Дигидрогена монооксид (гет)

Покои Орочимару разочаровывали. Они должны были выглядеть зловеще, но были слишком обыденными. Заспиртованные пресмыкающиеся в банках, конечно, добавляли колорита, а оплывшие свечи вместо электричества погружали комнату в таинственный полумрак, но этого было недостаточно. Сакура поймала себя на мысли, что слишком привыкла к безумствам и ужасам убежища, настолько, что удивить её было непросто.

Сам Орочимару расположился в кресле за деревянным столом. Оно не было похоже на кресло-трон, изящное и грозное, которое Сакура видела при их первой встрече, напротив, оно было уютным и мягким на вид. Видимо, и Орочимару порой требовался отдых. И всё же Сакура не могла отделаться от ощущения, что она — полевая мышка, по глупости залезшая в змеиную нору.

— Добрый вечер, господин, — Кабуто слегка наклонил голову в знак почтения. — Булочки и Сакура успешно доставлены.

— Можешь идти, — Орочимару небрежно махнул рукой и обратился к Сакуре. — А ты не стой на пороге. Нам с тобой многое предстоит обсудить.

Итак, они остались совсем одни. В жёлтых змеиных глазах не было намерения убийства, лишь любопытство и лёгкая насмешка. Орочимару прекрасно понимал, что вызывает страх одним только своим видом, и наслаждался этим. Сакура бы и рада была бы казаться храброй, но получалось плохо. Она заставила себя пройти вперёд, водрузить поднос с кофе и булочками на стол и замерла. Даже эти простые действия отняли у неё немало сил.

— Сядь, девочка, не стой как на допросе, это раздражает, — прошипел Орочимару. Это было не предложение, а приказ — он вообще по-другому едва ли умел — так что Сакура подчинилась, опустившись на стул напротив.

Он отпил кофе и сморщился.

— Пережжён. Кабуто перестарался. Он вообще часто тратит на мелочи больше сил, чем требуется, ты заметила?

Змеиный саннин пытался завести непринуждённую беседу, и Сакура не могла не оценить его попытки. Но что отвечать? Едва ли слова будут иметь последствия, но говорить следовало осторожно и расплывчато. Чем быстрее Орочимару поймёт, что ничего дельного он на отвлечённые темы не услышит, тем быстрее он перейдёт к делу.

— Мне кажется, лучше лишний раз приложить больше усердия, чем наоборот, — заметила она, силясь избегать прямого взгляда Орочимару.

Орочимару театрально захлопал в ладоши.

— Дипломатично. На лицо влияние Кабуто. Совсем скоро ты отучишься говорить прямо и будешь лгать всем — врагам, союзникам, любимым, себе — потому что забудешь, каково это — говорить правду.

Змеиный саннин озвучивал потаённые страхи Сакуры. Кабуто рассказал ей, чего действительно хочет — раствориться в своих личностях — и этого она желала для себя всего на свете. Однако никто не мешал следовать ей своим путём. Наставник направлял, делился знаниями, но ни в одной деревне и стране ученик не был обязан следовать путём наставника. И определённо умение лгать и недоговаривать не было лишним — всё лучше смертоносной прямоты Орочимару. Хотя… погодите-ка, он сейчас и сам не был честен!

— Первым лгать начали вы, — Сакура дивилась собственной наглости. — Вам стоило сразу объяснить, зачем вы меня позвали, а не заводить бессмысленный разговор о кофе.

Кажется, после этих слов её должны были убить. Но Орочимару молча потянулся за булочкой. Он выглядел довольным, и Сакура поняла, что попалась на крючок. Разговаривать с дрожащей от страха девочкой ему было скучно, поэтому он спровоцировал её, добавив в беседу красок.

— Это не было обманом. Меня действительно интересует, что ты думаешь о Кабуто. Разве ты не хотела, чтобы он обучал тебя?

Сакура задумалась. О Кабуто она думала слишком много. Одна часть её впечатлений противоречила другой, а цельного образа собрать не получалось, и теперь она знала почему.

— Из него выйдет хороший учитель: он знает много полезного и умеет доходчиво объяснять. Он бесконечно вам верен. Он немного сумасшедший, как и все в этом убежище, — в трёх предложениях сформулировала свои мысли Сакура.

— Верно, девочка. Все мы немного сумасшедшие, и не только здесь — Коноха полнится безумцами. Поздравляю, ты прошла испытание.

Испытание? Сакура подозревала, что Орочимару просто-напросто проверяет её, но не ожидала, что он обозначит это настолько конкретно. Следовало привыкать к его прямоте.

— При нашей первой встрече ты произвела на меня не самое лучшее впечатление, — ну да, Сакура прекрасно помнила, как впервые назвал её Орочимару — «обуза». — У тебя нет ни уникальных талантов, ни умений. Брось я тебя на арену сражаться с заключёнными, ты не продержишься и минуты, а перспективных бойцов я отбираю именно так. Однако по словам Кабуто на миссии в Кумо ты работала неплохо, да и с Кидомару догадалась, как справиться. Ты умеешь рассуждать и делать выводы, а это порой ценнее врождённых способностей. Мне интересно, что из тебя получится за эти три года.

Орочимару говорил намеренно ровно и безразлично. Сакура не убедила его в собственной полезности — она лишь доказала, что за ней будет забавно наблюдать. Это должно было расстроить, но Сакура с удивлением обнаружила, что ей всё равно, что о ней думает змеиный саннин. Он не собирался её убивать, у неё было время — те самые три года — чтобы подготовиться.

— К тому же, ты готовишь просто невероятные булочки, — подытожил Орочимару, опустошая поднос. — Итак, к делу.

