груди. Кто‑то из прохожих вызвал скорую. Но для Айолин весь мир на мгновение сжался до этого бездыханного тела и последних слов, которые она никак не могла выбросить из головы.

В тусклом свете уличных фонарей особенно заметно выделялась его рука, лежавшая на груди. На загорелой коже проступала синеватая татуировка. В самом ее центре, словно сердцевина, располагался символ волка: лаконичный, но выразительный силуэт с поднятой головой и острыми ушами. От центра расходились три равные дуги, разделённые стрелами с пушистыми наконечниками. В первом сегменте застыла сова: две простые, но узнаваемые точки‑глаза и контур крыльев; во втором — волнистая линия змеи, плавная и текучая; в третьем — дугообразная черта с острым выступом, изображающая коготь ягуара.

«Он был своим», — крутилось у неё в голове.

Айолин поднялась на ноги и медленно попятилась назад. Отдалённые раскаты звуковой пушки вернули её в действительность, и она ощутила, как вечерний прохладный воздух коснулся разгорячённого лица.

Это было совсем рядом. Она развернулась и побежала в ту сторону, кинув последний взгляд на окружающую вокруг тела суматоху.

Айолин миновала последние каменные стены и нырнула через бразильский парк туда, где залпы звуковой пушки разрывали тропическую тишину. Выстрелы звучали как раскаты грома над джунглями, земля содрогалась, но растения вокруг Аямири оставались недвижимы. Листья не срывались, цветы не осыпались: природа здесь подчинялась ей.

Она вырвалась на поляну и замерла на миг, оценивая картину боя.

Т'Чалла вынудил Уиллиса уйти с оживлённых улиц на пустырь — это было хорошо. Черная Пантера и Доре Меладже сражались слаженно: прыжки между деревьями, уклоны за стволы, стремительные удары. Они теснили его, тот отступал, огрызаясь выстрелами из звуковой пушки. Энергетические разряды рвали воздух и валили деревья, оставляя на земле выжженные борозды.

Но вдруг из густых кустов по обеим сторонам от тропинки вырвались фигуры — помощники Уиллиса. Она не успела предупредить: перестрелка вспыхнула мгновенно: свист пуль, вспышки выстрелов. Айолин втянула голову в плечи, инстинктивно пригибаясь. Их оружие тоже было далеко необычным, с характерным блеском. Она рванула в сторону меж стволами по влажной земле, мокрой листве и камням босыми ногами, впервые за долгое время поймав ощущение, что она дома.

Айолин решила ударить с тыла и тропическая зелень послушно открывала ей путь. Ни одна колючка не коснулась кожи, ни одна ветка не преградила дорогу. Всё вокруг, от крошечных орхидей до вековых деревьев, словно затаило дыхание, ожидая ее воли.

Приближаясь, она уловила тихий шелест: за спинами Доре Меладже из зарослей выходили фигуры. Они занимали позиции, перекрывая пути к отступлению, но Айолин уже чувствовала их, ведь это её территория.

Она вскинула руки и мир на мгновение замер. Перед отрядом вспыхнул изумрудный барьер, сотканный не только из магии, но и из живой силы леса. Пули ударялись о преграду, отскакивали, высекая искры. И тогда Айолин скомандовала:

— В круг!

Её голос, усиленный магией, прорезал хаос.

И в тот же миг она развернулась. Рука взметнулась вперёд, а глаза вспыхнули глубинным, почти первобытным огнём, в котором отражались тени древнего леса. Того, что помнил дыхание первого древа.

Из земли с глухим шорохом вырвались мощные коренья. Они оплетали ближайшего противника, словно живые щупальца, сдавливая его с неумолимой силой. Он попытался вырваться, но тщетно. Корни всё теснее смыкались вокруг него, пока он не рухнул смешавшись с почвой.

А сверху, извиваясь подобно змеям, начали спускаться гибкие лианы. Они обвивали тела, поднимая их высоко в воздух, а затем уносили в густую крону деревьев, оставляя после себя лишь лёгкое колыхание листвы.

Приспешники Уиллиса неистово кричали.

Т’Чалла и Доре мгновенно обратили внимание на переполох. Чёрная Пантера рванулся вперёд, воспользовавшись моментом замешательства противника. Его движения были стремительны и точны: когти рассекали воздух, сильные ноги откидывали врагов далеко в заросли, где они исчезали среди кустов.

Доре отбивали пули ловкими движениями, их копья вращались с завораживающей грацией, отражая выстрелы. Но они были бойцами ближнего боя — их сила раскрывалась в схватке лицом к лицу, а не в перестрелке на расстоянии.

Айолин властвовала над лесом, пленяя врагов в его смертельные объятия. Воздух вокруг рук наполнялся зеленной звёздной туманностью. Но в этот миг её плечо пронзило острой болью, нарушив безмятежное течение её магии.

Пуля пробила защиту.

