Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Дни складывались в недели, недели — в месяцы.

Иллидан жил в ритме, который сам создал: утренние тренировки с учениками, дневные медитации с Цахик, вечерние размышления в одиночестве. Между этим — уход за Грумом, который, впрочем, требовал всё меньше внимания по мере того, как детёныш — уже почти не детёныш — становился самостоятельнее.

Его тело изменилось. То, что было телом худощавого юноши, превратилось в тело воина: жилистое, сухое, с чётко очерченными мышцами под синей кожей. Он двигался иначе, чем в первые месяцы — экономнее, тише, с той особой грацией, которая отличает хищника от травоядного. Охотники племени, которые раньше смотрели на него с недоверием, теперь кивали с уважением, когда он проходил мимо. Некоторые даже здоровались первыми.

Но главные изменения были внутри. Связь с Эйвой росла — медленно, мучительно, как растёт дерево сквозь скалу.

Каждый день он приходил к Нейралини на рассвете и садился в привычную позу. Каждый день он погружался в тишину, отпуская мысли, позволяя им течь мимо, как облака по небу. И каждый день он чувствовал сеть чуть отчётливее, чем вчера.

Это было похоже на то, как глаза привыкают к темноте. Сначала — ничего, только чернота. Потом — смутные очертания, тени, намёки на формы. И наконец — целый мир, который был там всегда, просто ты не мог его видеть.

Он научился слышать растения.

Не в буквальном смысле — они не говорили, не передавали слова или образы. Но у них было что-то вроде присутствия, которое он мог ощущать, если достаточно сосредоточивался. Старое дерево у края деревни, чьи корни уходили глубоко в землю, — оно было... солидным. Основательным. Как будто оно знало своё место в мире и не собиралось никуда уходить. Молодые ростки в подлеске — они были... торопливыми. Жадными до света, до воды, до жизни.

Он не мог объяснить это словами. Язык был слишком грубым инструментом для таких тонких различий. Но он чувствовал — и этого было достаточно.

Потом пришли насекомые.

Это было неожиданно и, честно говоря, немного отвратительно. Он сидел у Нейралини, погружённый в медитацию, и вдруг почувствовал — как укол в сознании — присутствие чего-то маленького, многоногого, копошащегося. Его первым инстинктом было отдёрнуться, закрыть связь, вытолкнуть это ощущение из своего разума.

Но он заставил себя остаться.

Насекомое — какой-то жук, судя по ощущениям — ползло по коре дерева в нескольких метрах от него. Его сознание было... простым. Почти механическим. Найти еду. Избежать опасности. Размножиться. Три директивы, повторяющиеся снова и снова, как зацикленная мелодия.

Но даже в этой простоте была жизнь. Была связь с общей сетью. Было место в бесконечной песне Эйвы.

— Ты научился слышать малых, — сказала Цахик, когда он рассказал ей об этом. Она сидела на своём привычном корне, перебирая чётки из семян, которые носила на шее. — Это хороший знак.

— Почему хороший?

— Потому что большинство на'ви никогда не слышат насекомых. Они слишком... — она поискала слово, — ...незначительны. Слишком мелки для внимания. Но Эйва не делает различий между большим и малым. Для неё жук так же важен, как палулукан. Если ты научился слышать малых — значит, ты начинаешь понимать, как она видит мир.

— И как она его видит?

— Как единое целое. — Цахик улыбнулась своей древней, морщинистой улыбкой. — Не как набор отдельных существ, а как одну огромную жизнь, проявляющуюся в миллиардах форм. Жук — это Эйва. Дерево — это Эйва. Ты — это Эйва. Всё связано, всё едино, всё — часть одного танца.

Иллидан обдумал её слова. Они противоречили всему, чему его учила жизнь. Он всегда видел мир как арену, где каждый сражается за своё место. Хищники и жертвы. Победители и проигравшие. Сильные и слабые.

Но здесь, в этом мире, где связь была буквальной, физической — может быть, всё работало иначе?

— Следующий шаг, — продолжила Цахик, прерывая его размышления, — научиться просить.

— Просить?

— Ты научился слышать. Теперь научись говорить. Не приказывать — просить. Обращаться к сети с намерением и ждать ответа.

— И что я должен просить?

— Что угодно. Начни с малого. Попроси растение показать тебе, где вода. Попроси насекомое уйти с твоего пути. Попроси... — она усмехнулась, — ...попроси своего палулукана перестать храпеть по ночам.

— Ты слышала о храпе Грума?

— Весь западный край деревни слышит храп Грума. Мы думали, что это землетрясение, пока не разобрались.

Иллидан не знал, шутит она или говорит серьёзно. С Цахик никогда нельзя было быть уверенным.

Просить оказалось сложнее, чем слышать.

