А это точно курорт (джен)

Все действия ведутся на острове, которого нет ни на одной карте. Это была наша двухсотая ночь в этой зеленой тюрьме. Двести дней отчаяния, когда надежда на спасение медленно угасала, как наш костер в вечно влажном воздухе. Мы перестали быть командой — стали стаей, выживающей на инстинктах и молчаливой злости друг на друга. А потом, на сотый день, мы нашли Её. Комнату.

Это была не просто пещера. Случайно, обламывая пласт мха у скалы в поисках съедобных личинок, Ден наткнулся на почти невидимую щель. Вместе мы раздвинули каменную плиту, скользившую на скрытых желобах, словно её использовали вчера. Внутри пахло вековой пылью, сухим камнем и… чем-то острым, вроде озона. Комната была высечена в скале идеально круглой, со стенами, покрытыми потускневшими от времени, но четкими фресками. На них изображались фигуры в странных одеждах, склонившиеся перед неким сиянием. В центре комнаты, прямо на полу, был выложен сложный мозаичный круг из темного и светлого камня, испещренный непонятными письменами. А в каменном ларце у стены лежали те самые страницы — хрупкие, изъеденные временем, но с ясным, зловещим текстом. «Древний обряд призыва Хранителя Врат». Тхаг, наш самый молчаливый и осторожный, лишь молча ткнул пальцем в эти слова, когда мы нашли записи, и мрачно покачал головой. Он ничего не сказал. Но его взгляд — тяжёлый, неодобрительный — был красноречивее любых слов. Он с самого начала был против. Мы же, опьяненные возможностью чуда, смеялись над его суеверием. Опьяненные не алкоголем — его здесь и в помине не было — а самой идеей, что есть выход. Мы называли это «билетом домой». Это была последняя, отчаянная глупость отчаявшихся людей.

В ночь ритуала, когда мы собрались у входа в пещеру, Тхаг даже не стал подходить к каменной двери. Он остался в пятнадцати шагах, прислонившись к стволу сосны, скрестив руки на груди. Его лицо в лунном свете было каменной маской. Он не произнёс ни слова про «караулить снаружи». Он просто остался. Его молчаливый протест висел в воздухе тяжелее тумана. Нот же стоял прямо перед дверью, сжимая в руках одну из тех страниц. Его тоже одолевали сомнения, холодная ползучая тревога. Ему тоже не следовало идти. Но он был там, потому что остальные уже вошли, потому что Ден крикнул из темноты: «Нот, ты с нами или как?». И он, сделав глубокий вдох, шагнул за порог, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру Тхага у сосны. Тот не кивнул, не помахал. Он просто смотрел. Это был последний образ в памяти Нота перед тем, как тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком.

-

После инцидента — не взрыва, нет, а того, будто само пространство внутри комнаты сжалось, а потом выплюнуло его, как косточку из плода, — прошло несколько часов. Первым сквозь рёв в ушах и вкус железа на языке пробился Нот. Боль была первым, что вернулось к нему. Тупая, пульсирующая в висках, и острая — в боку. Он попытался вдохнуть полной грудью, и спазм заставил его скривиться.

— Чёрт… — его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо, отдаваясь глухим эхом внутри черепа. — На кой чёрт мы вообще его начали?

Он заставил себя открыть глаза. Мир плясал, расплываясь пятнами света и тени. Фокус поймался с трудом. Он лежал не на земле. Его тело сдавливали толстые, жилистые петли, впивающиеся в кожу даже сквозь ткань рваной куртки. Лианы. Они оплели его, как мумию, прижав к шершавой, влажной коре. Сверху, с головокружительной высоты, свисали другие побеги, образуя зелёный, почти непроницаемый полог. Он был в гигантском кедре, в самой его чаще, метров на десять от земли. Страх высоты, который Нот так и не смог побороть за эти двести дней, ударил в виски горячей волной. Он резко дёрнулся, пытаясь высвободить руку. Где-то высоко над головой посыпалась труха и сухие иголки, заставившие его зажмуриться.

Тхаг остался снаружи, — промелькнула в голове чёткая, трезвая картина воспоминания. Никакого опьянения, только холодный, чистый ужас от того, что они сейчас сделают, и каменное лицо товарища, который отказался участвовать. Он должен был быть у сосны. Где же тогда он сам, Нот? И где все остальные?