Она вскрикнула. Короткий, резкий звук, разорвавший секундую тишину. Но не сдалась. Барьер ещё держался, хотя уже мерцал в сумраке, теряя силу.

Её вскрик не прошёл незамеченным. Т’Чалла мгновенно замер, уловив её голос среди мужских. Его взгляд метнулся по полю боя, отыскивая её фигуру среди деревьев. Одна из воительниц Ваканды резко развернулась — её копьё, сверкающее в свете энергетических разрядов, метнулось вперёд и вонзилось в грудь стрелка с беспощадной точностью.

На поле боя осталось четверо: Уиллис и трое его людей с оружием.

— Уходим! — рявкнул Кло, прикрываясь очередным энергетическим залпом. Он рванул прочь, отстреливаясь на ходу.

Воительницы замерли, разрываясь между преследованием Уиллиса и приказом задержать Айолин. Их копья опустились, взгляды метались от убегающего врага к раненой предательнице.

Т’Чалла оцепенел, глядя, как Айолин, прижимая руку к окровавленному плечу медленно отступает. Её лицо было бледным, но глаза горели упрямым огнём. Она развернулась и, слегка прихрамывая, побежала прочь вглубь парка, туда, где тени становились гуще. В свою стихию.

Она знала: на сегодня с неё хватит. Бой в подвале, таинственный мужчина, его последние слова — всё это требовало осмысления. Уиллис воровал вибраниум — значит, это битва Ваканды. Её путь лежал в другое место.

Т’Чалла смотрел то на удаляющуюся Айолин, то на застывших в нерешительности Дора Меладже. Секунда тишины повисла между ними, словно натянутая струна. Затем он резко бросил:

— За ним!

Дора Меладже, очнувшись, развернулись, их копья вновь поднялись и они устремились за Уиллисом.

Т’Чалла ещё мгновение стоял, глядя туда, где стояла среди деревьев Айолин. Взгляд его задержался на том месте, где она растворилась в сумраке, а затем он последовал за отрядом.

Рейна с трудом добирается до своей квартиры в старом районе Рио. Узкая улица зажата между обшарпанными пятиэтажками, чьи фасады испещрены выцветшими граффити.

Она толкает тяжёлую дверь подъезда, та скрипит на проржавевших петлях, издавая звук, похожий на стон раненого зверя. Внутри — полумрак, пронизанный пыльными желтыми лучами света, пробивающимися сквозь разбитые окна на лестничной клетке. Воздух густой, спёртый: смесь пыли, сырости и ароматов жирной местной стряпни, от которых желудок сжимается в спазме.

Каждая ступенька отзывалась острой болью в плече. Рана от пули всё ещё кровоточила, а силы были на исходе. Рейна крепко держалась за шершавые перила, покрытые облупившейся краской и какими-то каракулями, словно за последнюю нить, связывающую её с миром живых. Острые, загнутые вверх лепестки облупившейся краски безжалостно впивались в кожу рук, но она отчаянно цеплялась за ограждение как за последний спасительный оплот, стремясь сохранить равновесие. Эти перила, вместо того чтобы помогать, казались лишь продолжением её страданий.

На стене виднелся полустёртый трафаретный рисунок — глаз, который, кажется, следил за каждым, кто осмеливался подняться выше первого этажа.

Рейна вздрогнула, мысленно возвращаясь к сцене на асфальте у особняка. Вариации глаз — символ хусов. Провидение, телепатия — силы, дарованные тотемом совы.

Она преодолела последний пролёт лестницы, едва различая цифры на обшарпанной двери своей квартиры. Пальцы её дрожали, когда она вставляла ключ в замок. Металл скрежетал по ржавчине, вызывая желание зажмуриться и заткнуть уши, но, в итоге, поддался.

Рейна едва успела закрыть за собой дверь, как привалилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пытаясь унять дрожь в ногах. Несколько мгновений она сидела на неровном деревянном полу, где щели казались бездонными пропастями.

Собрав остатки воли в кулак, Рейна поднялась и побрела в ванную. В зеркале она увидела отражение незнакомки: лицо в потёках, чёрная тушь под глазами размазана, делая её похожей на жрицу какого-то древнего культа. В спутанных волосах застряли травинки и обрывки листьев, одежда превратилась в лохмотья.

Чёрное бархатное платье было порвано в нескольких местах, покрыто пятнами грязи и крови. Рейна оперлась на раковину, и влажная ладонь оставила на фарфоре алый след — как печать собственного поражения.

Рейна дрожащими пальцами пыталась расстегнуть застёжку платья сбоку, но каждое движение отзывалось вспышкой боли. Наконец, с тихим стоном она стащила платье с плеч и бёдер. Оно осталось лежать на полу чёрным скомканным комком.

На мгновение она замерла, глядя на своё отражение. Её кожа была покрыта грязными разводами, а кровь из раны под ключицей испачкала левую половину тела.