Слушать было пассивным действием — он просто открывался, позволял информации течь в него, не пытаясь ничего изменить. Попытки выполнить команду «просить» требовали активности, направления намерения наружу, в сеть. Но при этом — не силой, не давлением.

Первые попытки были катастрофой.

Он сидел перед кустом с ягодами и пытался «попросить» его показать, какие ягоды спелые. Вместо этого он, очевидно, отправил в сеть что-то вроде ментального крика, потому что стая птиц в соседнем дереве взлетела в панике, а Грум, дремавший неподалёку, подскочил и зашипел на невидимого врага.

— Тише, — сказала Цахик, которая наблюдала за его попытками с безопасного расстояния. — Ты не на поле боя. Ты в гостях.

— Я не понимаю разницу.

— Вот именно поэтому у тебя не получается.

Вторая попытка была... лучше? По крайней мере, никто не убежал в панике. Но и ответа он не получил. Куст просто оставался кустом, его присутствие в сети было таким же, как раньше, — никакого изменения, никакого отклика.

Третья попытка. Четвёртая. Пятая.

К концу дня у него болела голова так, как не болела после самых тяжёлых тренировок. Грум смотрел на него с выражением, которое можно было интерпретировать как «может, пора признать поражение?». Куст с ягодами, казалось, издевался над ним самим фактом своего существования.

— Достаточно на сегодня, — сказала Цахик. — Ты пытаешься слишком сильно.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Потому что ты делаешь это каждый раз. — Она поднялась и отряхнула колени. — Пойдём. Завтра попробуем иначе.

— Как иначе?

— Увидишь.

Иллидан ненавидел, когда она так говорила. Но научился не спорить — это было бесполезно.

«Иначе» оказалось охотой.

На следующее утро Цахик разбудила его ещё до рассвета — постучала посохом по стене хижины с такой силой, что Грум подпрыгнул и врезался головой в потолок. Последовала минута хаоса: детёныш метался по хижине, не понимая, что происходит; Иллидан пытался одновременно проснуться и успокоить его; снаружи раздавался скрипучий смех Цахик.

— Вставай, дух-воин! — крикнула она сквозь стену. — Сегодня ты идёшь на охоту!

— Я каждый день хожу на охоту, — проворчал он, выбираясь из-под одеяла.

— Не такую охоту. Сегодня ты будешь охотиться с Эйвой.

Это прозвучало достаточно интригующе, чтобы он окончательно проснулся.

Через полчаса — после того как Грум был накормлен, успокоен и убеждён, что нет, он не может пойти с ними, потому что это «особая охота» — они вышли в лес. Цахик вела его тропами, которые он не знал, глубже в чащу, чем он обычно забирался.

— Куда мы идём? — спросил он, когда деревья вокруг стали выше, а подлесок — гуще.

— К месту, где ты сможешь услышать яснее. — Цахик не оборачивалась, её голос доносился откуда-то из зарослей впереди. — Здесь, рядом с деревней, слишком много... шума. Голосов. Мыслей. Они мешают тебе сосредоточиться.

— Я думал, что всё связано.

— Связано. Но связь — как река. Рядом с деревней она широкая и мелкая, много притоков, много течений. Дальше в лес — она становится глубже, чище. Легче услышать отдельные голоса.

Они шли ещё около часа, пока не вышли на поляну, окружённую деревьями-гигантами. Здесь было... тише. Не в смысле звуков — птицы пели так же, ветер шелестел в листьях, где-то вдалеке журчала вода. Но в другом смысле — как будто фоновый гул, который Иллидан привык ощущать на краю сознания, стал отчётливее, разделился на отдельные нити.

— Теперь, — сказала Цахик, — охоться.

— На кого?

— На того, кого покажет тебе Эйва.

Он посмотрел на неё, ожидая объяснений. Она молчала, опираясь на посох, с тем выражением терпеливого ожидания, которое у неё появлялось, когда она знала что-то, чего не знал он.

— И как я должен это сделать?

— Спроси её.

— Я пытался просить. У меня не получается.

— Ты пытался просить куст показать тебе ягоды. — Цахик покачала головой. — Это было... неправильно. Куст не знает, что такое «спелые ягоды». Он просто растёт. Ты спрашивал не того и не о том.

— А о чём я должен спрашивать?

— Подумай. — Она указала на лес вокруг. — Ты охотник. Ты пришёл взять жизнь, чтобы поддержать другую жизнь. Это часть цикла, часть танца. Эйва понимает это лучше, чем кто-либо. Спроси её: какую жизнь взять? Какая смерть будет... — она поискала слово, — ...правильной?

Иллидан обдумал её слова. Это было странно — спрашивать у планетарного сознания, кого убить. Но в этой странности была логика, которую он начинал понимать.

Он нашёл место, где корни образовывали естественное сидение, и опустился на него. Закрыл глаза. Позволил своему разуму успокоиться, мыслям — уйти.

