Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Своё, выстраданное, лечит глубже, чем лёгкое и чужое»

Миа была потрясена — хотя это слово, казалось, слишком бледно для того искристого восторга, что разлился у неё под рёбрами, когда она впервые переступила порог домика доктора Триола. Домик оказался крошечным — один-единственный этаж, разбитый на несколько тесных комнаток, большую из которых занимала лаборатория, скрытая за тусклым, почти седым от времени полотном. Полотно как будто хранило внутри шепчущуюся тайну, и Миа чувствовала, как пальцы предательски тянутся приподнять его, хоть самую малость. Но, разумеется, она одёрнула себя: приличная девочка не лезет туда, куда её ещё не звали.

Вместо гостиной — кухонька, встретившая Мию сразу на входе. Здесь не было ни дивана, ни кресла, в которых можно было бы утонуть. Вдоль стен стояли лишь покосившиеся серванты, чугунная печь, да высокая бочка с водой. Посреди кухни — длинный, рассохшийся стол, поскрипывающий даже от взгляда, и при нём одинокая трёхногая табуретка, которая явно пережила куда больше историй, чем готова была рассказывать. На столе — не менее одинокая чашка на блюдце, ожидающая своего владельца или, может быть, случайного гостя.

С потолка свисали пучки засушенных трав — целый лес вверх ногами. Их запахи кружили в воздухе, сталкивались, перебивали друг друга, образуя ароматическую симфонию: где-то резкую и пряную, где-то глубокую, сладковатую и немного дурманящую. Пол — там, где его не прикрывали узкие ковры, истёртые до почти призрачной тонкости, — был грубый, положенный прямо на утрамбованную землю. От этого доски были влажными, и меж них робко пробивались мхи и крохотные травинки, словно дом пытался стать частью леса, а лес — частью дома.

И при всём этом — чистота. Абсолютная, сияющая, почти невозможная. Нигде ни пылинки, ни соринки. Будто доктор Триол ежеминутно протирал любые поверхности. Пыли не было даже на пустых рамках, которые по какой-то причине висели вдоль стены, будто ожидая своих картин или историй.

Меж кухней и проходом в лабораторию ютилась единственная дверь — тонкая, старенькая, с ручкой, стёртой до матового блеска. За ней скрывалась узкая комнатка. Внутри не было ничего лишнего — только большая кровать, с тяжёлым на вид одеялом и единственной подушкой. Миа на мгновение вспомнила свою комнату в Кострище, просторную — почти в полтора раза больше этой, — и ощутила лёгкий, горьковатый укол стыда. Как же часто она жаловалась на тесноту, не понимая, какой она бывает на самом деле.

Доктор Триол вошёл следом за ней. Не сказав ни слова, он наклонился к низкому, едва заметному ящику слева от входа и извлёк оттуда пару пушистых тапочек. Миа до последнего надеялась — почти молилась, чтобы эти тапочки были предназначены самому доктору. Но Триол, разумеется, был непреклонен: мягко, но решительно поставил их прямо перед девочкой.

— Доктор, ну что вы… Не обязательно… — попыталась возразить Миа, отчаянно цепляясь за вежливость, как за последнюю возможность отказаться.

— Закон гостеприимства обязывает меня проявлять уважение к своему гостю, юная леди, — с важностью произнёс Триол, подняв указательный палец, будто собирался прочитать целую лекцию о древних правилах этикета. — За меня можете не беспокоиться. Я, признаться, нередко забываю надевать эти тапочки. Вам вовсе незачем расхаживать по дому в тяжёлых, да и наверняка уже набивших оскомину сапогах.

Миа благодарно улыбнулась — тепло, по-настоящему. Она стянула сапоги, чувствуя, как ноги становятся необычно лёгкими, и осторожно, словно боялась что-то испортить, сунула ступни в пушистые тапочки. Мягкость, в которую провалились её ноги, была такой неожиданной и ласковой, что девочка едва не расплакалась. Но она не хотела смущать доктора — вместо этого только на короткий миг прикрыла глаза, позволяя себе ощутить эту маленькую роскошь.

— Итак, — произнёс Триол, мягко ступив к потускневшему полотну, — готовы ли вы, юная леди, к тем незабываемым впечатлениям, что поджидают вас за этой скромной завесой?