Медленно, стараясь не тревожить повреждённое место, она сняла окрасившееся в алый нижнее бельё и бросила его поверх платья. Затем подошла к душевой кабине и включила воду — сначала прохладную, затем постепенно добавила горячую.

Струи воды били по её плечам, стекали по спине, унося с собой грязь, кровь и напряжение последних часов. Вода скользила по коже, превращаясь в мутноватые ручейки, исчезающие в сливе.

Рейна тщательно очищала кожу вокруг раны, стараясь не давить на повреждённое место. Вода становилась розоватой, но с каждой минутой — всё прозрачнее. Она смыла засохшие потёки грязи с лица, шеи, плеч, медленно провела руками по волосам, выдёргивая застрявшие травинки.

Когда вода стала прозрачной, она выключила кран и на мгновение замерла, прислонившись к кафельной стене. Капли воды стекали по её коже, оставляя холодные дорожки и бугорки мурашек. Затем она обернулась полотенцем, ощущая, как мягкая ткань впитывает остатки влаги.

Вернувшись к раковине, Рейна провела ладонью по запотевшему стеклу и посмотрела в зеркало. Теперь она видела себя — бледную, с тенями под глазами, но очищенную от грязи и следов погони. Рана на плече была единственным напоминанием о произошедшем.

Сделав пару глубоких вдохов, Рейна протянула руку к груди. Короткий миг концентрации — и из раны с пульсирующей струёй крови вылетела пуля, упав в подставленную ладонь. Рейна сдавленно вскрикнула, колени подогнулись, но она упрямо держалась за край раковины. Кровь стекала по её свежей, очищенной коже, ярко контрастируя с бледностью.

С трудом оторвавшись от раковины, Рейна потянулась к шкафчику над зеркалом, достала вату и перекись. Она осторожно налила перекись на повреждённую кожу, сдерживая болезненный стон: жидкость зашипела, разъедая края раны и вымывая последние частицы грязи и остатки пороха. Затем она приложила большой комок ваты и плотно прижала — белая ткань мгновенно пропиталась алым.

«Нужно дойти до аптечки в шкафу», — подумала Рейна. Она побрела к кровати, но, едва сделав несколько шагов, почувствовала, как мир начинает плыть перед глазами. Рейна попыталась ухватиться за край постели, но пальцы скользнули по покрывалу. Сознание померкло, и она безвольно упала на пол.

* * *

Рейна пришла в себя на холодном полу, словно волна вынесла её на пустынный берег после шторма. В её висках стучало, а плечо пульсировало тупой, ноющей болью.

Первым, что она услышала, был громкий звук телевизора — соседи включили его на всю громкость, и басовитые раскаты доносились через стену, словно отдалённый прибой.

С трудом приподнявшись, Рейна оперлась о край кровати. Мышцы протестовали при каждом движении, но она упрямо продолжила действовать. Её взгляд скользнул к шкафчику, где в верхнем ящике лежала аптечка.

Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но Рейна, стиснув зубы, добралась до шкафчика, достала небольшую сумку и опустилась на край кровати, едва сдерживая стон.

Вывалив содержимое аптечки на покрывало, она принялась искать набор для зашивания ран. Её пальцы дрожали, но действовали уверенно. Воздух полнился резким запахом антисептиков и металлическим привкусом крови.

В этот миг тишину квартиры прорезал звонок телефона, стоявшего на прикроватной тумбе. Рейна, вздрогнув, бросила взгляд на экран — номер не определялся. Не желая отвечать, она одним движением пальца выключила звук.

Продолжая прижимать к ране вату, Рейна проверила её состояние. Края понемногу стягивались, глубина уменьшилась.

«Пару дней — и буду как новенькая… если переживу эти пару дней», — мелькает циничная мысль.

Звонок повторился. На третий раз она нажала кнопку приёма.

— Ты жива. Это хорошо, — раздался низкий голос. Т’Чалла.

Рейна молчит, продолжая возиться с перевязками. Берёт эластичный бинт и начинает обматывать плечо — вокруг плеча, через грудь, к противоположной подмышке, повторяя движения несколько раз.

— Айолин..? — голос дрогнул. — Ты слышишь меня?

Она решительно разорвала зубами упаковку с ватой, затем аккуратно нанесла антисептик на повреждённую поверхность. Приложив вату к ране, Рейна щёлкнула ножницами, отсекая лишнее, и продолжила обматывать оставшийся кусок ткани вокруг повреждённого места.

Т’Чалла умолк, прислушиваясь к приглушённым звукам на том конце линии.

— Можешь говорить спокойно, — произнёс он, — это безопасная линия. Никто не подслушивает.

Рейна подняла взгляд к потолку и сделала глубокий вдох, пытаясь перевести дыхание после напряжённой работы.

— Как ты? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие в голосе.

— В порядке. А ты?