Стиснув зубы, он начал выкарабкиваться. Каждое движение отзывалось болью в ребрах — возможно, треснуло. Лианы скрипели, цепляясь за него. Он раздирал руки о кору, но медленно, сантиметр за сантиметром, высвобождался из зелёного плена. Спуск был пыткой. Приходилось искать едва заметные выступы, цепляться пальцами, уже потерявшими чувствительность, за мшистые щели. Один раз он сорвался, пролетев метра два, и только густая сеть лиан ниже смягчила падение, снова опутав его. Наконец, его стопы в порванных, мокрых носках (куда делись ботинки? он не помнил) утопились во влажном, упругом мху у подножия исполина. Он рухнул на колени, давясь сухими, беззвучными спазмами.

Инстинкт выживания — древний, животный — заглушил боль и головокружение. Укрытие. Осмотр. Выжившие. Мысли метались, как пойманные птицы, но среди них не было ни одной смутной или спутанной. Воспоминание о ритуале было кристально ясным и оттого ещё более страшным. Ближайшим ориентиром была та самая скала, тёмный зубчатый силуэт которой вырисовывался в сгущающихся, неестественно быстро надвигающихся сумерках. Воздух сты́л, предвещая ледяную ночь. Пошатываясь, Нот двинулся к ней.

Место у входа в пещеру было пустым. Сосна, к которой прислонялся Тхаг, стояла немым свидетелем. Ни его, ни копья, которое он обычно держал при себе. Только странная, гнетущая тишина, нарушаемая редкими, отчётливыми каплями воды где-то в глубине пещеры. И запах. Слабый, но неумолимый шлейф чего-то тяжёлого, медного и сладкого, плывущий из темноты. Кровь.

Сердце Нота сжалось, превратившись в холодный комок в груди. Он рванулся внутрь, позабыв о боли, о страхе, обо всём, кроме необходимости найти своих.

Круглая комната встретила его хаосом. Столб грязноватого лунного света из отверстия в потолке падал прямо на центр мозаичного круга. Знаки на нём теперь казались влажными и тёмными, будто их только что обмакнули в чернила, и от них тянуло тем же металлическим запахом. Стол и каменный ларец были разбросаны в щепки, страницы исчезли. И следы — не отпечатки ног, а какие-то смазанные полосы, как будто тела волокли, — вели не к выходу наружу, а вглубь стены, к тому месту, где раньше не было ничего, кроме гладкого камня с фресками.

Тхага здесь нет, — констатировал внутренний голос с леденящей ясностью. Но другие… где другие?

В панике Нот нащупал ногой едва заметный выступ у основания стены там, куда вели следы. Собрав остаток сил, он рванул на себя. Раздался низкий, каменный скрежет, от которого по спине пробежали мурашки, — ещё одна плита, более массивная и тайная, сдвинулась, открывая узкий чёрный проход вглубь скалы. Потайная дверь. Её там не было. Её открыло оно.

За ней царил мрак и стояла тишина, густая, как сливки. И пахло. Пахло смертью. Свет из круглой комнаты выхватывал из темноты лишь первые метры, а в них — неподвижные фигуры. Все, кто вошёл в комнату. Ден, скрючившийся у стены. Саинс, раскинувший руки. Алм, Фат, Хок, Дерв… Лежали, как сломанные куклы, разбросанные невидимым ураганом. Седьмеро. Восьмого — Тхага, который не зашёл, — среди них не было. Это осознание ударило с новой силой: тот, кто отказался от ритуала, исчез первым.

— Нет… — выдохнул Нот, но ноги уже понесли его вперёд, спотыкаясь о камни. Сначала — помощь живым. Потом… потом искать Тхага. Надежда, что тот просто отошёл, таяла с каждой секундой.

Он упал на колени рядом с Деном, приложил дрожащие пальцы к его шее. Под кожей — слабый, но упрямый, живой стук. Жив. Без лишних мыслей, на одном адреналине и чувстве вины, Нот взвалил бесчувственное тело на плечи и поплёкся прочь, из этой новой каменной могилы, к нашему лагерю у ручья. Потом вернулся за Саинсом. Каждый поход в это подземелье выматывал душу сильнее, чем тело. Когда он в третий раз добрался до Алма, его ждал шок. Алм лежал ничком, и его правая рука… медленно, судорожно, с непонятным упорством царапала камень пола, будто пыталась вывести какой-то важный знак, сообщение из кошмара.

