Капитан своей судьбы (гет)

Кетеп-огыш в который раз оглянулся: вновь ему померещились шаги за тонкой перегородкой, затянутой узорным шелком. В крохотном закутке хранились наряды его подопечной, Дихинь, один роскошнее другого. Но Кетеп оглядывал тот, в котором рабыня прибыла в гарем, — благо, сама она сейчас отлучилась в бани.

Из украшений на Дихинь в тот день почти ничего не было, только серьги, два кольца и крученая цепочка на шее — без всяких подвесок. Платье, шальвары и нижняя рубашка самого простого кроя, ничего внутрь не зашьешь, хотя Кетеп не поленился и прощупал все швы, подолы и подкладку платья, даже осмотрел туфли. Но так и не нашел искомого.

Вновь он содрогнулся — на сей раз от переклички гаремных старух. Лоб взмок, ладони тоже, и Кетеп поспешно отер их тонким платком. «О Всемогущий, смилуйся надо мною, что мне делать?» Выход же оставался лишь один, как ни страшился его Кетеп.

Придется спросить саму рабыню.

Точно безумный, он слонялся по комнате, то поправляя цветы в высоких стеклянных сосудах, то разглаживая несуществующие складки на коврах, стенных драпировках и покрывале. Порой взгляд его падал на отражение в зеркале, и он невольно ужасался собственной бледности. «Соберись, — ободрял он себя мысленно. — В таких делах нет места страху».

Издалека послышался шум — гул звонких юных голосов, смех, брань в шутку; один раз прозвучала даже пощечина — видно, недавняя любимица бекаба, Дзинада, опять не в духе. Наложницы возвращались из бань — значит, скоро вернется и Дихинь.

Костлявая рука старухи отвела в сторону занавесь на двери, пропуская юную рабыню. Она шла, точно бессмертная танцовщица из небесного дворца Всемогущего, только что вымытые и высушенные волосы стелились за нею волшебным покрывалом цвета бледного золота. Хотя и лишенный плотских радостей, Кетеп никогда не отказывал себе в радости любования красотой, пускай недоступной. Он любовался бы и сейчас, не будь он так встревожен.

Все так же безучастно Дихинь взглянула на него, так же безучастно легла на кровать и уставилась в потолок. Как ни был Кетеп погружен в собственные думы, он поневоле задался вопросом, отчего она так печальна здесь, в обители самых изысканных наслаждений. «Она побывала в руках пиратов, — ответил он себе. — И теперь, должно быть, никак не может прийти в себя после пережитого. Наверняка этот негодяй Гьярихан был груб с нею — а разве можно увечить грубостью и насилием столь юную, нежную, пышную розу? Так можно навсегда закрыть женщине тропу к телесным удовольствиям».

Как ни мялся Кетеп у ложа Дихинь, она не обращала на него внимания, по-прежнему глядя в потолок, словно пыталась сосчитать перья у медного голубя-лампы. Откашлявшись, Кетеп осторожно заговорил:

— Госпожа не боится воров?

— Что?

Похоже, вопрос озадачил ее: она приподнялась на локте, в глазах мелькнуло явное удивление пополам с недовольством. «Рассердилась за то, что я помешал ей думать. Ничего, пусть лучше сердится, чем вот так вянет и чахнет. Главное — быть осторожным».

— Не здесь, конечно, — выдавил смешок Кетеп. — Сюда не проберется ни один самый дерзкий вор. Но ты была в плену у пиратов, и они наверняка ограбили тебя.

Дихинь поджала губы.

— Они не тронули ни единой золотой ниточки на моем платье! — бросила она и прибавила с горечью, помолчав немного: — Просто я не успела ничего взять, когда… когда меня повезли сюда.

— Досадно, — подхватил Кетеп. — Но не беда. Погляди, сколько всего подарил тебе повелитель, а ведь ты даже ни разу не была с ним. Подумай, сколько он велит преподнести тебе после первой вашей ночи! Уж постарайся не разочаровать его, он любит задорных, игривых женщин. И любит дарить им всякие золотые подвески с каменьями — птичек, цветы, ракушки…

Кетеп многозначительно умолк, но Дихинь ничем не показала, что поняла. С тяжким вздохом он прибавил:

— Торговец с Буле, Шители, рассказывал, что у тебя на шее была золотая ракушка, дивно красивая, тончайшей работы, в полпальца высотой…

— С письмом? — выпалила вдруг Дихинь.

Кетеп вскрикнул, всплеснув руками, и едва не пал перед нею ниц.

— Хвала Макутхе, письмо правда было! Молю тебя, госпожа, скажи: где оно сейчас?