— Бывало и хуже.

— Но и лучше, — в его голосе проскользнула тень улыбки, тут же растворившаяся в серьёзности момента.

Она завязала оставшийся кончик бинта, закрепив повязку, и осела на кровать, чувствуя, как усталость накатывает новой волной.

— А… — она запнулась, не решаясь озвучить вопрос про Дора Меладже.

— Они тоже, — коротко ответил Т’Чалла.

— А Уиллис? — в голосе Рейны прорезалась напряжённая нотка.

— Сбежал, — произнёс Т’Чалла.

Она замолчала, лишь глубокий вздох вырвался из груди. Через некоторое время Т'Чалла неуверенно продолжил:

— А тот, за которым ты бежала?

Рейна вновь увидела перед собой мужчину, распростёртого на асфальте. Из уголка его рта тянулась тонкая струйка крови, а взгляд пустых глаз был устремлён в небесную высь. Пальцы Рейны машинально сжали край покрывала.

— Он мёртв, — тихо произнесла она.

Тяжёлое молчание повисло между ними, словно плотное покрывало. За стеной по-прежнему раздавался голос диктора новостей — видимо, соседи продолжали смотреть свежий выпуск, доносившийся из особняка.

— Ну и методы у тебя… — в голосе Т’Чаллы мелькнула лёгкая ирония.

— Это не я! — резко возразила Рейна. — Он сам выбежал под колёса машины.

Она насупилась, пальцы невольно сжались вокруг телефона, заставив пластик жалобно хрустнуть.

— Я шучу, — смягчился Т’Чалла после короткой паузы, и в голосе его проступила искренняя забота. — Жаль, что тебе не удалось его поймать.

«А может, это и к лучшему…» — добавила она про себя, и тут же содрогнулась от собственного хладнокровия. Мысль была холодной, расчётливой — и оттого ещё более пугающей. Но она тут же оправдала себя: если бы тот человек попал в руки вакандцев, их подозрения в участии Айкару в контрабанде вибраниума лишь подтвердились бы.

Она была более чем уверена: среди гостей в особняке непременно присутствовали её соплеменники. Ведь она сама отправила отцу весточку о своём намерении разобраться с этим делом лично.

Мысленно она вновь видела тот момент: как запечатывала письмо, представляя лицо отца в тот миг, когда он его прочтёт. Как всегда, при вспышках гнева, у него начнёт подрагивать жилка под глазом — едва заметный, но верный признак того, что внутри бушует буря. Этот образ был ей так хорошо знаком, что она могла бы нарисовать его с закрытыми глазами.

Айкару…

Народ, который пронизывает все отрасли жизни людей невидимой сетью. Они сливаются с обстановкой, становятся её частью, чтобы в нужный момент действовать — быстро, бесшумно, безжалостно. Они подобны тени, которая всегда рядом, но которую невозможно поймать. И это, к несчастью, вовсе не метафора, а суровая правда их бытия.

Каждый, кто осмеливался отправиться на материк с миссией шпионажа, знал непреложный закон: в случае угрозы разоблачения и раскрытия их личности его существование должно оборваться. Без колебаний, без промедления — лишь так можно было уберечь тайну Айкару.

Потому лишь избранные, подобные вакандцам, связанные теперь нерушимой клятвой молчания, могли догадываться об их присутствии в особняке. Рейну выдала лишь значимость её личности.

Она не сомневалась: её соплеменники уже приняли меры. Наверняка они присутствовали среди полиции или медперсонала — везде, где требовалось контролировать ситуацию. И уж конечно, они сделали всё возможное, чтобы тело павшего Айкару не попало в чужие руки, чтобы тайна не вышла за пределы особняка, чтобы ни один след не привёл к раскрытию острова.

Ей была отвратительна эта мысль. Половину своей жизни она училась быть королевой Ваканды, быть верной женой Т’Чаллы. Она впитывала уроки дипломатии, училась балансировать между долгом и желаниями, верила в единство двух народов. А теперь… Теперь ей приходится врать, перестраивать заложенные в ней установки, ломать привычные схемы мышления. И из‑за этого она чувствует… вину?

Человеческое не отнять. Она привыкла к нему — к ощущению тепла его рук, к звуку его голоса, к мысли о том, что они будут вместе. Привыкла верить, что её роль — быть женой и королевой, что в этом её предназначение. Но пути разошлись, и теперь эти обязательства потеряли смысл. Теперь её главная цель — защитить островитян, отстаивать интересы своего короля и короны, Амо — своего отца.

В глубине души она осознавала: единственное, за что ей действительно следовало испытывать стыд, — это молчание. Молчание о личности того мужчины. Она не открыла правду Т’Чалле, утаила сведения, которые могли бы пролить свет на происходящее. И это утаивание жгло её изнутри, словно раскалённый уголь.