Прежде практически сливавшийся с креслом Орочимару по-змеиному гладко и мгновенно подался вперёд — теперь из разделяло меньше полуметра. Усилием воли Сакура подавила желание броситься прочь.

— Тело Хизаши меня обрадовало и разочаровало одновременно, — ленивый тон тут же сменился деловым. — Восстановить бьякуган, уничтоженный печатью, теоретически возможно. Но это займет годы кропотливой работы, а у меня, как ты понимаешь, есть проекты поважнее. А вот при изучении печати возникло досадное затруднение.

Сакура нутром почувствовала, что сейчас-то она и услышит самое неприятное.

— Я полагал, что через печать можно будет контролировать человека, от его действий до мыслей. Однако техника оказалась крайне специфичной: тяжеловесной, грубой, предназначенной исключительно для клана Хьюг… Иными словами, я, конечно, могу поставить на тебя печать, но при этом ты умрёшь, тем самым обесценив мою работу. Ни я, ни ты, этого не хотим.

— И что теперь? — спросила Сакура, облегчённо выдыхая.

Всё складывалось как нельзя лучше — Кабуто мог учить её целительству, а Орочимару никак не мог контролировать. Вместе с тем, она испытывала противоречивое чувство разочарования. Неужели их миссия в Кумо была практически бесполезна? Столько страхов, рисков, событий — и напрасно?

— В Кумо ты рисковала жизнью, чтобы получить печать на лоб и перестать быть свободной — не могу лишать тебя такой возможности, — в глазах Орочимару засверкали искорки злого веселья. — С этого дня ты полноправный житель этого Убежища, ученица Кабуто и моя подчинённая. Встань, подойди к комоду напротив кровати и открой ящик, который на нём стоит — там тебя ждёт подарок.

На ватных ногах Сакура направилась к комоду. Она ещё не оправилась от неожиданного облегчения, а теперь её надежды и мечты вновь разбились вдребезги. Ничего хорошего там быть не могло. Небольшой деревянный ящик, резной, со множеством завитушек, скорее шкатулку, она открывала медленно, ожидая внутри чего угодно — от пустоты до ядовитых гадов.

На чёрной бархатной подушечке покоилась широкая лента бирюзового цвета. Сакура взяла её в руки, и та оказалась неожиданной тяжёлой для простого куска ткани.

— Под цвет глаз подбирал, — с садистским удовольствием заявил Орочимару. — Надень её.

Судя по длине, лента походила на чокер, но у неё не было ни застёжек, ни завязок, ничего, чтобы закрепить её. Сакура озадачено поднесла её к голове, и лента, как живая, сама обвилась вокруг шеи. Дышать стало чуть труднее, а затем лента сама расслабилась и неприятные ощущения ушли.

— Отравленные лезвия пронзят твои артерии, и даже если тебе каким-то чудом удастся это пережить, ты умрёшь от потери крови. Всё очень просто. Можешь думать и говорить, что хочешь — тут я над тобой не властен. Однако если ты попытаешься предать меня или выйти из-под контроля, то умрёшь. Кстати, если Саске попытается убить меня, вне зависимости от того, будешь ли ты ему помогать, тебя ждёт та же участь.

Сакура вздрогнула всем телом, её рука невольно потянулась к шее. Лента казалась невесомой, почти неощутимой, но теперь она чувствовала её как удавку. Ну да, у Орочимару было своеобразное чувство юмора — он считал, что Сакура отказалась от свободы и поэтому дарил ей рабский ошейник. Было бы унизительно в ответ подарить ему столь желанной зрелище собственной паники.

— Эта лента ведь работает, используя вашу чакру? — уточнила она, стараясь сохранить хладнокровие.

— Хочешь вызнать, какие печати наложены на ленту, чтобы её снять? Не выйдет, девочка, — Орочимару в третий раз за разговор демонстративно не назвал Сакуру по имени. А может, он его и вовсе не запомнил?

— Не хочу умереть из-за недоразумения. Даже здесь есть место, блокирующее чакру. Я могу столкнуться с противником, который будет поглощать чакру. Как вы поймёте, предала я вас и пытаюсь сбежать или нет?

Вопрос был настолько практичным и лишённым паники, что во взгляде Орочимару что-то изменилось. Теперь он смотрел на неё почти с уважением.

— Я не думал об этом, — признался он. — Лента сработает тогда, когда я этого пожелаю, либо в случае, если связь со мной будет утеряна. В бою это вряд ли произойдёт — враг будет пытаться высосать всю силу из тебя, а не из ленты. А вот в комнату из кварца тебе путь отныне заказан, увы.

Это было ожидаемо — в комнате можно было говорить с кем угодно и о чём угодно. Это подходило под понятие «свободы», которой Сакура была отныне начисто лишена. Бирюзовая лента была гладкой, чуть прохладной, и на ощупь не отличалась от обычного шёлка, но под подушечками пальцев она теперь воображала тонкие лезвия, смазанные смертоносным ядом. Стоит ей ошибиться или просто надоесть Орочимару — её жизнь закончится.

Опускать руки было рано. Проклятый срок в три года превращался в благословение. У Сакуры было время, чтобы разобраться в работе ленты. Орочимару ведь делал её наспех, значит, могли быть какие-то лазейки, которые он не учёл, и которые работали бы в её пользу. Яд? Обучение у Кабуто могло подсказать, как с ним справиться, возможно, разработать противоядие. Этого было всё ещё недостаточно, чтобы выжить, но первый шаг к освобождению был ясен. Да и сожалеть было уже поздно. У неё были шансы отказаться от попыток помочь Саске, вернуться в Коноху, и каждый раз она отвергала их осознанно.