Дихинь чуть подалась назад, словно опешила.

— Не знаю, — развела она руками. — Пираты нашли его, не смогли прочесть и, наверное, выбросили или сожгли. Но сама я не видела…

Дальше Кетеп не слушал — с горестным стоном он повалился на колени, позабыв про осторожность. Пальцы его вцепились в волосы и вырвали несколько курчавых клочков. Он едва заметил изумленную Дихинь — впрочем, она тут же отвернулась, словно ей было неприятно смотреть, как он убивается. А причины убиваться были — и нешуточные.

Послание пропало, его перехватил Гьярихан со своими людьми. Правда, прочесть его они не сумели бы ни за что, слишком хитра тайнопись. «Теперь неважно, прочли они или нет, — мучительно крутилось в голове Кетепа, — важно, что пропало не только письмо, но нечто большее. С тех пор, как письмо отослали, прошло больше двух месяцев — а я не получил его вовремя. И, значит, план хозяина провалился…»

— Хозяина? — тихо прозвенел рядом голос Дихинь, полный жгучего любопытства. — Какого хозяина? Рининаха?

Кетеп обреченно кивнул, не думая, — и тотчас вскочил с воплем, лишь только осознал, что произнес последние слова вслух. Он вытаращился на Дихинь, которая слезла с постели и подошла к нему. Не сразу он расслышал то, что она говорила, не сразу понял, что взгляд ее полон участия.

— Тише, тише, — сказала она и кивнула на вход. — Мало ли кто услышит тебя и мало ли что подумает, здесь же наверняка полно шпионов. Кетеп-огыш, успокойся, я не выдам тебя. Да и что здесь выдавать, ведь ты не сделал ничего дурного. А я… Я сама с Буле, из дома Рининаха, ты знаешь. Думаю, нам с тобой стоит держаться сообща. Вот, возьми и позабудь про то, что сейчас было.

С этими словами Дихинь оглянулась, легкой ланью подскочила к столику и выхватила из одного ларца что-то блестящее — это оказалась алмазная застежка для платья. Едва сверкающая тяжесть упала в ладонь Кетепа, сам он в восторге рухнул на колени перед Дихинь.

— О добрая госпожа! — воскликнул он почти искренне. — О щедрая госпожа! Я — твой преданный раб навеки!

Кетеп припал лицом к коленям Дихинь, чем изрядно смутил ее. Она, склонившись, подняла его и одарила приветливой улыбкой.

— Благодарю тебя, — сказала она. — Надеюсь, ты будешь так же верен на деле, как верен на словах. А что было в том послании — ты знаешь?

Поневоле Кетепа вновь пробрала дрожь.

— Толком не знаю… что-то насчет нападений на островные поселения… — Несмотря на приятную тяжесть в руке, он вновь предался отчаянию. — О горе мне, смилуйся надо мною, Всемогущий… ведь я подвел хозяина… И никто теперь не скажет, чего…

— Перестань! — почти сердито прикрикнула Дихинь. — Значит, такова была воля Всемогущего — что теперь поделаешь? Я тоже не ожидала, что окажусь в плену у пиратов, но разве я рыдаю и трясусь от страха, теперь, когда прошлого не вернуть? А ведь я всего лишь женщина. Так что, Кетеп-огыш, успокойся и… и возьми еще.

Из ларца появилось новое украшение — тяжелая золотая серьга. Пряча ее в складки широкого пояса вместе с алмазной застежкой, Кетеп подумал мельком, что сказал бы на это бекаб — вряд ли ему пришлась бы по душе такая щедрость рабыни, которая сама еще ничем не заслужила его щедрости. А потом Кетеп решил, что все это неважно: они оба станут молчать. Лишь бы об этом не узнали вездесущие шпионы Джалы-огыша и Хими-параха.

Дихинь тем временем уселась у окна: просунув пальцы сквозь узорную, блестящую от солнца решетку, она играла бутонами махрового вьюнка, источающего аромат почти как у розы. Когда Кетеп окликнул ее, она сделала ему небрежный знак уйти. Он повиновался — и с радостью убедился, что разговор их никто не подслушивал.

«Подумать только! — удивлялся он мысленно. — Совсем недавно она лежала неподвижно, молчаливая и унылая, а теперь как будто ободрилась!» На миг его кольнуло дурное предчувствие: не затеяла ли эта женщина с ним некую игру? Хотя нет, успокоил себя Кетеп, она не похожа на ловкую интриганку — слишком юна для подобного. Главное, что она больше не печалится, — а значит, повелитель на него не разгневается.

Едва Кетеп покинул покои наложниц, стражники у входа остановили его.