— Ещё бы, доктор, — Миа выпрямилась, но тут же смутилась, словно её поймали на несдержанности. — Я… признаться, едва сдержалась, чтобы не вбежать туда сразу, как только вошла в дом.

— Более чем понимаю, — кивнул доктор, и в его голосе скользнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. — Когда мои рога впервые разветвились, я тоже был… ну, сказать «в восторге» — значит сказать слишком мало. Меня потрясало буквально всё. В первую очередь — сама алхимия. Но больше всего… — он коснулся полотна двумя пальцами, будто приветствуя старого друга, — меня поразило строение лаборатории. Каждый её уголок. Каждый тайный механизм. Каждая стеклянная колба, которая казалась мне на тот момент огромным миром.

Он осторожно приподнял полотно — совсем немного, так что лишь полоска света скользнула наружу, коснувшись пола.

— И пусть того первого, ошеломляющего восторга мне уже не пережить, — продолжил Триол мягче, чем прежде, — я с истинной радостью посмотрю, как он вспыхнет в ваших глазах. С тем же пламенем любопытства… и тем прекрасным стремлением к невозможному, которое я давно не видел.

С этими словами он отвёл полотно в сторону — будто распахнул дверцу в совершенно иной мир.

И Миа увидела её.

Просторную, куда больше, чем можно было бы предположить снаружи; дышащую бледно-зелёным сиянием множества огоньков, алхимическую лабораторию. По стенам её и потолку петляли медные трубы — извивающиеся, как гигантские черви, но вычищенные до тёплого металлического блеска. Под ними стояли массивные смоляные столы, отполированные так тщательно, что казались чёрными зеркалами. На этих столах, как небольшие города, возвышались печи, перегонные кубы, котлы, пробирки, мерцающие стеклянные сферы, а рядом шкафы, набитые ингредиентами и эликсирами, окрашенными всеми оттенками невозможного.

Всё это вместе создавало впечатление мрачного, но захватывающего до дрожи царства тайн и чудес. Мира, где в каждой колбе могла зародиться жизнь. Где в каждом ингредиенте теплилось волшебство. Где каждое пламя грело по-своему. Любовь приводила к гибели, а гибель — к любви.

Это была обитель преобразования и расщепления, место, где сама реальность казалась чуть податливее, чем обычно.

Миа открыла рот от изумления. Она была так потрясена, что не могла издать ни звука. В её глазах отражались дрожащие зеленоватые огоньки… и скрытый под маской лик доктора Триола, который стоял рядом, слегка склоняя голову в знак тихого одобрения. На секунду его тусклые глаза блеснули в полумраке — точно так же, как блеснули когда-то, много лет назад, когда он сам впервые увидел подобную лабораторию.

— Не стесняйтесь. Можете пройтись и рассмотреть всё, что вашей душе угодно, юная леди, — мягко проговорил Триол, ставя на ближайший стол лукошко, набитое свежими и сухими травами. — Только держитесь подальше от триплети в дальнем углу. У неё… хм… своеобразный характер. Может дать сдачи.

Миа едва удержалась от того, чтобы не подпрыгнуть от восторга, и почти вприпрыжку бросилась изучать всё, что попадалось на глаза. Пузатые колбы стояли в ряд, раздувшиеся гордо, точно стеклянные гвардейцы, и в каждой отражалось слегка искажённое изображение девочки, которая заглядывала внутрь, широко раскрыв глаза. Где-то плескались густые мази цвета лунной ночи. В других покачивались на поверхности воды странные растения, будто ещё живые. В некоторых цилиндрах что-то тихонько кипело, но понять, что именно, было совершенно невозможно.

На каждой колбе красовалась наклейка, испещрённая символами — длинными, витиеватыми, будто вытатуированными на бумаге. Миа не понимала ни единого из них, но каждый казался невероятно важным.

На печах устроились несколько котелков: один — словно полный солнечной росы — был заполнен крохотными золотистыми кристалликами. Миа сразу узнала ниццин — речной кристалл, который на свете бывает лишь там, где русла вод светятся ночью. Рядом стояла широкая плошка с рассадой: три крупные луковицы сине-бирюзового оттенка выглядели необычайно гордо. Из-под лепестков каждого, лениво выглядывало по три зелёных побега, похожих на лозу или щупальца. «Это, наверное, и есть триплети», — подумала Миа, и благоразумно решила не дотрагиваться.