— Благодарю за подарок, — в духе Кабуто сказала Сакура, наконец. Она не знала, сколько молчала, пытаясь свыкнуться с непривычными ощущениями, но всё это время Орочимару сидел, не шевелясь, наблюдая за её реакцией.

— Рад, что тебе понравилось, Сакура, — Орочимару впервые назвал её по имени. — Можешь идти.

* * *

Завтра они должны были перемещаться в другое убежище, и это не могло не расстраивать: Сакура едва разобралась, как ориентироваться здесь. Утешало то, что многие убежища походили друг на друга, так что адаптация не должна была занять много времени.

Разумеется, после визита к Орочимару Сакура сразу же направилась к Карин. Та вовсю обживалась в своей комнате, несмотря на то, что точно знала о необходимости скорого переселения. У неё было не так много своих вещей — сумка, термос, несколько книг, но всё это было настолько хаотично разбросано, что комната казалась заполненной вещами. Всё кричало о принадлежности этого места Карин, а та этого и добивалась. По рассказам Карин, та никогда не имела не то что своего дома или комнаты, но даже своего угла, и теперь выглядела исключительно довольной.

Изменений в чакре со вчерашнего дня Карин так и не обнаружила. А на ошейник отреагировала неожиданно восторженно:

— Здорово! Значит, ты теперь — точно на нашей стороне, а Саске не придётся выбирать между тобой и обучением у господина Орочимару!

Казалось, Карин куда больше радовалась за Саске, чем за Сакуру. Ну, конечно, Карин ведь совсем ничего не знала. Когда придёт время, Сакура обязательно ей всё расскажет, но пока это было слишком опасным. Карин была импульсивна и будто бы не слишком привыкла находиться в обществе. С неё бы сталось, узнай она правду, прямо сейчас, натворить каких-нибудь глупостей. Например, как-нибудь незаметно убить Сакуру до того, как та станет проблемой для Саске. Без Сакуры Саске сможет, не колеблясь, пойти сражаться с Орочимару. Мангекё шаринган, который он вполне может обрести, даст ему невиданную силу. Сакуре нравилась Карин, но умирать от рук той никак не хотелось.

— У тебя случайно нет идей, как снять этот ошейник? — перешла Сакура к тому, ради чего на самом деле пришла к Карин.

Способности девушки были не до конца понятны. Она называла себя сенсором, но это было довольно обширное понятие. Диапазон возможностей сенсоров — от простого ощущения присутствия чакры до способностей улавливать мельчайшие изменения эмоций окружающих. Карин совершенно точно была талантлива, иначе бы не считала, что в убежище только носители уникальных улучшенных геномов, но в чём конкретно заключался её дар? Однако если у кого-то Сакура и смела просить помощи, то у неё.

— Снять? Зачем? — в изумлении округлила глаза Карин.

Она правда играла в дурочку или проверяла Сакуру? Нет, не в характере Карин было лгать и манипулировать — она искренне не понимала, зачем избавляться от знака доверия со стороны Орочимару, того, ради чего Сакура так упорно работала. Это очередной раз демонстрировало различия между ней и Карин. Определённо, Кабуто был прав — Сакура была единственным нормальным человеком во всём убежище.

— Мне не нравится носить на себе то, что может меня убить в любую минуту, — терпеливо пояснила Сакура. — Например, если я столкнусь со врагом, который заблокирует мою чакру. Хотелось бы иметь запасной выход.

— Угу, — хмыкнула Карин недоверчиво.

Сакура упрашивала Карин подсказать хоть что-нибудь ещё несколько минут, растянувшихся на целую вечность, прежде чем та сдалась. Способности Карин позволяли видеть как бы сквозь ошейник. Механизм внутри оказался точь-в-точь такой, как описывал его Орочимару: отравленные лезвия, активирующиеся от его чакры. Сакура могла сколько угодно теребить его, пытаться снять силой или дзюцу — это не помогало, но и не представляло смертельной опасности. Изрезать ленту случайно бы не получалось, а при намеренной попытке как-либо повредить ошейник иглы активировались. Об этом Орочимару не упоминал, видимо, считая это и без того очевидным.

Дар Карин был интуитивным. Она собиралась его развивать, но детально описать принцип работы ошейника не могла — не хватало знаний. Всё, что получилось узнать — едва ли Сакура за три года поймёт, как обойти дзюцу Орочимару, многократно превосходящего её и по силе, и по опыту. Пусть лента была для него минутной забавой, для неё работа с ошейником сразу означала шанс умереть. Оставалось то, о чём Сакура уже думала раньше — не пытаться освободиться, а сделать так, чтобы отравленные лезвия не были ей угрозой. Найти противоядие и какой-то способ пережить колоссальную потерю крови.

* * *

В поисках Кабуто Сакура заглянула в каждую комнатушку минимум по паре раз. Она уже почти привыкла к ощущению удавки, а в скором времени и сама мысль о ленте на шее должна была стать обыденной. В который раз Сакура поблагодарила богов за свою способность быстро привыкать к любым изменениям в жизни: иначе бы она в убежище долго и не продержалась. Иногда этот дар был ценней любых улучшенных геномов.

Сдавшись, Сакура пошла в комнату наблюдений — было бессмысленно бродить по коридорам, вместо того, чтобы изучать спешно восстановленные записи с камер. Взгляд зацепился за одинокую фигурку Саске в тренировочном зале — он отрабатывал какие-то неизвестные ей огненные заклятия. Раз за разом, раз за разом — было видно, что он едва стоит на ногах, но Саске продолжал. Через три года он должен будет не только уметь использовать множество приёмов, но и обладать стальной волей. Сейчас Сакура не была готова с ним говорить. Она позже скажет ему всё об ошейнике, чем вызовет его гнев на Орочимару, судьбу и её саму. Что-либо изменить в любом случае было нельзя — и Сакура об этом не жалела.