— Держись, — хрипло прошептал Нот, с трудом отрывая его пальцы от камня. — Держись, чёрт возьми. Мы всё исправим.

Он дотащил Алма до полуразрушенной хижины — самого крепкого нашего укрытия, в сотне метров от проклятой скалы. Уложил на нары из веток и сам рухнул рядом, глотая воздух ртом. В этот момент снаружи, со стороны лагеря, донёсся стон. Нот выполз, и сердце его ёкнуло. Дерв сидел у мёртвого кострища, сжимая голову обеими руками, и тихо, бесконечно жалобно стонал, раскачиваясь.

— Дерв… Ты живой, — голос Нота сорвался на полуслове. Это была первая капля чего-то, кроме ужаса, за эти часы.

Вдвоём, поддерживая друг друга, они снова отправились в пещеру. Вынесли Фата, молчаливого великана, ещё более тяжёлого и безмолвного в беспамятстве. Потом Хока. Разложили всех у костра, который Дерв с дрожащими, но уже более уверенными руками наконец разжёг. Пламя осветило бледные, испачканные землёй и кровью лица. Шестеро. И седьмой — он сам, Нот.

И только тогда, когда все были в относительной безопасности, мозг Нота, наконец, освободился от сиюминутных задач и выдал страшную сумму.

— Семеро, — он сказал вслух, и его голос прозвучал глухо. — Нас было восемь.

Дерв поднял на него воспалённые глаза, потом медленно обвёл взглядом круг. Его лицо исказилось пониманием.

— Тхага… нет.

Это было констатацией факта. Того, кто был против. Того, кто остался в безопасности. Его не было. Пропал без вести там, где, казалось, не должно было быть никакой опасности. Ледяная рука сжала внутренности Нота. Он поднялся, почти не чувствуя ног.

— Я поищу его. Может, отошёл, ранен…

Он взял горящую головню и снова пошёл к скале, не слушая слабый протестующий возглас Дерва. Он искал в лесу, окликая Тхага сначала шёпотом, потом всё громче, почти крича. «Тхаг! Отзовись!» Ответом была лишь гнетущая, живая тишина острова, будто сама чаща затаила дыхание. И уже почти отчаялся, собираясь вернуться к лагерю, когда луч факела выхватил из мрака у подножия того самого кедра — того самого, где он очнулся, — тёмное, почти чёрное пятно на широких листьях папоротника. Не земля. Не тень. Кровь. Много крови, уже начавшей темнеть и густеть. Он подошёл ближе, сердце колотясь где-то в горле, перекрывая дыхание. И замер.

Под разломанными ветками и скомканными листьями лежало тело в знакомой зелёной, прочной куртке, которую Тхаг никогда не снимал, даже в самый жаркий день. Но то, что было выше ворота куртки, представляло собой лишь ужасающую, неестественно аккуратную пустоту. Края ткани… выглядели не рваными, а будто оплавленными, слипшимися. Нот отшатнулся, споткнулся о скользкий корень и, давясь паническим воплем, который так и не вырвался, побежал прочь, в сторону лагеря, не разбирая дороги, слыша за спиной лишь свист собственного дыхания и нарастающий звон в ушах.

Прошло несколько часов. Что-то — долг, безумие, просто неспособность оставить всё как есть — заставило его вернуться. Он подкрался к тому месту, крадучись, как зверь, каждым нервом ощущая опасность. Тела не было. На том месте, где оно лежало, теперь была лишь влажная, блестящая на лунном свете земля, будто её тщательно… вылизали, впитали. И стояла фигура. Высокая, неестественно худая, с конечностями, слишком длинными для человека, со спиной, выгнутой дугой. Кожа — или то, что её имитировало — мерцала в лунном свете, как гниющая на морозе древесина. И вместо головы — олений череп с пустыми, тёмными глазницами, в которых теплился холодный, голодный отсвет. Вендиго. Оно не двигалось, просто склонив свою жуткую голову над пятном, словно вдыхая, смакуя последние следы Тхага. Потом медленно, очень медленно повернуло в его сторону. Нот замер, не дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Чудовище не напало. Оно просто… растворилось. Не убежало, не скрылось за деревьями. Оно рассыпалось тенями, будто его никогда и не было, оставив после себя лишь запах гнилого леса и леденящее душу ощущение наблюдения.