Проскользнув дальше, она увидела множество инструментов — блестящих, вычищенных до такого сияния, что они отражали слабые зелёные огоньки как маленькие зеркала. Они покоились на шёлковой ткани цвета ночи, рядом со шкафом, который девочка поспешила открыть. На полках стояли миниатюрные колбочки, каждая с чёрной или густо-жёлтой жидкостью, похожей на свет, заточённый в стекло. Чуть ниже, тяжело нависая, громоздились толстенные фолианты с кожаными корешками.

Взяв один, Миа ощутила, как он удивительно тёплый, будто долго лежал у живого существа под боком. Приоткрыв фолиант, она словно шагнула в ещё более глубокие слои алхимии. Страницы были покрыты загадочными формулами, схемами, чертежами, символами, столь странными, что они казались то буквами, то старыми знаками, то вовсе чьим-то шёпотом, застывшим в чернилах.

И Миа застыла — глаза пробегали по строчкам, которые она едва понимала, но оторваться было невозможно. В тексте словно жил собственный ритм, древний и тягучий.

— А-а, уже стремитесь познать азы ремесла, юная леди? — раздался откуда-то сбоку мягкий, чуть насмешливый голос Триола.

Миа подняла голову — и только теперь заметила, что лаборатория стала светлее. Доктор зажёг несколько длинных, тонких свечей и расставлял их по столам. Их пламя дрожало, расплескивало по комнате золотистые и зелёные блики, отчего лаборатория теперь казалась ещё более мистической — словно хранила внутри себя дыхание самого мира.

— Здесь всё такое интересное, доктор Триол! — Миа протянула ему книгу. — Вот эти символы, к примеру… Неужели каждый означает металл, минерал или какое-то вещество?

— Именно так, моя любознательная ученица, — усмехнулся Триол, беря фолиант. Его рога отразили свет свечей, блеснув редкими искрами. — Алхимия — наука тайная и сложная. Когда-то алхимики не желали делиться своими открытиями с кем попало, потому и изобрели тайнопись — язык, понятный лишь посвящённым. Но годы прошли, эпохи сменились… И теперь алхимия открыта для любого, кто осмелится к ней прикоснуться.

Он мягко погладил обложку книги.

— И тот, кто разберёт эти знаки… тот получит знания, рождённые умами тысяч. Знания, накопленные веками. Стоит лишь сделать первый шаг.

Миа слушала, затаив дыхание. Впервые в жизни ей казалось, что этот шаг — совсем рядом.

— А вы научите… — начала Миа, едва слышно, будто вопрос этот был слишком важным, чтобы произнести его громче шёпота.

— Научу ли? Конечно! Беспрекословно, юная леди, — воскликнул Триол так искренне, что в голосе его прозвенел настоящий восторг. Он взял Мию за руки — осторожно, но с заметной радостью, словно это был давно ожидаемый момент. — Для меня будет честью передать свои знания кому-то, кроме собственного отражения в колбах. Но прежде… — он усмехнулся чуть лукаво, — мне нужно провести один небольшой опыт. Вы можете присутствовать и увидеть красоту алхимии своими глазами. А чуть позднее я начну раскрывать вам тайные знания.

— Ах, спасибо, доктор! — Миа обняла его порывисто, чисто по-детски. Алхимик словно ненадолго утратил способность двигаться — так сильно удивило его это внезапное проявление теплоты. Но спустя мгновение он всё же вытянул свои тонкие руки и мягко обнял девочку в ответ.

Скоро они уже стояли рядом у печи, где доктор раскладывал инструменты, а Мии поручили аккуратно нарезать несколько цветков. Свет зелёных огоньков играл на металлических поверхностях, будто подчеркивая важность каждого движения.

Триол наполнял перегонный куб, готовясь извлечь яд из лепестков соттонки — растения красивого, но небезопасного.

— А как вы познакомились с дедушкой и с дядей Червидом? — спросила Миа, как бы между прочим, но глаза её внимали каждому слову.

— Ох… — Триол задумался, словно листал памяти страницы, на которых чернила слегка поблекли. — Я не помню, как именно, но знаю, что был младше Кёльверта лет на десять. Рос хилым, болезненным мальчиком, в обедневшей семье цилатов. У меня не было товарищей, и я часто становился объектом травли. Он же… всегда поддерживал меня. Защищал от хулиганов. Втягивал меня в разные истории. Когда матушка скончалась, и отец слёг, мне нужна была работа. Но куда бы я не пошёл, всюду был как пятое колесо. Кёльверт же и тут помог мне, предложив заняться алхимией.