Сакуре пришлось искать Кабуто довольно долго, прежде чем в записи получасовой давности она заметила его выходящим из убежища. Понадеявшись, что тот не ушёл далеко, Сакура поспешила следом. Ей просто необходимо было поговорить с тем, кто был похож на Саске меньше всего. Неважно о чём, Кабуто вполне был способен поддерживать беседу о любой ерунде. Конечно, шпион Орочимару никогда не станет предавать своего господина, но она и не собиралась от него это требовать.

Вьюга снаружи давно улеглась. В Конохе Сакура никогда не видела столько снега — то ли зима была снежной, то ли убежище было достаточно далеко на севере. Несмотря на поздний час, холодно не было, а свежесть морозного воздуха успокаивала. Полная луна и чистое небо, полное звёзд, давали достаточно освещения, чтобы Сакура могла оглядеться. Стоило чаще выходить наружу, даже без веской причины — отныне она имела на это полное право.

Кабуто не уходил далеко. Выход из убежища скрывался в развалинах сгоревшего дома, от которого осталось две с половиной стены да остов. Он сидел на высоте третьего этажа, на слегка дрожащей от ветра балке, беззаботно свесив ноги вниз. Сакуру он заметил сразу. Его взгляд на мгновение задержался на её шее, и Сакура поняла: он знал о планах своего господина с самого начала. Ей стало обидно. Не то, что бы от Кабуто ожидалось что-то, кроме предательства, а это-то и предательством не было, но в глубине души она ждала, что он если не предупредит её в деталях, то хотя бы намекнёт ей на то, что будет происходить на встрече с Орочимару.

Кабуто не двигался, поэтому Сакура решила сама подняться к нему. Взбежала вверх по вертикальной стене, почти не касаясь её ногами — малейшее давление могло обрушить хрупкую конструкцию из кирпичей. Она давно не бегала вот так при помощи чакры — последний раз ей приходилось это делать ещё в Конохе. А до этого — в стране Волн. Тогда она впервые превзошла и Наруто, и Саске, и почувствовала себя чем-то большим, чем просто маленькой девочкой. Какое-то время она только и думала о том, как бы затмить собой команду — и не находила способа. Всё это казалось бесконечно далёким, сейчас бы она всё отдала за полную безызвестность и забвение, только бы все, кто был ей дорог, и она сама остались живы.

Она приземлилась на балку напротив, сохраняя баланс на узкой, покачивающейся под ногами древесине. Она не могла не вспомнить о Таро — одно неловкое движение грозило падением, но страх высоты был сейчас последним в списке её страхов. Ветер здесь, наверху, был сильнее. Кабуто был одет легко, но совсем не замерзал, как и когда-то на миссии в Кумо. Сакура отметила про себя — надо будет поинтересоваться рецептом согревающих зелий.

— В том, что господин Орочимару может убить тебя одной силой мысли, есть и плюсы, — оптимистично заявил Кабуто вместо приветствия. — Я могу рассказывать тебе что угодно, не опасаясь, что ты используешь эти знания против него.

Можно было подумать, что раньше у Сакуры были хоть какие-то шансы победить змеиного саннина. Было непонятно, издевается Кабуто или в самом деле ищет преимущества в её незавидном положении.

— Например? — без особого энтузиазма поинтересовалась она.

— Например, попробую изменить твой взгляд на жизнь. Я расскажу тебе о самых страшных угрозах, способных в мгновение ока погубить мир, — с явным удовольствием начал Кабуто.

Кабуто спрыгнул на землю и Сакура последовала за ним. Щепкой от бревна он начертал на снегу два символа, стандартные печати — взрыв и копия. В них не было ничего сложного, они были частью обязательной программой академии, так что не запомнить их мог только кто-то вроде Наруто. Сакура с немым вопросом в глазах уставилась на Кабуто — тешить его вопросами: «зачем» и «что это» было ниже её достоинства.

— Второй хокаге Тобирама Сенджу в своё время придумал занимательную, ныне забытую технику. Он совмещал эти две печати — задача нетривиальная, но сильному шиноби вроде него вполне посильная — а затем давал воскрешённым мертвецам. Те активировали свитки, они множились и взрывались, взрывались и множились… Просто и гениально.

Сакура никогда не слышала об этом раньше. В Конохе вообще не любили говорить об Эдо Тенсей и об её первооткрывателе, во всяком случае, с детьми. На войне все средства хороши — это все прекрасно понимали, но как-то неловко было обсуждать то, что самое жуткое полумифическое дзюцу было придумано именно Вторым. А вот идею бесконечных бомб Сакура бы не отказалась услышать ещё в академии — это был способ для каждого, вне зависимости от врождённых способностей и талантов.

— Чтобы печати работали, им нужно поглощать чакру. Рано или поздно процесс завершится, — возразила она, понимая, на что намекает Кабуто.

— А если дать печатям неиссякаемый источник? Проклятые печати господина — далеко не единственный способ использовать природную энергию. Совместим технику поглощения природной энергии, печати клона и взрыва — и получим неостановимую мощь. Когда огненная волна прокатится по всему миру, это переживут немногие — те, кто укроются в подземельях и обладатели сильной защиты. Но и они будут обречены: всё будет разрушено, не останется ни пищи, ни даже воды — всё поглотит пламя.