Но вместе с тем в ней крепла отчаянная надежда — надежда на то, что её душевные терзания вызваны лишь чрезмерной эмпатией, болезненной неспособностью скрывать правду от тех, кто ей дорог. Что её мучает не вина за возможное содеянное, а просто нежелание обманывать человека, к которому она всё ещё испытывала тёплые чувства.

«Отец не может быть замешан в этом, — твердила она себе, пытаясь обрести опору в собственных убеждениях. — Он не нарушает договор с Вакандой. Он не связан с темной торговлей вибраниумом». Мысль о том, что отец мог предать их хрупкий и без того союз, казалась ей немыслимой, абсурдной. Она цеплялась за образ отца — мудрого, справедливого, верного своему слову как за спасательный круг в бушующем море сомнений.

А тот человек из особняка… Он был всего лишь жалким предателем. И его смерть не должна стать камнем преткновения в её отношениях с Т’Чаллой. Но почему‑то именно эта тайна, эта недосказанность, встала невидимой стеной между ними.

Стыд за умолчание терзал её, но в то же время она понимала: если бы она рассказала ему о личности мужчины, что он с острова, это могло бы привести к ещё большим проблемам. К конфликтам, которых она отчаянно хотела избежать.

И всё же… этот стыд, тихий и настойчивый, продолжал грызть её изнутри. Он вновь напоминал ей о том, что даже в стремлении защитить близких она могла невольно причинить боль тому, кто когда‑то должен был стать для неё важнее еë самой.

С трудом оторвавшись от этих мыслей, Рейна подошла к резному шкафу, украшенному искусной резьбой. Дверцы скрипнули, открывая взгляду аккуратно сложенные вещи. Она достала атласный халат и сбросив с себя перепачканное кровью полотенце, запахнулась в ткань, которая тут же окутала её нежным теплом утешения.

Затем взяла в руки телефон и направилась на кухню. Каждый шаг отдавался в теле усталостью, а в горле пересохло так, будто в нём застряла огромная колючка. Она налила воды в стакан, но даже глоток не смог унять это ощущение сухости — оно было глубже, чем просто физическое ощущение.

— Тебе что‑то удалось узнать? — продолжил Т'Чалла.

— Про Уиллиса? — уточнила Рейна и поднесла стакан к губам, но так и не сделала глотка. Вода в нём отражала дрожащий свет жёлтого фонарного столба.

— Да.

— Только то, что он выставлял на аукционе разные безделушки, — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Подозреваю, его цель — раскрыть тайну Ваканды и найти союзников. Ему нужны люди, которые смогут разнести эту новость как можно дальше. Ворен тоже работал на него, подпольно изготавливая оружие для чёрного рынка. Но, судя по протезу Уиллиса, прототипу, выставленному на аукционе, и выбросам вибраниума в реке... их деятельность носит масштабный характер. Кто-то поставляет им вибраниум. Иначе как объяснить, что у Ворена его столько, сколько есть?

На обратном конце линии повисла тишина. Рейна напряглась, вслушиваясь в лёгкое шипение ветра, пробивающееся сквозь динамики. Эта пауза казалась бесконечной, усиливая в груди тревогу, скручивающуюся в груди тугим узлом. Что он думает? Верит ли ей? Или уже строит догадки, от которых ей не укрыться?

Наконец Т’Чалла глубоко выдохнул:

— Уиллис Кло из африканских контрабандистов. Бандит, торговец оружием. Ваканда давно точит на него зуб. Ему однажды удалось выкрасть из страны четверть тонны металла. Кло ускользал столько лет… Сколько… тридцать лет! Мой отец ни о чём так не сожалел, как об этом факте.

Рейна нахмурилась, мысленно перебирая обрывки информации, которую собрала за последние недели

— Мне сказали, что это кто‑то из местных, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Это могла быть ошибка. Мы давно усилили охрану границ.

— Это надёжный источник.

— Это который? — усмехнулся Т’Чалла, но тут же резко замолк. — Погоди‑ка… Твои люди. Вот чёрт! Как высоко вы забрались?

— Достаточно, чтобы многое видеть, — ответила она спокойно, но в тоне невольно проскользнула гордость. Не за себя — за тех, кто служит её народу, кто рискует ради сохранения тайны Айкару.

Т’Чалла тихо фыркнул:

— И после этого ты говоришь мне, что у вас не было целей в захвате моей страны?

— Это лишь мера предосторожности, Т’Чалла, — сказала она тихо. — Как и всегда. Планы насчёт Ваканды никогда не касались огня и крови. Только политического превосходства. Слияния, а не подчинения.

— Да. Мне определённо полегчало.

Рейна усмехнулась, но тут же нахмурилась, поймав новую мысль.

— Подожди, Уиллис Кло? Этот черт представится так, что я подумала, Уиллис — это фамилия, — она задумалась, — Впрочем… неважно.

Т'Чалла сдержанно пшикнул. Затем продолжил:

— Ты спасла Анеку, — голос Т'Чаллы смягчился, и в нём зазвучали знакомые вибрирующие ноты, напоминающие лёгкий бой барабанов. — Она, разумеется, врядли снизойдет до благодарностей. Поэтому от её имени и от себя лично я хочу сказать: спасибо.

Рейна тихо прислонилась к кухонной стойке, ощущая прохладу мрамора сквозь ткань халата.

— Ты дал мне уйти, — произнесла она едва слышно. — Считай, мы в расчёте.

— Кло сбежал бы, — невозмутимо сказал принц.

— Конечно… — растянула иронично Рейна. — Продолжай оправдываться. Если бы не знала тебя, сказала бы, что ты влюбился.

— А я бы тогда ответил, что ты ошибаешься, — его голос звучал ровно, но в нём угадывалась улыбка — та самая, которую она могла представить даже сквозь тысячи километров.

— А если бы я была сейчас рядом, — тихо продолжила Рейна, — я бы услышала твоё сердцебиение и сказала бы, что ты врёшь.

Он рассмеялся, и этот звук напомнил ей о тех временах, когда они вместе гуляли по изысканным садам, где солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, создавая причудливые узоры света и тени. В тот момент его смех был подобен одному из этих лучей — он на мгновение разогнал сгустившуюся вокруг них тьму, наполнив всё вокруг светом и теплом.

В трубке повисла тишина — глубокая и значимая, словно наполненная невысказанными словами, невыраженными чувствами и недосказанными признаниями, которые витали в воздухе, но не находили выхода.

— Это правда, — наконец произнёс Т’Чалла, и в его голосе не было ни тени шутки. — Ты дорога мне, Айолин.

Рейна сжала губы, чувствуя, как защипало в глазах. Она моргнула, пытаясь сдержать слёзы, которые так и просились наружу.

— И ты мне, Т’Чалла, — она крепче сжала трубку, словно пытаясь через это прикосновение передать то, что не могла выразить словами. — Но мы не… — она запнулась, подбирая слова, которые не обожгут, не ранят.

— Знаю, — перебил он мягко. — Между нами слишком много… обязательств. И слишком много теней прошлого, которые не отпускают.

Т’Чалла замолчал на несколько секунд, и Рейна почти физически ощущала, как он взвешивает каждое слово, словно драгоценный камень на весах.

— Но это не значит, что я не ценю то, что есть между нами, — продолжил он тише. — То, что было. И то, что может быть… пусть даже в другом качестве.

Рейна улыбнулась, и одинокая слеза скатилась по её щеке. Она быстро смахнула её, не желая поддаваться слабости. В этот момент по улице проехала машина скорой помощи — её мигалки окрасили потолок комнаты в яркие оттенки, а звук сирен эхом отозвался в трубке телефона.

Резко выпрямившись, Рейна бросилась к окну. Прижавшись спиной к стене, она аккуратно раздвинула пальцами штору и вгляделась в улицу через узкую щель. Жёлтый свет фонаря полосой упал на её лицо, подсветив один глаз золотистыми оттенками мёда.

И тут она увидела — на краю крыши противоположного дома стояла тёмная фигура.

— Ты больной?! — вырвалось у Рейны прежде, чем она успела подумать.

— Что?

— Что ты делаешь на крыше дома?! — повторила она громче, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла.

— Ты не отвечала. Думал, тебе нужна помощь. Только вот… кажется, крышей ошибся, — лёгкая растерянность в его словах тут же растворилась в привычной ироничной манере.

Рейна медленно обвела взглядом ночной город — лабиринт крыш, теней и приглушенных огней. Её взгляд цеплялся за каждую неровность: линию дымохода, край карниза, силуэты припаркованных машин, кроны деревьев. Всё казалось обычным…

Позади Т’Чаллы пробивался свет из приоткрытой овальной двери квин‑джета — корабля Ваканды, скрытого под покровом невидимости. Лишь дрожащее свечение воздуха и едва уловимый световой контур в темноте намекали на его присутствие.

— Ты больной, — констатировала Рейна.

— Эй, я всего лишь… — Т’Чалла запнулся, и Рейна живо представила, как он мысленно ругает себя за неосторожность, за этот необдуманный порыв.

Она невольно опустила взгляд на свой халат — тонкий, едва прикрывающий плечи. Резким движением запахнула его, плотнее стянув ткань в области декольте.

— Ты же шпионка, — в его голосе снова зазвучала лёгкая насмешка. — Разве правила на них распространяются?

— Увы, я не просто шпионка, — Рейна усмехнулась, отходя от окна, позволяя шторе вновь сомкнуться за её спиной. — Не думаю, что на острове ради меня внесли хоть малую поправку в и без того громоздкий свод правил. Это могло бы сработать, пожалуй, лишь если бы я лежала при смерти. Но ты знаешь: я — принцесса. А значит, нашлись бы блюстители традиций, кто истолковал бы твои действия как попытку воспользоваться моим положением. И поверь, они не упустили бы случая напомнить, что за посягательство на честь королевской особы наказание… весьма определённое.