— И вы согласились? — Миа подняла брови, ожидая услышать восторженный рассказ.

— Нет. Я отказал.

— Отказали?! Почему? Я думала, вы всегда мечтали об этом.

— О, юная леди, — Триол слегка рассмеялся, но в смехе была горечь, — я боялся прикоснуться даже к пылинке в лаборатории. Меня ужасало то, что рождало это ремесло. Знание, что малейшая ошибка может стоить жизни, напрочь убивало желание заниматься этой… наисложнейшей ерундой.

Он зажёг горелку под кубом. Пламя вспыхнуло синим языком.

— Но деньги были нужны, как воздух. Отцу становилось всё хуже, а меня разрывал страх потери. И уже через несколько дней я сам пришёл к Кёльверту и напросился в партнёры. — доктор приподнял голову, от чего, его клюв чуть было не коснулся потолка. — Наш мастер был строг и педантичен. Никогда не допускал ошибок, и постоянно отчитывал нас за малейшие нарушения. Забавно, но кажется, я перенял некоторые его черты.

— А дядя Червид? Он тоже был с вами? Вы рассказывали, он работал в библиотеке… — напомнила Миа.

— Нет, он прибыл позже, когда я и Кёльверт уже сами вели дела в лаборатории, став её полноправными хозяевами. Червид же прибыл из Синего Светоча. Он был старше нас ещё примерно лет на десять. Кёльверт сразу сдружился с ним, а вот я не особо. Грубоват он был. В общем, Червид сам построил свою библиотеку — камень к камню — и перенёс туда почти все уцелевшие после пожара книги города. Со своей женой, Кэц, они возвращались в Синий Светоч за новыми экземплярами, каждый месяц пополняя полки кострищенской библиотеки.

Он замолчал, наблюдая, как пары соттонки медленно поднимаются по стеклянной трубке, превращаются в конденсат и стекают по противоположной трубке куба.

— Но однажды, в нашей лаборатории едва не случился пожар. Бургомистр, и окружавший нас район были в ярости. Нас едва не арестовали за грубое нарушение закона. И тогда Червид дал нам архивное помещение, чтобы мы могли продолжить работу без надзора городских чиновников, и ничего не подожгли.

Миа чуть не выронила нож.

— Моего дедушку и вас… чуть не арестовали?!

— Да, а он тебе не рассказывал?

— Нет! Дедушка никогда ничего не говорил — ни о вас, ни об алхимии, ни о том, что у дяди Червида была жена. Вчера я ещё думала, что вы, может, что-то перепутали… или дедушка просто не успел рассказать. Но сейчас… — Миа опустила взгляд — Сейчас мне кажется, он скрывал это от меня. Но… зачем?

— Быть может потому, что мы поссорились, — тихо сказал Триол.

— Поссорились? Из-за чего?

— Он не хотел отпускать меня, когда я решился покинуть Кострище. Червид смирился — он всегда был чуть менее привязан ко мне. Но Кёльверт… — алхимик покачал головой. — Мы страшно поругались. И после этого… больше не виделись.

— Ой, но мой дедушка был отходчивый… — возразила Миа. — Если и сердился, то быстро успокаивался. Он бы простил вас, я уверена. Даже извинился бы, если бы думал, что в чём-то виноват.

Триол тяжело вздохнул.

— Мой отец умер. В городе меня больше ничего не держало. И я не мог сказать ему. Сказать, что я становлюсь… этим. — Он сжал руки; перчатки жалобно заскрипели. — Мне нужно было лекарство. Я не хотел причинить боль друзьям. Заставлять их бросать силы на моё спасение. И каждый день… — его голос стал надломился, — каждый день я мучился от одиночества, зная, что если бы остался, то утянул бы их за собой. Что обязан быть один, для общего блага.

В лаборатории стало тихо — только шипение горелки и ровное дыхание двух родственных душ, связанных теперь не только прошлым, но и тайной.

— Доктор Триол? Я… доктор? — позвала Миа, но её голос прозвучал слишком тонко, почти потерялся среди шипения горелки.

Она подняла глаза — и в тот же миг заметила, как что-то изменилось.

Доктор стоял совершенно неподвижно, глядя прямо на перегонный куб. В его руке, истекая соком, дрожали свежесрезанные побеги соттонки, а всё тело тряслось так сильно, будто через него прошёл ледяной разряд.

— Доктор? — повторила Миа чуть громче. — Доктор, очнитесь! Доктор!

И вдруг Триол резко, почти рывком развернулся к ней.

Девочка замерла, лишившись дара речи.

Серые, тусклые глаза доктора Триола — всегда спокойные, задумчивые, немного печальные — сейчас полыхали болезненно-зелёным, таким ярким, что казалось, он светится изнутри. Зрачки сузились до двух круглых, неестественных точек. Он поднял руку — медленно, как во сне, — и протянул её к девочке.

Миа отпрянула, едва удержав крик.

Тогда Триол, будто не узнавая ни её, ни самого себя, сжал пальцы и с размаху ударил рукой по столу. Лепестки соттонки разлетелись, а стоящий рядом котёл опрокинулся, пролив кипящий отвар на горячую печь. Раздалось яростное шипение — и лабораторию частично заволокло густым, белым паром.

Миа вскрикнула — высоко, пронзительно.

И как только этот крик прорезал тишину, доктор обмяк. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени.

Миа, опомнившись, бросилась к нему прежде, чем он ударился бы о край стола.

— Доктор! Доктор Триол, вы слышите меня? — она трясла его за плечи.

— Слышу… что? — устало, едва разборчиво спросил Триол. Он моргнул, словно просыпаясь. — Что случилось?

— Вы… вы снова… снова… — Миа не находила слов. Как объяснить то, что заставляет дрожать собственные руки?

— Ох… приступ, — прошептал он, выдыхая раздражённо. И глаза его постепенно вернулись к обычному цвету.

— Д-да. Вы… вы были пугающим, — призналась девочка, не скрывая страха.

— Прошу прощения, юная леди… «Я снова напугал вас», —тихо сказал он. — Но прошу… не отвергайте меня за мою слабость.

Миа раскрыла рот, но слова не пришли.

Она хотела остаться. Сердце рвалось к нему — к единственному, кто напоминал ей о дедушке духом, мягкостью, теплом.

Но то, что она только что увидела…

То, как он смотрел…

То, как тряслись его руки…

Впервые за всё время ей показалось, что доктор может причинить ей вред — и потом не вспомнить ни мгновения.

— Храмальтруатова погань! — сорвалось у Триола, когда он попытался подняться, опираясь о стол. — Эта болезнь забирает у меня всё. Память. Здоровье. Друзей. — Он схватился за голову. — Моя жизнь катится в бездну. И я… — голос его сорвался, — я так хочу покоя!

Он поднял взгляд — тоскливый, поломанный.

— Я не могу подвергать вас опасности, юная леди. Думаю… вам лучше уйти.

И в этот миг что-то щёлкнуло внутри Мии.

Не страх — нет.

Не отчаяние.

А решимость, родившаяся из обеих этих эмоций.

Она бросилась к доктору, схватила его за руки — маленькие пальцы на его тонких перчатках — и крикнула, так громко, как позволило дыхание:

— Нет! Я никуда не пойду! Я вижу, как вам плохо. Но вы один не справитесь! Я… я хочу помочь вам! Нет — обязана. И это не обсуждается!

Триол замер.

Он смотрел на девочку — долго, пристально, будто пытаясь прочесть её насквозь.

Он видел страх. Да.

Но это был не страх перед ним.

Это был страх потери.

Страх снова остаться одной.

Страх допустить, ещё одну смерть.

— Вы… правда хотите помочь мне, юная леди? — спросил он почти шёпотом.

— Да, — твёрдо сказала Миа. — Я уже потеряла дедушку из-за болезни. Я не хочу потерять и вас.

Триол был тронут решимостью девочки. Он стоял неподвижно пару мгновений — словно чувство, которое редко навещало его в последние годы, пыталось пробиться сквозь усталость и болезнь. Затем, безмолвно кивнув Мии, он поднял опрокинутый котёл, поставил его на край стола и направился к маленькому оконцу в конце лаборатории. Он распахнул его, и влажный пар тут же потянулся наружу серебристой струёй.