Звучало логично: всё, что требовалось для уничтожения мира, было не так уж и трудно достать. Однако хоть картины, которые рисовал Кабуто, и завораживали, верить в них не получалось — Сакура чувствовала какой-то подвох.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Изучив множество дзюцу, господин Орочимару выдвинул грандиозную теорию, — лица Кабуто в полумраке не было видно, но Сакура была уверена — его глаза сияюли, как и всегда, когда он говорил об открытиях змеиного саннина. — Чем бы ни была чакра — она не принадлежит нашему миру изначально. Слишком легко с её помощью можно погубить всё и вся. То, что может сотворить даже один человек, знающий необходимые дзюцу, ужасает. Как ты понимаешь, существует бесчисленное множество других способов превратить мир в выжженную пустыню. Возня деревень, кланов, месть — всё это бессмысленно, ведь один сумасшедший гений, один неудачный эксперимент, одна найденная в древнем свитке комбинация — и всё это исчезнет. Мир держится лишь на том, что пока ещё не нашлось безумца, который бы довёл до конца его уничтожение.

Наверное, правильной, ожидаемой реакцией на такие откровения была паника. Но Сакура то ли слишком много боялась в последнее время, то ли могла рассуждать о таких глобальных вещах исключительно теоретически. В последней Кабуто выделил «до конца», что подразумевало, что какие-то безумцы были, о чём она не смогла не поинтересоваться.

— Ирония в том, что сколько бы деревни не грызлись между собой, они легко объединяются против тех, кто угрожает всем, — с непонятной горечью усмехнулся Кабуто. — Около тринадцати лет назад группа учёных искала способ объединить печати в грандиозном соединении. Они не были шиноби, простые, увлечённые своим делом люди. Более того, они даже не желали никому зла, но учёный — это диагноз. Им было интересно, что получится… Коноха вырезала их всех, данные об экспериментах — уничтожила, а о произошедшем я знаю исключительно из рассказов господина. Неизвестно, сколько таких проектов было успешно задавлено в зародыше разведками других держав. Возможно, прямо сейчас в какой-нибудь подземной лаборатории кто-то на шаг ближе к финальной формуле, чем мы думаем. И мы даже не узнаем об этом, пока небо не окрасится в багряный цвет. Мир существует до сих пор только по удачному стечению обстоятельств.

— И что делать? — сдавленно произнесла Сакура. С опозданием, но она начала понимать жуткость ситуации, поразительно контрастирующую с бодрым тоном Кабуто.

— Что делать? — повторил эхом Кабуто. — Ничего. Жить. На самом деле, здорово, что мы все можем так взять и умереть — это делает нас равными. Неважно, селянин ты или прославленный шиноби знаменитого клана, преступник или хокаге — в случае гибели мира тебя ждёт ровно та же судьба, что и остальных.

Сакура всегда ценила в людях способность видеть хорошее даже в самых безвыходных ситуациях. Нытики, заведомо признающие своё поражение, бесили её до зубовного скрежета. Но взгляд Кабуто на мир был определённо слишком оптимистичным даже для неё.

— Как бы то ни было, я предпочту избежать такого конца, — заметила Сакура, надеясь, что хотя бы в этом они с Кабуто сходятся.

— Так и я тоже, — к её облегчению заявил тот. — Но если мир сгинет таким образом, то это хотя бы будет красиво.

Сакура и прежде к любым печатям относилась бережно, а сейчас и вовсе не могла отделаться от мысли, что перед ней начертана сама смерть. Она провела ногой по снегу носком ботинка, стирая символы. Это не решало проблему, но почему-то от этого простого действия стало легче.

— Ты говорил об угрозах, — напомнила она. — Это первая. Есть ещё что-то, о чём мне надо знать?

Кабуто лёг на снег. Поколебавшись, Сакура присоединилась, упав рядом. Она так делала только в детстве, и то её вечно ругали родители — боялись, что простудится. Забавно, что это её чуть не остановило. Вчера она стала убийцей, а сегодня боялась упасть в сугроб. Теперь перед глазами было только небо. Она бы не отказалась поваляться вот так с Саске, что уж там — было бы здорово, если бы вся Команда №7 могла бы однажды так собраться и разглядывать звёзды. Несмотря на холод, это было уютно и как-то… трогательно?

— Господин Орочимару много лет изучает Эдо Тенсей, — голос Кабуто убаюкивал, он словно рассказывал сказку. — В представлении Тобирамы Сенджу Эдо Тенсей было лишь военной техникой. Я участвовал в десятках, нет, сотнях экспериментах, связанных с воскрешением людей. В архивах убежищ ты найдёшь копии записей — крайне советую ознакомиться. Однако вот что не даёт мне покоя: ни один воскрешённый не рассказывал нам о посмертии.

В сравнении с печатями, которые могли не оставить и камня на камне, это звучало довольно безобидно. Да, некромантия пугала, но она всё ещё была чем-то на уровне страшилок, а не глобальных мировых угроз.

— Сакура, — мягко спросил Кабуто. Он понимал, что звучит пока что отнюдь не впечатляюще. — Когда ты жила в Конохе, как часто ты ходила в храм?

— Как и все, — недоумённо ответила Сакура, не понимая, к чему тот клонит. — По праздникам.

— И молилась? Просила у богов удачи, здоровья, любви?

— Да, — Сакура уже начала уставать от наводящих вопросов и испытывала лёгкое раздражение.

— А что заставляет тебя верить в то, что боги существуют? Что, если воскрешённые ничего не рассказывают о посмертии, потому что там — за гранью — ничего нет?

Вопрос повис в воздухе. Сакура пыталась ответить, но не находила слов. Вера не требовала доказательств — в этом и был её смысл. И всё же вопрос существования богов был настолько очевиден, что прежде Сакура над ним не задумывалась. Она вспомнила запах благовоний, от которых кружилась голова, деревянные фигурки божеств, как складывала ладони и шептала что-то заветное. Это было естественно, это было правильно, в конце концов, так делали все! Ну, почти все. В коленопреклонённого Орочимару в храме что-то не верилось.

— Деревни держатся на идеологии. Работай, не покладая рук, заботься о деревне, как о семье, будь готов отдать жизнь за близких — и в смерти ты обретёшь покой. Что останется от Конохи, когда её жители поймут, что их вера — ложна? Что тогда удержит шиноби от того, чтобы брать всё, что хочется, здесь и сейчас? Зачем жертвовать собой, если после тебя — лишь пустота, ничто? Если богов нет — то всё дозволено.

Теперь-то Сакура понимала мысль Кабуто. Если печати угрожали разрушить мир напрямую, то революционная мысль об отсутствии небес подорвала сами основы, на которых мир стоял. Однако не слишком ли легко Кабуто пришёл к выводу об отсутствии посмертия на основании одного лишь довода? Предполагать можно было всё, что угодно, но он был чересчур уверен в собственных словах.

Это не походило на привычный научный метод. «Если богов нет — то всё дозволено»? Он не отринул мораль, поскольку считал, что она не имела смысла, напротив: сперва он отказался от Воли Огня и любых других идеологий, а затем выдумал якобы разумное обоснование для своего поступка, и, вот ирония, поверил в него.

Удобно для Орочимару. Если за смертью — ничто, то его погоня за бессмертием — единственный разумный путь. Удобно для Кабуто. Если нет высшего суда, нет вечных ценностей, то его служение Орочимару — не рабство, а свободный выбор разумного существа в абсурдной вселенной. Попытки стать всем так и вовсе делали его равным несуществующим богам.

— Связь Сакона и Укона сохранялась и после смерти одного из близнецов, — сказала Сакура, не желая напрямую обвинять Кабуто в нелогичности.

— Это ничего не доказывает, — упрямо парировал Кабуто. — Связь близнецов — уникальный феномен, порождённый их биологической идентичностью и специфической чакрой. Там не было души, так, имитация личности.

Этот спор можно было продолжать бесконечно. Сакура даже могла бы предположить, почему воскрешённые Эдо Тенсей ничего не рассказывают. Например, они теряют воспоминания перед переходом в мир живых. Или их души «выдёргивают» из момента сразу после смерти, но до начала посмертия. Причин могло быть множество, но на каждый аргумент Кабуто бы выдвинул свой контраргумент.

Она продолжала рассматривать небо. Говорили, боги обитают где-то там, высоко, но Сакуре всегда это казалось красивой метафорой. Ей хотелось верить, что они рядом, готовые всегда прийти на помощь. Это помогало не чувствовать себя одинокой. Но и она видела в небесах определённый символ — знак того, что всегда есть нечто большее, чем ты сам. Что твоя жизнь — часть чего-то огромного, даже если ты не можешь этого постичь. Кабуто видел то же, что и она, но для него небо было просто частью пустой, холодной вселенной.

— Выходит, ты отвергаешь Волю Огня, потому что она отчасти — о будущем, в котором тебя может и не быть? — с горечью спросила Сакура. Не то, что бы она рассчитывала когда-либо изменить его мнение, просто различие между ними оказалось куда более фундаментальным, чем ей казалось прежде.

— Не только. Есть… довольно много причин, — туманно ответил Кабуто, намекая, что не хочет продолжать развивать эту тему. — Даже если бы боги существовали, это ничего бы не изменило. Ты знала, что в каждой стране есть множество сект, и каждая из них утверждает, что путь к спасению — только у них? Любая надежда на посмертие бессмысленна — вероятность угадать истинную религию ничтожно мала. Представь, сколько людей целые дни прославляет своих несуществующих богов, чтит бессмысленные заповеди и налагает на себя жестокие ограничения, только чтобы, умерев, узнать, что всё это — фальшь!

— Поэтому ничего не выбирать — самый безопасный путь?

— Считай, что это мой Путь Воды, заместо Воли Огня — гибкий, извилистый, без оглядки на людей и богов. Вода принимает форму любого сосуда, вода может быть чем угодно, она незаметна, но незаменима, так или иначе — это тот самый смертоносный дигидрогена моноксид.

Это было не просто беседой о вере и взглядах на жизнь. Кабуто повернул голову, прислонившись щекой к снегу. Теперь он смотрел на Сакуру пристально, почти не мигая, предлагая… разделить смысл жизни? О нет, это звучало хуже, чем было, почти с романтическим подтекстом. Сакура думала, что Орочимару будет пытаться переманить на свою сторону Саске — до того как узнала про три года — но совсем не ожидала, что это коснётся её. Кабуто и вправду пытался вербовать её? Надо было понять это ещё с того странного рассказа о личностях, когда они пекли булочки — кому попало о таком не говорят.

До прибытия из Кумо Сакура неоднократно размышляла о растущей пропасти между ней и Кабуто. Три года — и они враги. Ни о каком доверии в такой обстановке и речи идти не могло в её представлении, но Кабуто, безумный Кабуто, мыслил иначе. Чтобы не разорвать связь, он попытался стать с ней так близок, как только мог. Он и Орочимару едва ли рассказывал всё, что только что вывалил на неё, впрочем, сомнительно, что его господину было до этого дело. Он не просто делился знаниями: он делился самим собой — тем, существование которого так отчаянно пытался отменить.

И вот теперь Сакура должна была что-то сказать, и либо разрушить ту хрупкую недодружбу-недонаставничество, либо принять совершенно чуждую ей философию. Погодите-ка, разве Кабуто нужно было, чтобы она поддержала его мысли? Или куда важнее было, чтобы она понимала его и признавала право его идей на существование? «Одиночество — ужасная боль», — сказал когда-то Саске, и это было правдой для всех — и потомков великих кланов, и безродных сирот. А боль часто заставляет людей совершать безрассудные поступки. Именно это и двигало Кабуто сейчас — иначе он бы не стал раскрывать свои мотивы Сакуре настолько явно.