— Прибыл посланец от повелителя.

Посланец стоял чуть поодаль — юный чернокожий слуга бекаба. Поскольку он не был евнухом, подходить ближе ему не дозволялось, и Кетеп сам подошел к нему — особо не спеша.

— Повелитель желает видеть белокурую рабыню, — сказал мальчик и указал на подвижные песочные часы в тяжелой золотой оправе, прикрепленные к стене. — Когда песок пересыплется, он придет сюда.

Кетеп всплеснул по привычке руками и со всех ног поспешил обратно.

* * *

Суетливый пухлый евнух-полукровка проводил Ширбалаза в покои Дихинь, старуха у двери распахнула шелковую занавесь. Бекаб тотчас отослал обоих слуг, устремив взор на красавицу, стоящую близ пышного ложа, — увы, им не смять его сегодня.

Впрочем, Ширбалаз с изумлением понял, что одно лишь лицезрение белокурой рабыни уже доставляет ему несравненное блаженство. На ней было темно-бирюзовое платье с красной и зеленой вышивкой, перетянутое парчовым поясом с длинной бахромой и бубенцами, в прорезях рукавов виднелась тончайшая алая рубашка, словно отсвет заката на белом теле. На руках и ногах звенели браслеты, крохотные ступни же были босы. В бесчисленных косах, искусно уложенных вокруг головы, блестели золотые ленты и жемчужные булавки в виде цветов; невольно Ширбалаз вспомнил ее с распущенными волосами — и пожалел о том, что сейчас они убраны. «В следующий раз велю ей не плести ничего», — решил он про себя и шагнул к ней.

Она изящно склонилась перед ним, на алых устах ее застыла улыбка. Столь прекрасен был изгиб ее нежной шеи, что Ширбалаз с трудом сдержал порыв: хотелось немедленно заключить рабыню в объятия, задушить поцелуями. Она же, словно угадав его думы, чуть отступила и повела рукой в сторону накрытого стола.

Ширбалаз едва глянул на кувшины с вином и розовой водой, на груды сладостей из тончайшего теста с медом и пряностями, на ароматные кусочки пастилы, посыпанной стружкой пальмовых орехов, на спелые гранаты и виноград. Рядом со столом лежали на подушке лютня и бубен, суля приятное развлечение, пускай не такое, какого желал Ширбалаз. Он вновь взглянул на рабыню и протянул к ней руку.

— Говори, — приказал он. — Я хочу слышать твой голос.

— Что угодно повелителю? — произнесла она в ответ.

Голос ее можно было сравнить с птичьими трелями или с перезвоном серебряных бубенцов вроде тех, что покачивались у ее талии и бедер. Ширбалаз тотчас вообразил себе слова жаркой страсти, сказанные этим голосом, и едва не застонал вслух. «О Всемогущий, что за мука! — возопил он мысленно. — И я, глупец, сам запретил себе касаться этой женщины! Но пусть она нечиста… неужели я не могу даже дотронуться?»

В порыве он бросился к ней, сжал в объятиях, заглушая легкий вскрик, что вырвался у нее. Совершенное, будто у небесной танцовщицы, тело сулило блаженство не меньшее, чем ее голос, и Ширбалаз заставил себя сдержаться и ослабить хватку. «Она восхитительна, она опьяняет, заставляет терять голову… Так недолго и забыться — а потом гадать, чьего сына она родила. Но горе мне… о Всемогущий, дай мне терпения!»

— Мне угодно любить тебя, — ответил Ширбалаз и поразился, как хрипло звучит его собственный голос, точно у влюбленного впервые мальчишки.

Ширбалаз уселся на пышную подушку и заставил Дихинь сесть рядом, продолжая обнимать ее за талию. Она же припала головой к его плечу и нежно взяла за руку — прикосновение ее тонких длинных пальцев, унизанных кольцами, казалось поцелуем легчайшего ветра.

— Я одарю тебя всем, чего ты пожелаешь, — шептал он ей. — А когда ты родишь мне сына, я осыплю тебя золотом и велю выстроить для тебя дворец. Не бойся, я буду ласков с тобой, мне нравится, когда женщины тают от блаженства в моих объятиях и говорят мне об этом… Забудь все, забудь навсегда этого проклятого разбойника, который так жестоко терзал тебя. Теперь ты моя… и скоро будешь полностью моей.

Она так и сидела, прижавшись к нему, и слегка вздрагивала, что привело Ширбалаза в умиление. Он взял ее за подбородок, повернул к себе лицом, обвел пальцем дуги бровей, скулы, крылья носа и остановился на губах.

— Повелитель желал слушать мой голос, — тихо произнесла Дихинь и покосилась на лютню. — Прикажешь спеть что-нибудь? Или прочесть тебе стихи?

Нехотя Ширбалаз выпустил ее из объятий и сделал знак подняться.

— Нет, — сказал он. — Твое пение я послушаю в другой раз. А сейчас я хочу посмотреть, как ты танцуешь.

Дихинь подхватила украшенный пестрыми ленточками бубен — будто бабочка перепорхнула с цветка на цветок, — и медленно пошла по кругу. Переступая с ноги на ногу, она била в бубен и поводила бедрами, звон то вспыхивал, то вдруг замирал. Уложенные вдоль лица косы будто ожили и казались стекающими с ее головы струями бледного золота. Взор она подняла к потолку, словно видела нечто недоступное прочим глазам.

Она шла все быстрее, звон отдавался во всем теле Ширбалаза, и он поневоле начал бить в ладоши. Дихинь то кружилась, то упруго изгибалась, будто клинок из лучшей стали. Бубенцы звенели в ушах Ширбалаза непрерывным сладострастным стоном, высоко взлетали складки бирюзового и алого шелка, обнажая почти до колен белые, как эмесский мрамор, ноги, — шальвар она не надела — и под эти ноги тотчас полетели один за другим два драгоценных перстня.

Лицо и шея Дихинь раскраснелись, ее рука с бубном летала над головой, другой она подхватила подол платья. Бубенцы у пояса неистово залились — и тотчас смолкли, бубен звонко упал на пол рядом с перстнями, а сама Дихинь с тихим криком всплеснула руками, очутившись на коленях у Ширбалаза.

— Кто ты — женщина или небесная услада Всемогущего? — горячо зашептал он, прижимая ее к себе. — Кем бы ты ни была, ты восхитительна. Скажи, ты будешь любить меня?

Руки Дихинь лежали на плечах Ширбалаза, лицо еще пылало после пляски, слегка дрожащие губы улыбались.

— Как будет угодно моему господину, — так же тихо ответила она и опустила взор. — Его радость станет моей радостью.

— О-о!

Ширбалаз почти столкнул ее с колен, чувствуя, что не в силах больше сдерживаться. «О Макутха, это воистину мучение! Лучше бы мне не видеть ее — но теперь я не смогу не видеть! Когда же он истечет, этот проклятый срок?»

— Я прогневала тебя, господин? — тотчас спросила Дихинь.

Она подобрала бубен, положила его на подушку и теперь стояла чуть поодаль, не сводя своих ясных глаз с Ширбалаза. С тяжким вздохом он улыбнулся, позволив страсти уступить место нежности, и вновь подошел к Дихинь.

— Ты меня очаровала, — сказал он, лаская ладонями ее плечи. — Возьми эти перстни, я хочу, чтобы они сверкали на пальцах твоих ног, когда ты будешь в следующий раз плясать передо мной. — На миг он прижал ее к себе и тотчас отпустил. — Клянусь дыханием Всемогущего, когда настанет время, я целые сутки не выпущу тебя из объятий.

Она поднесла к губам кончики своих точеных пальцев и низко склонилась, сложив у груди руки. Ширбалаз окинул ее последним долгим взглядом, словно желая впитать, вобрать ее всю, — и вышел. Заманчиво трепещущие занавеси на других дверях ничуть не привлекали его.

«Как тяжко мне будет, — говорил себе Ширбалаз. — Но еще тяжелее будет не видеть тебя».

* * *

Бекаб скрылся в конце длинного коридора. Тяжелая занавесь качнулась, едва не сорванная наполовину. В ярости Дзинада отвернулась и хватила кулаком по стене, накручивая на другой кулак одну из своих длинных черных кос, унизанных жемчугом.

«Он даже не вспомнил обо мне! Проклятая северная колдунья зачаровала его!»

Дзинада рухнула ничком на ложе. Да, когда настанет вечер, бекаб наверняка вспомнит о ней и даже пригласит к себе — но что за радость знать, что ему на самом деле нужна вовсе не она, а та, белокурая? Дзинада заскрежетала зубами, вцепилась в скрипучий шелк покрывала: порой ей казалось, что Ширбалаз, обнимая ее, воображает на ее месте соперницу.

Если бы не проклятый Кетеп, белокурой давно пришел бы конец — от яда или от кинжала. Дзинада мечтательно зажмурилась, воображая себе предсмертные муки противницы; кто знает, вдруг эти мечты станут явью? Рано или поздно бдительность Кетепа ослабеет — и тогда она не станет медлить.

И тогда сердце Ширбалаза вновь обратится к ней.