— Выходит, что о том, что случилось в подвале, разумнее будет умолчать, — задумчиво проговорил он.

Рейна вспоминила тепло его тела под непроницаемой броней и томное дыхание под маской. Уголки её губ слегка изогнулись в улыбке.

— Да, — сказала она, — будет лучше, если это останется между нами.

— Иначе мне пришлось бы извиняться перед твоим отцом… или даже, может… жениться на тебе! — в его словах явственно слышалась тревога, но сквозь неё пробивалась тщетно скрытая улыбка.

Рейна прищёлкнула языком, и в её взгляде мелькнула насмешливая жалость:

— Бедный Т’Чалла, — протянула она с притворным сочувствием. — Даже не представляю, как ты бы вынес столь сокрушительное наказание! Остаться в Ваканде, нежиться в своей роскошной постели, вести размеренную жизнь, наслаждаться привычными радостями — свежими фруктами с дворцовых садов, чаем по семейным рецептам. И всё это — рядом с человеком, которого знаешь с пелëнок. Уму не постижимо!

— Ты забыла добавить про свой характер.

— А что с ним не так? — приподняла бровь Рейна, изображая невинное удивление.

— Что? Да ты как океан у мыса Доброй Надежды. Вроде смотришь — гладкая поверхность, игра света на волнах, красота… А в следующий миг — шквал, шторм, мощь, с которой не поспоришь.

— Действительно, — улыбнулась Рейна. — А как может быть иначе с той, что, буквально, родилась с океаном и бурей внутри?

— С тобой никогда не знаешь, чего ждать: то ты в тени, то на передовой, то язвишь, то спасаешь. И всё это с одинаковой убедительностью.

— Звучит как комплимент, — она слегка склонила голову, позволяя тени скрыть лёгкий румянец, который всё же успел проступить на щеках.

— Мне нравится, что ты не боишься быть собой — ни когда смеёшься, ни когда злишься, ни когда бросаешься в очередную авантюру.

— Ну, если ты так это преподносишь… Тогда, может, это не такое уж плохое качество?

— Определённо не плохое, — без тени колебания ответил принц.

Рейна тихо выдохнула:

— Но, учитывая наши реалии... Боюсь, те, кто питает ко мне неравнодушные чувства, просто устроили бы тебе основательную взбучку.

— Но сейчас‑то ты одета. Может, хотя бы чаем угостишь?

— Нет, — отрезала Рейна.

— У тебя там хоть электричество есть?

Рейна оглядела свою скромную обитель: обшарпанные стены, скрипучий пол, окно с перекошенной рамой. В углу притулился старый радиатор, давно лишённый даже намёка на тепло.

— Есть, — коротко ответила она. — Но не всегда. И не в том объёме, к которому ты привык.

— Этот район… он не из богатых, да?

— Не из богатых, — согласилась Рейна. — Зато тихо. Для меня это важнее. Обострённый слух, знаешь ли.

Он тихо усмехнулся:

— А ведь знаешь, уже после моего вопроса я вспомнил об этом. Вот ведь...

Неловкое молчание опустилось между ними. Рейна первой нарушила эту тягучую паузу:

— Ну и... что будем делать дальше?

Т’Чалла ответил не сразу. В его голосе, когда он заговорил, звучала сдержанная уверенность:

— Я вернусь в Ваканду. Доложу о произошедшем. Попробуем найти Кло, но вряд ли что‑то выйдет. Он вновь заляжет на дно — на месяцы, а то и на годы. Мне придётся рассказать и о том, что ты была там… Так что… тебе лучше не маячить некоторое время в новостях.

— Я вернусь в Ваканду. Доложу о произошедшем. Попробуем найти Кло, но вряд ли что‑то выйдет. Он вновь заляжет на дно — на месяцы, а то и на годы. Мне придётся рассказать и о том, что ты была там… Так что… тебе лучше не маячить некоторое время в новостях.

Рейна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной:

— Скамья запасных. Как я это люблю.

— Я серьёзно, Айолин, — в его тоне не было ни тени шутки. — Иначе я ничего не смогу сделать.

Рейна легла на кровать, устремив взгляд к потолку. Фонарные блики дрожали на неровной поверхности, словно отражая не городской свет, а далёкую водную рябь, призрачный след океана, которого здесь никогда не было.

— А ты чем займешься? — спросил Т'Чалла.

— Вернусь к обычной жизни, — ответила она, не отводя взгляда от потолка.

— Ты вернешься на остров? — неуверенно спросил он.

— Нет. На работу. Меня там ждет важный проект, сроки поджимают.

Тишина нависла между ними. Не пустота, а плотная, насыщенная материя, в которой плавали невысказанные слова, словно рыбы в глубинах океана. Каждый из них чувствовал, как близко они находятся к чему‑то важному, но одновременно — как непреодолимо далеки из‑за обстоятельств, которые не в их власти изменить.

— Значит, всё как всегда, — наконец произнес Т'Чалла, — Я — в свои дворцы и лаборатории. А ты... спасаешь мир.

— А разве бывает иначе? — спросила она почти шёпотом. — Мы оба знаем свои роли. И свои границы.

— Я‑то надеялся, что мы сходим поужинать вместе, ты бы рассказала о себе, а я о том, что ты и так наверняка уже знаешь. Угостил бы тебя чем‑нибудь особенным. Например, тем десертом с манго и кокосовым кремом, который ты пробовала в Каире. Помнишь? А потом бы мы немного прогулялись до набережной...

В её взгляде промелькнули искорки, словно звёзды, внезапно вспыхнувшие на ночном небе. Уголок губ дрогнул в полуулыбке, мимолётной, но такой настоящей.

— Доброй ночи, Т’Чалла Удаку, — произнесла она тихо.

— И тебе доброй ночи, Айолин Шиндани, — ответил он, и в его тоне звучала невысказанная нежность, которую они оба решили оставить в тени.

Рейна отключила звонок и уставилась в потолок. Блики уличного света всё ещё танцевали на неровной поверхности, складываясь в причудливый узор — то ли случайная игра света и тени, то ли тайное послание, которое она никак не могла расшифровать. Она всматривалась в эти мерцающие пятна, пытаясь отыскать в них смысл, как учили на острове: в облаках, в ритме прибоя, в случайных совпадениях. Но сегодня знаки молчали.

А потом — лёгкая вибрация в воздухе, едва уловимое дрожание, будто след от рассекающих небо крыльев.

Она закрыла глаза, позволяя темноте мягко обволочь мысли. Где‑то там, за пределами этой комнаты, он поднимался в ночное небо — одинокий силуэт на фоне звёзд, которых она не могла увидеть, но которые, казалось, знали его путь.

«Улетел», — подумала она.

И тут же, почти против воли, в сознании вспыхнул робкий вопрос:

«Но ведь улетел не навсегда?»

Колёса проезжающей внизу машины шуршали по мелким камушкам, огни города мигали, словно переговариваясь друг с другом, а часы неумолимо отсчитывали секунды до нового дня. А она всё лежала, прислушиваясь к тишине — но теперь эта тишина не казалась пустой. Она была наполнена: в ней ещё звучал его голос, его надежда, его тихое «я надеялся…».

Рейна перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку. В ноздри проник едва уловимый аромат — не мыла, которым она только что пользовалась, не свежего постельного белья, а чего‑то иного. Манго. Кокосовый крем.

Она вновь закрыла глаза и мысленно перенеслась в тот день. На миг ей показалось, что она больше не в Рио: она чувствует солёный ветер, шум прибоя, тепло каирской ночи. Перед внутренним взором возник стол на террасе, блюдо с десертом, его улыбка — та самая, от которой в груди становилось теплее.

Звонок закончился. Границы остались на месте. Роли не изменились.

Но в этой тишине, в этом призрачном аромате было что‑то большее — хрупкая нить, протянувшаяся сквозь километры, сквозь будни и обязанности. Нить, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать, если закрыть глаза и перестать спешить.

Мысли стали расплываться, теряя чёткость. Аромат манго и кокоса сделался ещё ощутимее, будто кто‑то поставил блюдо с десертом прямо у изголовья. Даже боль от раны отошла на второй план, растворилась в этой тёплой, обволакивающей неге.

И тогда, почти на грани сна, она прошептала — не вслух, а лишь про себя, едва шевеля губами:

— Доброй ночи, Т’Чалла.

Веки отяжелели. Дыхание выровнялось, стало глубже, размереннее. Город за окном продолжал жить своей жизнью — шумел, мигал — но теперь это было уже не важно.

Сегодня был тяжёлый день — из тех, что высасывают силы до последней капли, оставляют в душе царапины и заставляют сжимать кулаки от бессилия. Завтра, скорее всего, будет не легче: сроки, переговоры, решения, от которых нельзя уклониться.

Но сейчас, в этот короткий миг между бодрствованием и сном, Рейна позволила себе то, чего не позволяла довольно давно — остановиться. Не думать о завтрашнем дне, не прокручивать в голове списки задач, не взвешивать последствия. Просто быть. Просто чувствовать тепло воображаемого ветра, сладкий запах фруктов и ту самую хрупкую нить, что связывала её с кем‑то далёким, но не чужим.

Право зализать раны в тишине, укутаться в призрачный аромат воспоминаний и погрузиться в сон — как в тёплую, безмятежную воду, где нет границ, ролей и обязанностей. Только покой. Только здесь и сейчас.