Сеть была здесь — и чувствовалась яснее, чем у деревни. Он чувствовал деревья вокруг, их глубокие, медленные жизни. Чувствовал птиц в кронах, суету их маленьких сознаний. Чувствовал что-то крупное в отдалении — стадо травоядных, может быть, или одинокий хищник на охоте.

«Кого?» — подумал он, направляя это не как крик, не как приказ. Как... вопрос. Открытый, без требования ответа. Просто вопрос, брошенный в бесконечность сети.

Ничего не произошло. Он ждал. Минута. Две. Пять.

Ничего. Он попробовал снова. «Кого взять? Какая смерть будет правильной?»

И тогда — не сразу, не резко, а как будто проявляясь из тумана — пришёл ответ.

Не слова. Образ.

Он увидел — хотя «увидел» было неправильным словом, скорее «ощутил» или «узнал» — старого йелло. Шестиногий травоядный, похожий на оленя, но крупнее и массивнее. Этот конкретный йелло был стар — очень стар, за пределами нормального срока жизни для своего вида. Его суставы болели. Его зубы стёрлись настолько, что он едва мог пережёвывать пищу. Его левый глаз ослеп от какой-то инфекции.

Он отстал от стада. Слишком медленный, слишком слабый, чтобы держаться с остальными. Он бродил в одиночестве, каждый день был борьбой, каждая ночь — страхом перед хищниками, от которых он больше не мог убежать.

И под всем этим — усталость. Не физическая, а какая-то более глубокая. Готовность отпустить. Принятие того, что конец близок.

Образ включал направление — северо-восток, может быть километр отсюда. У ручья, в низине между двумя холмами.

Иллидан открыл глаза. Цахик смотрела на него.

— Ты получил ответ, — сказала она. Это не было вопросом.

— Да. — Он встал, чувствуя странную уверенность. — Старый йелло. Северо-восток. Он... — он поискал слова, — ...он готов.

— Тогда иди. Я подожду здесь.

Он кивнул и двинулся в указанном направлении. Йелло был именно там, где показал образ.

Старое животное стояло у ручья, пытаясь напиться. Его движения были скованными, болезненными. Слепой глаз молочно белел на тёмной морде. Рёбра проступали сквозь кожу — он явно не ел нормально уже давно.

Иллидан остановился в нескольких шагах. Йелло поднял голову, его единственный рабочий глаз нашёл фигуру охотника. Но он не побежал. Не попытался спастись.

Он просто смотрел. И в этом взгляде не было страха. Была та самая усталость, которую Иллидан почувствовал через сеть. Готовность. Принятие.

Иллидан медленно достал лук. Наложил стрелу — обычную, без яда. Это существо заслуживало чистой смерти.

Он натянул тетиву, прицелился. Йелло продолжал смотреть на него, не двигаясь.

«Прости», — подумал Иллидан. Не как формальность, не как ритуал — искренне.

И отпустил тетиву. Стрела вошла точно в сердце. Йелло вздрогнул, его ноги подогнулись, и он упал на бок. Один вздох. Второй. И всё.

Иллидан подошёл к телу и опустился на колени. Он положил руку на ещё тёплый бок животного, чувствуя, как последние искры жизни угасают в сети.

И тогда он понял, что имела в виду Цахик.

Это не было убийством в том смысле, к которому он привык. Не было отнятием жизни для собственной выгоды. Это было... освобождением. Милосердием. Частью цикла, который существовал задолго до него и будет существовать после.

Йелло страдал. Теперь он не страдает. Его тело вернётся в землю, станет пищей для других жизней. Его дух — если у животных есть дух — вернётся к Эйве.

Всё правильно. Всё так, как должно быть. Он вернулся на поляну с тушей на плечах — йелло был тяжёлым, но его тренированное тело справлялось.

Цахик сидела там же, где он её оставил, перебирая свои чётки. Она посмотрела на него, на тушу, на его лицо — и кивнула.

— Ты понял.

— Да. — Он опустил добычу на землю. — Это было... не то, что я ожидал.

— Что ты ожидал?

— Не знаю. — Он сел рядом с ней, чувствуя странную усталость — не физическую, скорее эмоциональную. — Может быть, ожидал почувствовать себя охотником. Победителем. Тем, кто взял то, что хотел.

— И что ты почувствовал вместо этого?

Он долго молчал, пытаясь найти правильные слова.

— Правильность, — сказал он наконец. — Не триумф. Не гордость. Просто... ощущение, что я сделал то, что нужно было сделать. Что я был частью чего-то большего.

Цахик улыбнулась — одной из своих редких, настоящих улыбок.

— Это и есть охота с Эйвой. Не взятие — но участие. Не победа — но служение. Ты не убил это животное. Ты помог ему завершить путь.

