Легенда о Синархе (гет)

В зале воцарилась гробовая тишина. Все, от охотников до архангелов, пристально наблюдали за ритуалом.

Сигмариэль резким, точным движением сорвала светящуюся ленту с руки девушки и повернулась к собратьям. В её бесстрастной позе теперь читалось нечто важное — завершённый акт, результат, который предстояло узреть всем.

Она подняла светящуюся ленту вверх, демонстрируя её всем собравшимся.

Первым нарушил тяжёлую тишину Суриэль. Он опустил свой меч остриём в пол и обхватил рукоять обеими руками.

— Воздаятель… — произнёс он почти шёпотом, и в его металлическом голосе зазвучала отголоском древняя скорбь. — Последний раз подобный Синарх являлся миру несколько тысячелетий назад.

— Самый могущественный аспект, но и самый тяжкий путь, — подтвердил Азраэль, в его словах висела тяжесть прочитанных хроник.

Ева наблюдала за ними. Хотя маски и скрывали их лики, в напряжённой неподвижности читалась явная тревога.

— Одно несомненно, — отчеканил Искариэль. — Появление Синарха знаменует лишь одно: грядущую войну. А наш Синарх… слишком хрупок для аспекта Воздаятеля. Её необходимо обучать. И немедленно. Лучшее место для этого — Бастион. Наиболее безопасная и надёжная крепость.

— Нет! — голос Суриэля прозвучал резко и властно, перекрывая все возражения. — Мы не вправе повторять ошибок прошлого. Третий Синарх пребывал под нашим личным надзором и пал задолго до начала Третьей Войны. Защитнику не хватило знаний и опыта, которые он мог обрести лишь среди смертных. Ведь пути Синарха проходят через познание самой жизни, а не через укрытие за стенами.

— На это нужны годы, которых у нас нет, — парировал Искариэль, и в его голосе звучала холодная, прагматичная тревога. — Мы ослабли после двух последних войн. Едва удержали защиту, вынуждены были пойти на крайние меры, чтобы изгнать вторгшихся демонов обратно. Врата Бастиона восстановлены ценой ангельских жертв. Когда грядёт Четвёртая Война, мы обязаны быть готовы. Медлить — преступно.

Однако в дискуссию вступил Азраэль, и его голос, спокойный и размеренный, как течение подземной реки, привнёс в спор иное измерение:

— Вы оба правы. Времени и вправду в обрез — сила Синарха пробудилась поздно. Но заточить её в Бастионе — значит, возможно, погубить семя в самом ростке. Однако я помню летопись первого Воздаятеля. Он воодушевил небесное воинство и сокрушил легионы тьмы. Подобной мощи не являлось миру уже эпохи. И если предзнаменования не лгут, то перед нами стоит тот, кто способен принести окончательную победу. Такой шанс упускать нельзя. Творец не просто так ниспосылает Воздаятеля. И нам не дано судить Его пути — лишь следовать им.

— Тогда кто возьмёт на себя смелость вести Синарха? — бросил Искариэль вызов собратьям.

Взгляд Сигмариэль обратился к неподвижной фигуре отца Данте, и её голос, полный холодной убеждённости, прозвучал как приговор:

— Почему бы не позволить это Данте? За долгое время служения он ни разу не поколебал нашего доверия. Он доказал свою мудрость, справедливость и стойкость. Его знания и жизненный опыт — именно то, что необходимо нашему Синарху для познания мира и себя.

Священник поднял голову, встретив взгляды небожителей. Глубоко кивнув, он произнёс с достоинством и смирением:

— Принять на себя такую миссию — величайшая честь. Если такова будет воля Небес, я готов исполнить этот долг.

Архангелы безмолвно обменялись взглядами. Каждый в этом мгновенном, беззвучном диалоге кивнул, и решение стало фактом.

— Тогда решено, — возвестил Азраэль. — Данте примет на себя ответственность за Синарха. Мы возлагаем на вас свои надежды.

— Я не подведу, — твёрдо ответил священник, склонив голову в знак принятия величайшего из доверий.

И именно в этот момент, среди высоких решений и судьбоносных доводов, раздался голос, которого, казалось, все уже перестали ждать. Голос Евы. В нём звучало не смирение, а возмущённое, живое несогласие.

— А вы не хотите спросить, что я обо всём этом думаю? — прозвучало громко и чётко. — За меня тут всё решили, даже не спросив моего мнения.

Азраэль повернул к ней свою безликую маску, и в его вопросе слышалось искреннее, почти наивное недоумение высшего существа.

— Что смутило тебя, Синарх?

Ева, собрав всю свою смелость, выпрямилась.

— Я не хочу участвовать ни в каких войнах. И уж тем более не хочу быть никаким Синархом или как там его… — голос её дрогнул, но не сломался. — Я только что осознала, что это мне явно не по силам. Мне порой тяжело донести пакет из магазина до дома, а вы говорите о битвах и судьбах миров. Я к такому не готова. Отдайте эту силу кому-нибудь...более достойному. Я её не просила.

Тишина, наступившая после её слов, была густой и оглушающей. Взгляды, обращённые на Еву, выражали не гнев, а нечто большее — глубокое, почти недоуменное изумление, будто она произнесла нечто немыслимое, нарушившее сам порядок вещей.

Искариэль первым нарушил эту давящую паузу.

— Но ты не можешь отказаться от своей миссии! — прогремел он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на человеческое возмущение. — Это… неслыханно!

Ладонь Сигмариэль поднялась в его сторону — мягкий, но безусловно властный жест, повелевающий умолкнуть. Архангел Милосердия вновь приблизилась к Еве.

— Позвольте мне наедине поговорить с ней, — обратилась она к собратьям. Её голос, тихий и неоспоримый, не требовал обсуждения.

После мгновенной, безмолвной паузы три другие фигуры едва заметно склонили головы в знак согласия.

— Ева, пойдём со мной, — сказала архангел. — Я хочу, чтобы ты узрела кое-что.

В голове девушки мелькнула саркастическая мысль — «Опять меня куда-то ведут» — но выбора у неё, по правде говоря, не было. Да и отказывать Архангелу Милосердия она не смела.

Пространство вокруг сместилось без звука и толчка. Тёплый ветер, пахнущий цветущими садами и свежестью высокогорья, коснулся щёк Евы. Она оказалась на огромной открытой площадке, выложенной белым мрамором с тончайшими золотыми орнаментами. Над головой возвышался грандиозный купол, расписанный фресками и украшенный золотыми вставками, которые ловили свет. Вокруг стояли стройные белые колонны, уходящие ввысь. Они находились на вершине колоссальной башни, вознесшейся над неизведанным, сияющим миром. Здесь Ева почувствовала себя бесконечно малой, пылинкой на ладони вечности.

Сигмариэль жестом подозвала её ближе к краю, к самому обрыву.

— Взгляни внимательно, Ева. Ты смотришь на Ангельский Гарнизон. На тех, кто стоит на рубеже между Вратами Бастиона и Вратами Рая.

Молодая девушка посмотрела вниз — и застыла. У её ног, будто на раскрытой ладони, лежал целый город. Он сиял тёплыми, ясными тонами под щедрыми лучами солнца. Здания, казалось, были высечены из единого белоснежного камня, а их шпили и арки переливались мягким светом. Вдали, на улицах и площадях, можно было заметить движение — множество силуэтов, столько, что сосчитать было невозможно.

Затем Ева подняла взгляд к небу. Справа, высоко в облаках, словно картина величайшего художника, висело нечто яркое и необъяснимое. Это не было солнцем. То была сияющая, неземная структура, куда вели пурпурные, пушистые облака, клубящиеся как мягкая вата и теряющиеся в золотистой дымке неизвестности.

Девушка замерла, впечатлённая открывшимся зрелищем. Всё, что она видела до этого момента, вдруг померкло и стало казаться лишь слабой тенью настоящего чуда.

На краю сияющего города, как монумент, виднелись Врата. Колоссальные, отлитые из чистого золота, они подавляли своим масштабом даже самые высокие здания гарнизона. От них исходило не просто сияние — они излучали тихое, пульсирующее тепло, будто живое сердце этого места.

А вокруг всей местности, очерчивая его идеальные границы, тянулись стены такой же невероятной высоты. Они не были просто каменными или металлическими — от их гребня в небо уходили едва заметные, мерцающие лучи. Эти тонкие, светлые нити образовывали гигантский, прозрачный купол — энергетический барьер, обнимавший весь город-крепость. Он дрожал в воздухе, как марево от палящего солнца, но Ева интуитивно понимала: это самый надёжный щит, который только можно представить. Граница между священным убежищем и всем остальным миром.

Сигмариэль продолжала говорить, её голос, лишённый страсти, нёс в себе тяжесть тысячелетних потерь.

— Все эти ангелы готовы принести себя в жертву, лишь бы не допустить зла к Вратам Рая, — жестом она обвела сияющий город. — В прошлой войне с нами был Синарх-Защитник. Мы пытались уберечь его от влияние внешнего мира, обучили всем тонкостям его силы… но это не помогло. Демоны настигли его, едва он начал постигать свою природу. Его гибель ослабила нас катастрофически. Чтобы отбросить новое нашествие тьмы, нам пришлось призвать великое воинство. — Голос её на мгновение стал тише, в нём зазвучала отголоском древней боли. — Мы изгнали их обратно в Бездну. Ценой, которую невозможно измерить. Большая часть армии пала. Мне выпало проводить каждого павшего воина обратно в Рай. Видеть, как бессмертные души, вековые стражи, обращаются в прах… это была горькая чаша.

Она повернула к Еве свой лик.

— Если грядёт новая война, и мы вновь лишимся Синарха, Бастион падёт. Тьма проникнет в Рай и пожрёт его. Весь мир, который ты знаешь, окажется во власти Повелителя Ада. Все жертвы, все души, отданные за свет, окажутся напрасны.

Девушка задумалась, её лицо омрачилось.

— Но я не готова к такому…

— Я понимаю тебя, Ева, — отозвался голос, полный бездонного спокойствия. — Никто не спрашивает, готовы ли мы к испытаниям судьбы. Так же, как дитя, появляясь на свет, не выбирает, рождаться ли ему в этом мире. Но мы не учимся ходить в одиночестве. Рядом всегда есть рука помощи. — Короткая, значимая пауза повисла в тёплом воздухе. — Мы не можем заставить тебя идти по этому пути. Решение должно быть твоим.

Ева подняла на неё свои зелёные глаза, полные сомнений.

— А если я не справлюсь? Если окажусь слишком слабой и не оправдаю надежд?

— Я верю, что ты сильна. Потому что если не справишься ты — не справится никто. Верь в себя, Ева. И в тех, кто будет рядом. Помни: ты никогда не будешь одна. Таков путь истинного Синарха.

Девушка замолчала, погружённая в мысли. Перед ней лежало самое важное решение в жизни, за которым последует всё — отказ от прошлого и шаг в неведомое. Сигмариэль говорила убедительно, без давления, и рядом с ней действительно веяло чем-то материнским, тёплым и безусловным.

И в тишине, под ласковым ветром, на вершине мира, Ева приняла решение.