Нот понял, что сейчас — ничего не сделать. Оставить. Выживших нужно собрать, нужно думать. Он попятился, а потом побежал назад, в лагерь, к слабому огоньку костра, который теперь казался единственной точкой опоры в рушащемся мире.

К утру, под звуки готовящегося Фатом скудного завтрака — тот очнулся с типичным для него молчаливым упрямством и сразу взялся за котелок, — очнулись почти все. Они сидели вокруг костра, серые, изможденные, с пустыми или полными немого вопроса глазами.

— Чёрт… Вы наконец-то очнулись, — голос Нота был хриплым от усталости и невысказанного. Он смотрел не на них, а на пустое место в кругу, где всегда сидел Тхаг, разминая перед костром свои вечно замёрзшие, сильные пальцы. — Попытка ритуала… это была верхшая тупость. Мы полезли не в своё дело.

Он замолчал, глотая ком в горле. Сказать про Тхага? Сказать, что видел? Он посмотрел на их лица — испуганные, потерянные. Нет. Не сейчас.

— Мы… мы потеряли Тхага, — выдавил он наконец, и эти слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

Сон Алма.

— Чёрт, где я?

Он стоял в абсолютной, беззвучной пустоте. Ни верха, ни низа. И перед ним стояло Оно. То самое. Но не в лесу. Здесь оно было больше, фундаментальнее. Сама идея голода и холода, принявшая знакомую, искривлённую форму. Вендиго.

— Ты звал. Мы пришли, — звук был не голосом, а скрипом веток на морозе, шелестом сухих листьев под чьей-то невидимой ступнёй.Он не мог пошевелиться. Холод проникал сквозь кожу, сковал мышцы, превратив его в ледяную статую. Существо сделало шаг вперёд. Его олений череп наклонился, пустые глазницы впились в Алма.

Но сон сменился резко, без перехода. Теперь он был в шумном, ярко освещённом метро. Давящая духота, запах пота, духов и ржавчины. Гул голосов и рёв приближающегося поезда. Он стоял у кассы, автоматически протягивая смятую купюру уставшей кассирше. И тут из толпы вышел человек в длинном чёрном плаще. Он шёл не спеша, прямо на бетонную колонну, поддерживающую свод. И прошёл сквозь неё. Без звука, без усилия. Как призрак.

Мир дал трещину. Звуки метро стали приглушёнными, цвета поблёкли. Всё казалось бутафорским, ненастоящим. Кассирша что-то назойливо повторяла, тыча пальцем в стекло. Охранник у турникета зевнул, уткнувшись в телефон. Ярость, накопленная за двести дней на острове, за смерть Тхага, за собственное превращение, за этот кошмарный сон, вырвалась наружу с новой, чудовищной силой. Алм действовал на чистом инстинкте. Его рука молниеносно рванулась в открытое окошко кассы, ребром ладони ударив кассиршу по виску. Та беззвучно осела. В следующее мгновение он был рядом с ошарашенным охранником, выхватывая пистолет из кобуры. И начал стрелять. Не целясь. В потолок, в стены, в рекламные щиты, в мелькающие вдали силуэты. Каждый выстрел был выплеском бессилия. Мир вокруг начал рассыпаться, как плохая декорация: потолок дал трещины, из которых повалил чёрный дым, стены поплыли. И он проснулся.

Резко сел на своей постели в хижине, обливаясь ледяным потом. Грудь ходуном ходила от учащённого дыхания. Он сжал кулаки, ощутил привычную мужскую силу в руках, потрогал лицо — щетина. Всё на месте. Но в углу хижины, куда не доставал свет от тлеющих углей костра, тень на мгновение показалась ему неестественно длинной и тонкой, с выступающими, как ветви, очертаниями. Он зажмурился, а когда открыл — тень была обычной.

— Ну что ж… — пробормотал он, хриплым от сна голосом, вытирая лоб. — Надеюсь, этот кошмар теперь оставит нас в покое.