Иллидан посмотрел на тушу йелло. Старое, измученное тело, которое наконец-то нашло покой.

— Мой дед говорил похожие вещи, — неожиданно сказал он, вспоминая слова Тсе'ло. — Точнее, дед одного из моих учеников. Странный был на'ви, судя по всему.

— Или твой Тсе'ло придумывает вещи.

— Возможно. — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Но мне нравится, как звучат его фразочки — из них можно многое почерпнуть.

Они посидели ещё немного в тишине, окружённые лесом и его бесконечной песней. Потом Цахик поднялась, опираясь на посох.

— Пора возвращаться. У тебя ещё тренировка с учениками.

— После такого?

— Особенно после такого. Тело должно двигаться, чтобы разум мог переварить то, что узнал. Иначе ты застрянешь в своей голове и начнёшь слишком много думать.

— Ты знаешь меня слишком хорошо.

— Я знаю всех слишком хорошо. Это проклятие старости.

Дорога обратно заняла больше времени — туша йелло была тяжёлой, и Иллидан останавливался отдыхать каждые несколько сотен метров. Цахик не предлагала помощь, хотя, честно говоря, он и не ждал — она была слишком стара для такой ноши, и они оба это знали.

Когда они вышли на окраину деревни, их встретил Грум. Он примчался откуда-то со стороны тренировочной поляны, очевидно почуяв возвращение хозяина. Его полуслепые глаза нашли Иллидана, и он издал свой характерный звук — тот, который означал что-то вроде «наконец-то, я уже начал волноваться, где мой завтрак».

Потом он учуял тушу йелло. И звук изменился на «о, это мне?».

— Нет, — сказал Иллидан. — Это для племени.

Грум посмотрел на него с выражением глубокого предательства.

— Я принесу тебе что-нибудь отдельно. Потом.

Выражение слегка смягчилось, но осталось укоризненным.

— Избалованный зверь.

Грум фыркнул — то ли соглашаясь, то ли протестуя — и потрусил рядом, пока Иллидан нёс добычу к общинному очагу.

Вечером, когда мясо йелло было роздано и приготовлено, когда ученики разошлись после тренировки, когда Грум наконец получил свою порцию и теперь переваривал её в углу хижины, Иллидан сидел у входа и смотрел на звёзды.

Небо Пандоры было другим, чем небо Азерота. Другие созвездия, другие цвета, гигантский газовый гигант на горизонте, испускающий собственное свечение. Но звёзды оставались звёздами — далёкими, холодными, вечными.

Он думал о том, что произошло сегодня. Он спросил — и получил ответ. Он попросил — и ему дали. Не приказал, не потребовал, не взял силой. Просто... обратился. И сеть откликнулась.

Это было так непохоже на всё, чему его учила жизнь. Он привык получать вещи через борьбу, через усилие, через подавление сопротивления. А здесь... здесь достаточно было просто спросить.

Нет, не «достаточно». Не так просто. Он потратил недели, учась слышать. Ещё больше — учась успокаивать свой разум. И даже теперь, даже после сегодняшнего успеха, он знал, что это только начало. Что есть уровни связи, о которых он пока не имеет представления.

Но направление было задано. Путь обозначен — путь, который его брат нашёл тысячи лет назад. Путь, который он сам отверг как слабость. Теперь — его единственный путь.

«Забавно», — подумал он. — «Всю жизнь я бежал от того, чем должен был стать. И в конце концов прибежал именно туда».

Грум шевельнулся в углу, издал сонный звук — что-то среднее между мурлыканьем и храпом — и перевернулся на другой бок.

— Мушкет и жену не дам никому — пробормотал Иллидан, и осёкся. Откуда взялась эта фраза? Она крутилась в голове с тех пор, как Тсе'ло начал выдавать свои странные изречения. — Нет, не так.

Он покачал головой, отгоняя странные слова.

Иногда ему казалось, что дед Тсе'ло был не просто «странным». Иногда ему казалось, что этот загадочный на'ви каким-то образом знал вещи, которые не должен был знать. Слова из других миров. Фразы, которые не имели смысла здесь, но звучали так, будто имели смысл где-то ещё.

Но это были мысли для другого времени. Сейчас он был здесь. В этом мире, в этом теле, с этими обязанностями. И впервые за очень долгое время он чувствовал что-то похожее на... принадлежность?

Нет, слишком сильное слово. Но что-то близкое к этому. Звёзды мерцали над лесом. Грум храпел в углу. Где-то в деревне пели песни вокруг костров — он слышал отголоски мелодий, плывущие через ночной воздух.

И в сети Эйвы, в бесконечном сплетении связей, его присутствие становилось всё более... заметным? Принятым? Он не знал правильного слова. Но он знал, что это было хорошо. И на этом он наконец позволил себе уснуть.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )