Ложь (гет)

Она еще ни с кем не встречалась, но в профессиональной деятельности уже видела случаи эрекции. Видела не раз и не два. Это была обычная физиологическая реакция у пациентов-мужчин во время осмотра или мытья. Сакура всегда относилась к этому с холодным, клиническим спокойствием. Это был просто непроизвольный рефлекс.

Но сейчас, стоя перед палатой и глядя на дверь, за которой находился Какаши, все ее хладнокровие куда-то делось. Перед глазами вновь возникли четкие очертания спины и плеч бывшего учителя, по которым струйки воды стекают все ниже. Но теперь Какаши поворачивается, и она видит его сто... Господи, она даже в своей голове не может воедино связать слова «Какаши» и «стояк».

— И ВОТ Я УХОЖУ, НО МОЯ ПЫЛАЮЩАЯ ЮНОСТЬ ОСТАЕТСЯ С ТОБОЙ, МОЙ ВЕЧНЫЙ СОПЕРНИК! — дверь перед куноичи внезапно распахнулась, и ее оглушил громовой возглас Майто. Сам джоунин едва не столкнулся с девушкой в проеме, но увернулся, тут же здороваясь и подталкивая ее внутрь палаты.

Через секунду дверь за спиной девушки мягко закрылась, заглушив отголоски энтузиазма Гай-сенсея и больничные звуки. И единственное, что теперь слышала Харуно — это бешеный стук собственного сердца. Краем глаз она видела, что где-то впереди на кровати лежит Какаши, и надо было подойти к нему поздороваться. Но она не могла заставить себя даже просто посмотреть на него.

— Сакура, что-то случилось? — После криков Майто вопрос бывшего учителя прозвучал совсем тихо.

Надо было что-то ответить, но язык не слушался. Да и что она скажет? Я не знаю, что делать, если у тебя через десять минут встанет? Из-за того, что она произнесла это в своей голове, стало еще хуже. Кровь прилила к щекам с такой силой, что в ушах загудел звон. И все, что она смогла сделать, это неловко мотнуть головой в надежде, что это сойдет за ответ.

— Сакура, мы можем это отложить, — голос Какаши стал еще тише. — Или я могу помыться без помощников. Я хорошо себя чувствую.

Краем глаза девушка увидела, как джоунин откинул плед. Его пальцы быстро расправили складки ткани, отложив ее в сторону с той же безмятежной точностью, с какой он когда-то сворачивал бинты после тренировок. Потом он повернулся, поставил босые ноги на холодный кафель и, слегка опершись руками о край матраса, начал подниматься.

И тут Сакуру пронзил резкий, леденящий спазм страха. Он как наяву увидела. Он встает. Он идет. Один. В ванную. Где мокрый кафель. Где он подсказывается. Потом глухой стук черепа о кафельный край. И тишина. Та самая тишина, что стояла в палате три дня назад, когда он лежал без сознания. Только уже навсегда...

Она не помнила, как оказалась рядом. Ее руки, еще мгновение назад дрожащие от смущения, теперь крепко вцепились в его предплечье выше локтя. Все еще не поднимая на джоунина глаз, Сакура пошла рядом, мягко его поддерживая.

Они прошли короткий путь от кровати до ванной медленно, словно преодолевая не расстояние, а невидимый барьер. Каждый шаг ирьенин отмеряла с предельной осторожностью. Она так и не смогла поднять на него взгляд. И всю дорогу смотрела себе под ноги, на его босые ступни на холодном кафеле, лишь краем сознания отмечая, как его пижамные штанины мягко колышутся в такт шагам.

Дверь ванной была приоткрыта. Сакура толкнула ее, мгновенно ощущая запах хлорки и свежести, и свободной рукой включила свет. Комната была маленькой, облицованной белой плиткой, которая сверкала под яркой лампой. В центре стояла душевая кабинка со стеклянной дверцей.

— Подожди тут, — сказала она, наконец отпуская его плечо. Ее голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Она вошла первой и, не глядя по сторонам, начала регулировать воду. Профессиональный автоматизм на секунду взял верх, и через мгновение температура была настроена.

— Готово, — произнесла Сакура, поворачиваясь и тут же замирая.

Повернувшись к крючкам для одежды, он стоял к ней полубоком, почти спиной, по которой уже скользила пижамная куртка. Взгляд девушки, против ее воли, зацепился за очерченные лопатки, исчерченные тонкими шрамами, и ровную линию позвоночника, уходящую вниз. Туда, где тонкая ткань пижамных штанов все еще держалась на бедрах.

В этот момент его длинные пальцы нашли завязки. Неспешное движение — один узел, потом другой. Ткань ослабла, и потеряла напряжение. Еще одно, едва заметное движение бедра — и штаны поползли вниз сами, подчиняясь силе тяжести.

Сакура хотела отвернуться, но в этот момент ее нога предательски дрогнула и поехала вперед по намокшему полу. Девушка даже не успела ничего произнести, как увидела быстро приближающийся белый кафель.

Но сильная рука с неожиданной для ослабленного человека скоростью подхватила ее за талию и уверенно потянула на себя. Спустя мгновение Сакура врезалась во что-то твердое и теплое.

Какаши стоял, удерживая и прижимая ее к себе, босиком и полностью обнаженный. Одна его рука крепко обхватила ее талию. Другой он успел ухватиться за дверной косяк, чтобы удержать равновесие. А под своей щекой, прижатой к его груди, девушка слышала частый стук его сердца.

Сакура почувствовала все. Каждую линию его тела, отпечатавшуюся на ней с невероятной, пугающей четкостью. Его голые ноги, такие же теплые, как его руки и грудь, касались ее босых щиколоток.

И тогда ее сознание, в панике метнувшись вниз, на самое опасное место их соприкосновения, вдруг нашло пустоту. Было тепло, была податливая, живая плоть. Но не было того стремительного, горячего напряжения, которого она так боялась. Это было просто тело. Мужское тело, спасшее ее от падения. Ни больше, ни меньше. Она столько переживала из-за стояка. Но не было ни единого признака, что их вынужденная близость хоть как-то затронула Какаши.

Харуно была уверена, что бывший учитель не интересуется мужчинами. Иначе бы они с Гай-сенсеем давно были бы вместе. Ощущая бедром мягкую плоть, Сакура почувствовала, как внутри что-то обрывается. Если полностью обнаженный мужчина, который считал, что они встречаются, держал ее в своих объятиях, и ему было абсолютно все равно, то проблема была в ней. Она настолько никчемная, что не смогла занять центральное место в его жизни даже с помощью лжи.

* * *

Ощущая девушку каждым сантиметром своего полностью обнаженного тела, Какаши прижимал к себе Сакуру и отчаянно молил всех богов, чтобы у него не встал. Хотя он никогда не был особо религиозным, а после смерти отца и убийства Рин окончательно потерял веру.

Он не любил врать. Но если приходилось, то всегда скрупулезно просчитывал последствия. Впервые в жизни гений Конохи не мог даже предположить, к чему приведет его ложь.