Молчание затягивалось. Сакура начинала замерзать — она надела тёплый плащ, но тающий снег постепенно проникал сквозь него. Кабуто ждал.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказала Сакура, наконец, подобрав слова. — Возможно, дело в твоём методе познания, он чересчур… теоретический. Жители Конохи выбирают Волю Огня не потому, что ждут воздаяния на небесах, и уж точно не потому, что страшатся наказания. Они жертвуют собой ради близких, потому что знают, что поступают правильно, и это чувство «правильности» никак не связано с идеологией. Сколько ни говори о нём на уроках, это лишь бессмысленное сотрясание воздуха. Это просто то, что дано нам с рождения. Не знаю кем — богами ли или иными высшими силами.

— Ты говоришь о совести, — голос Кабуто звучал устало. Он отвернулся и снова смотрел на звёзды. — Если бы мир был устроен так, как ты говоришь, жить было бы куда проще. Я не хотел говорить об этом, но причина, по которой мне бесконечно далека Воля Огня в том, что именно руководствуясь совестью и заботой о благе шиноби, меня чуть не убили в детстве, когда я ещё работал на Коноху.

Кабуто? Работал на Коноху? Да, даже Орочимару когда-то верой и правдой служил деревне, но представить, что Кабуто не всегда был предан Орочимару, было невозможно. Хотя, должно было быть что-то и до змеиного саннина? Теперь, когда он сказал об этом, Сакура удивлялась, что ей и самой это в голову не приходило. Неприязнь Кабуто к Воле Огня не была случайна, а его поразительная осведомлённость об устройстве деревни не могла объясняться простым шпионажем.

— Я был ценным шпионом, лучшим в своём поколении, одна беда — в какой-то момент выяснилось, что я знаю не просто много, а преступно много. Мои способности в ментальной защите в то время были весьма ограничены, попади я в руки к врагу — те получили бы козыри для борьбы с деревней. В Конохе есть один человек… не чета мягкотелым хокаге. Он принял лучшее для деревни решение: убить меня.

Сакура зачерпнула рукой снег. Уколы холода и онемение совсем не помогали справиться с душевной болью. Она знала, что деревня неидеальна, и предполагала, что те же АНБУ порой занимаются грязной работой, о которой ей не хотелось бы знать. Кабуто работал на Орочимару минимум семь лет — ровно столько он «пытался» сдать экзамен на чуунина. Если всё, что он рассказывал, правда, выходит, он был тогда ребёнком, даже младше неё?

— Ты его не осуждаешь. Того, кто приказал тебя убить, — с утвердительной интонацией проговорила Сакура. Уже одно это казалось ей немыслимым.

— Воля Огня утверждает, что он прав. Жизнь ребёнка — ничто, когда речь идёт о благе тысяч. Я уважаю того человека за то, что он честен перед собой и другими людьми, и никогда не изменит своим взглядам. Он не обманывает себя, как это делает большинство. Но я не могу принять идеологию, которая утверждает, что я должен быть мёртв.

«И ты бы, будь на моём месте, не приняла бы», — не стал договаривать Кабуто, но Сакура и так это прекрасно услышала. Несмотря на все свои убеждения, веру, принципы — она и в самом деле не знала, как бы поступила на его месте. Смирилась бы и приняла смерть, как должное? Нет, ни за что. Этот парадокс она познала совсем недавно. Она была готова отдать жизнь за Саске, если потребуется, но если бы он сам потребовал от неё самопожертвования — она бы отказалась. Сопротивлялась ему до конца, если бы он, окончательно обезумев, захотел заполучить мангекё шаринган. То же было и с Конохой: она ещё с академии знала, что однажды отдаст жизнь за деревню. Но умереть вот так, из-за чьего-то подозрения и призрачной опасности? Нет, дело было не в причинах — она не желала умирать, как преступница, приговорённая к смерти, даже если потом её оплачут и поставят хоть тысячу памятников.

— Как ты выжил? — Сакуре нужно знать всю историю целиком, чтобы понять хоть что-нибудь.

Она надеялась, что у истории будет счастливый конец, который её удовлетворит. Например, что того человека, приказавшего убить ребёнка, остановили и он больше никому не причинит вреда. Или Кабуто спасли генины из Конохи, решившие не исполнять приказ. Ответ разочаровал.

— Меня спас господин Орочимару, — это всё объясняло. — Правда, при этом погибла моя мать, но это уже совсем другая история…

Какой бы трагичной ни была ситуация, но Сакура еле удержалась от того, чтобы нервно захихикать. Кабуто издевался над ней. Зная, какую реакцию у неё вызовут рассказы о тёмной стороне Конохи, он решил её добить. Упоминание матери было нарочито безмятежным, как бы вскользь — не потому ли, что Кабуто сам пока не был готов делиться этим? Какую реакцию он от неё ждал? И почему считал, что она поверит во всё им сказанное?

Сакура окончательно замёрзла. Пора было уходить. Она поднялась и принялась отряхивать плащ. Кабуто не шевельнулся. Ну да, по его заверениям, простудиться он не рисковал.