Снаружи уже светало. Сквозь щели в стенах пробивался серый, безрадостный свет. Пахло дымом и чем-то варящимся. Фат, всегда молчаливый и сосредоточенный, взял на себя кухню, как будто пытаясь вернуть хоть каплю нормальности в этот ад. Его действия были отточены до автоматизма, ритуально-медленными. Одной рукой он поставил на треногу наш единственный потертый котелок, другой чиркнул кресалом, с третьей попытки поджигая сухой мох и хворост. Долил воды из походного фильтра, бросил туда нарезанные коренья, горсть съедобных, горьковатых на вкус трав и последнюю, бережно хранимую щепотку соли из крошечного пакетика. Аромат был небогатым, но для изголодавшихся, измученных тел и душ он пах спасением, островком привычного мира. Когда похлёбка была разлита по жестяным кружкам, все ели молча, сосредоточенно, чувствуя, как скудное тепло еды по капле возвращает к жизни окоченевшие изнутри души.

А Ден сидел чуть в стороне, прислонившись к бревну. После инцидента с ним творилось что-то неладное. Он не притронулся к еде. Сидел, уставившись в пустоту перед собой, его пальцы непроизвольно дёргались, будто перебирая невидимые нити. Потом он вдруг схватился за голову, сдавленно застонав, словно от невыносимой, внезапно нахлынувшей боли. Когда он опустил руки, его глаза были другими — острыми, всевидящими, лишёнными привычной растерянности. Он схватил лежавший рядом обгорелый сук и на ровном участке утоптанной земли начал чертить. Линии ложились быстро, уверенно, складываясь в невероятно точную карту не только нашей части острова, но и областей, куда мы никогда не заходили. Появились пометки: странные значки у скал, волнистые линии в глубине леса, крестик там, где была круглая комната. Потом, не говоря ни слова, он разобрал несколько наших старых, вышедших из строя раций, фонарик и пачку выдохшихся батареек. Его пальцы, раньше довольно неуклюжие, теперь двигались с хирургической точностью и скоростью. Он паял провода нагретым на костре гвоздём, связывал палки крепкими волокнами лиан, прилаживал лопасти, вырезанные из жести. К полудню перед изумлённой, молчаливой группой на земле лежало странное сооружение, похожее на огромного стрекозиного кузнечика. Ден вставил последние, как нам казалось, мёртвые батарейки в самодельный пульт, щёлкнул тумблером.

Аппарат жужжаще вздрогнул, подпрыгнул и, неуклюже заваливаясь набок, поднялся в воздух на метр. Ден, не отрывая своего нового, пронзительного взгляда от творения, покрутил ручку на пульте. Дрон выровнялся, завис, потом медленно поплыл в сторону леса, обогнул хижину и вернулся, сев у ног создателя.

— Мы отсюда выберемся, — впервые за день произнёс Ден тихо, но с такой железной твёрдостью, что никто не усомнился. — Я теперь вижу путь. Вижу многое.

Вечером они сидели у костра, который теперь старались поддерживать ярче и дольше. Небо над островом было неестественно ясным, усеянным миллиардами холодных, бездушных звёзд, которые, казалось, взирали на них с безразличным любопытством.

— Жалко Тхага, — нарушил тягостное молчание Нот, лёжа на спине и глядя в эту бесконечную, чужую высь. — Он… Он даже не зашёл. Просто остался снаружи. Я помню его взгляд. Он всё знал. Или чувствовал. А я… Меня выбросило из той комнаты, как щепку. Влетел прямо в тот кедр, в эти чёртовы лианы. А он… — Нот замолчал, сглотнув. — Наверное, думал только о том, как мы идиоты. Или о чём-то своём. Неважно… Что случилось, то случилось. Теперь надо думать, как жить дальше. С этим.

Он поднялся, отряхнулся и зашёл в хижину. Место Тхага — просто голые ветки, на которые был брошен его неизменный рюкзак, — пустовало, как свежевырытая могила. Один за другим, изможденные физически и морально, они укладывались спать. Но сон этого острова не был исцелением. Он был другой гранью той же кошмарной реальности. Нот, ворочаясь на жестком ложе, слышал, как за стеной кто-то тихо скребётся. Алму снова снилось метро, но теперь все пассажиры поворачивали к нему головы с оленьими черепами вместо лиц. Ден во сне чертил карты на внутренней стороне своих век, а его пальцы безостановочно двигались. А за границей лагеря, в непроглядной тьме между древними стволами, что-то худое и вечно голодное медленно обходило круг света от костра, и пустые глазницы на миг отражали далёкое пламя. Остров не отпускал. Он только начинал свою игру, и правил у этой игры не знал никто.