— Ты ждёшь от меня сострадания, потому что я — из Конохи, — с каждым словом Сакура ссыпала с плаща всё больше снега. — И если ты мне не солгал, то мне правда жаль, что так вышло. Знаю, что это не поможет ни тебе, ни мне, но я бы многое отдала за то, чтобы дети и вообще невинные люди не страдали от действий деревень, особенно Конохи. Но окажись на моём месте кто-то другой, он бы ощутил то же самое. Наруто, Ино, Какаши, Саске — он бы в этом ни за что не признался, но так бы подумал. Воля Огня — это не список законов и убеждений, а нечто большее. И кем бы ни был тот человек, о котором ты рассказывал, как бы он себя не оправдывал, что бы он не думал по поводу своих поступков — он нарушил саму её суть. Так что твой пример не работает. Воля Огня никогда не говорила тебе умереть. Сомневаешься — спроси у Пятой хокаге, если доведётся встретиться.

Кабуто неожиданно громко, почти истерически рассмеялся. Сакура слегка увлеклась и заставила его вообразить крайне абсурдную ситуацию.

— Да что уж там, надо будет отправить письмо: «Любезная Цунаде Сенджу, мне срочно необходимо ваше экспертное мнение — насколько этично убивать детей во благо вашей деревни. Господин Орочимару передаёт привет. С уважением, лучший нынешний подчинённый вашего бывшего лучшего друга», — с искренним весельем в голосе произнёс он.

Сакура зажала рот ладонью, но плечи её тряслись. Слёзы — от смеха или от чего-то ещё — выступили на глазах. Она честно пыталась держаться — из уважения к Пятой, пусть она ту почти и не знала — но на последней фразе и её прорвало. Как, ну как они от мировых угроз дошли до этого?

— Я боюсь, она сожжёт это письмо, ещё прочитав обращение «Любезная», — чуть успокоившись, пробормотала Сакура.

— Не переживай, письмо до неё даже не дойдёт. Тот человек, о котором я говорил, скорее всего, его перехватит, — Кабуто пытался говорить серьёзно, но искорки смеха всё ещё плясали в его глазах. — И подаст в отставку, решив, что раз уж в его рутину врывается сюрреализм таких масштабов, значит, мир окончательно сошёл с ума и работа — пустая трата времени, ведь все мы обречены.

Они снова, уже тише, рассмеялись. А потом замолчали — и не произносили ни слова минут десять. Сакура стояла, рассматривая во мраке силуэт обгоревшего остова здания, а Кабуто лежал, всё так же рассматривая звёзды. Эта тишина была ценнее тысяч слов.

— Надо возвращаться, — Сакуре совестно было нарушать эту внезапно возникшую гармонию, но она понемногу переставала чувствовать пальцы ног.

Кабуто не ответил сразу. Он ещё несколько секунд смотрел вверх, словто прощаясь с безмолвным диалогом со звёздами, а потом плавно, без усилия поднялся. Снег почти не прилип к его плащу — Сакура задумалась, было ли это удачей или отточенным умением. Она бы не удивилась и второму варианту.

— Идём. Завтра нам предстоит много дел. Послезавтра, впрочем, тоже. И в течение нескольких следующих лет, — Кабуто деликатно не стал произносить осточертевшее «три года».

Вместе они дошли до жилых комнат в убежище. Прежде чем Сакура зашла к себе, Кабуто остановил её, легонько коснувшись руки.

— Спасибо за беседу. Мне будет о чём подумать, — эту скупую похвалу уже можно было считать победой. — Спокойной ночи.

Кабуто не был бы собой, если бы не вложил иронию в свою последнюю фразу. В ближайшие часы никакой речи о сне и не шло. Сакуре нужно было обдумать слишком многое. Ошейник, Орочимару, Саске, Карин, Кабуто, Коноха и её тёмная сторона — и смех, громкий и искренний. Пожалуй, выжить в убежище можно было только с чувством юмора. Правда, у местных обитателей оно было весьма специфичным, но Сакура почти начинала привыкать.

— Спокойной ночи, — сказала она отстранённо, как в полусне.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Плащ, отсыревший от снега, тяжело повис на плечах. Сакура стянула его, машинально повесила сушиться. Можно было бы использовать дзюцу — контролировать стихию воды у Сакура получалось довольно неплохо — но к утру он должен был высохнуть и сам.

Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене, чтобы закапать снова начинающие болеть глаза. В тусклом свете убежища её отражение казалось призрачным. Волосы понемногу отрастали: розовые корни уже на пару сантиметров перекрыли бледный цвет, в который она красилась перед миссией. Взгляд почти нехотя сместился на бирюзовую полосу на шее. Лента не блестела, она была матовой, как кожа змеи. Сакура осторожно провела пальцами по шёлковой поверхности. Если не знать предназначения ленты, она казалась совершенно безобидной.

Три года. Орочимару недооценивал её, если думал, что она будет сидеть, сложа руки, ожидая времени своей кончины. Она спасёт Саске, а потом… она не знала, что дальше, но до этого «потом» надо было ещё дожить. Саске не оставит мечты отомстить брату, но вернётся ли он после в Коноху? А она? И как быть с Кабуто?

Кабуто никогда не пойдёт против воли наставника, и не станет снимать ошейник. И всё же сегодня, на снегу, под звёздами, ей показалось, что она поняла его даже чуть больше, чем этого хотел он сам. Не было смысла переубеждать его в чём-либо, и всё же они могли быть не просто наставником и ученицей, а союзниками. То, о чём она думала раньше исключительно в теоретическом плане, предлагая изначально. Один целитель уже был ценен, но два сработавшихся в паре медика были редкостью, которую не могли не оценить деревни. Если бы только существовал шанс переманить его на свою сторону… Но эту детскую мечту следовало отбросить. Вне зависимости от того, кто победит — Саске или Орочимару — после этого сражения их пути разойдутся навсегда. И всё же ей бы хотелось хотя бы эти три года провести в его компании, хотя бы потому, что он был единственным, с кем в убежище она могла беззаботно смеяться.

Три года. Начинался обратный отсчёт.