— Я подготовлю котёл и завершу извлечение яда из соттонки, юная леди, — произнёс он уже в проходе. — А вас я попрошу сходить в сад и принести мне корень Мандрика. Я совсем забыл, что последний использовал три дня назад. Вы ведь знаете, как он выглядит?

— Нет… простите, доктор. Впервые слышу. — призналась Миа, смутившись.

— Ничего страшного. — мягко ответил Триол. — Это растение вы ни с чем не спутаете. У него пышные, тёмно-зелёные листья, напоминающие лопаты, а с обратной стороны — прожилки, будто тонкие вытянутые вены.

Он говорил спокойно, но Миа почувствовала, что его голос слегка дрожит — от усталости или от той боли, что терзала его в приступе. Она попыталась представить растение, но ничего похожего раньше не видела. Ни в книгах, ни в садах Кострища.

Тем не менее, отказать доктору она не могла. Миа кивнула и направилась к выходу из лаборатории.

— И не берите слишком много, — добавил Триол, уже отворачиваясь. — Нам хватит одного небольшого корешка. И будьте осторожны. Характер у Мандрика… не самый приятный. Того гляди — укусит.

Миа моргнула.

— Укусит?.. — начала она, но доктор уже скрылся в крохотной каморке возле шкафа, и вопрос так и остался висеть в воздухе.

«Как же он укусит? Может, он имел в виду ужалит? Как вирмица… Тогда лучше надеть перчатки» — подумала Миа.

Решив, что перестраховаться не помешает, девочка прошла на кухню, переобулась в сапоги, распахнула дверь наружу и направилась к саду.

Сад Триола был невелик, но удивительно аккуратен: цветы и травы росли ровными линиями, будто кто-то вымерял каждую грядку ниткой. Перчатки искать не пришлось — они торчали прямо на черенке лопаты, воткнутой рядом с низкой оградкой. Натянув их, Миа вошла в сад и принялась всматриваться.

Растения были самые разные — от ярких бутонов до длинных скрученных трав. Девочка легко ориентировалась среди них: среди безобидных и привычных она сразу узнала знакомую ниссу, а среди подозрительно пышных — ядовитый Цман, о котором ей рассказывал дедушка.

Но Мандрика нигде не было.

Миа прошлась по саду ещё раз. Потом — второй.

Ни одного растения, хоть немного похожего на описание доктора.

Она уже собиралась вернуться и уточнить у Триола, как вдруг взгляд её зацепился за огород за садовой оградкой. Там, среди ровных рядов овощей, окаймлённых высоким заборчиком, она заметила нечто странное: раскидистые листья, словно распластавшиеся прямо по земле, плотные, тяжёлые и непривычно тёмные.

«Это он… Мандрик!»

Решительно направившись к огороду, Миа заметила ещё кое-что: вокруг растения почва была абсолютно пустой. Ни соринки, ни травинки — будто само растение не терпело соседей. Чуть дальше, по кругу, рос низкий наффинат — колючий, как маленькая проволочная сетка. А за ним уже начинались обычные грядки.

Это показалось Мии странным, но она решила не отвлекаться.

Открыв калитку, девочка шагнула в неглубокую бороздку и присела рядом с растением.

Да — листья точно были как лопаты: широкие, тяжёлые, тёмные. Она приподняла один, и увидела рельеф прожилок — вытянутых, тонких, будто настоящие вены.

Точно Мандрик.

Убедившись, она взялась обеими руками за основание листьев, крепко, как учил дедушка, когда нужно выдёргивать корнеплоды, и потянула вверх…

В тот же миг растение взвизгнуло — так пронзительно и возмущённо, будто его разбудили посреди сладкого сна, — дёрнулось, завертелось, и, вырвавшись из рук Мии, пулей взметнулось почти под самый потолок. От неожиданности девочка плюхнулась на пустую грядку, оглушённая и растерянная, а рот её распахнулся настолько широко, что туда вполне мог бы влететь внушительный жук.

Прокрутившись в воздухе, Мандрик с грохотом плюхнулся обратно в огород и тут же затрясся маленьким яростным существом, издавая мерзкий, скрипучий визг:

— Гхе-гхе! Гхе-гхе-гхе!

Миа уставилась на него — и в груди её столкнулись два чувства: чистый ужас и непрошибаемое желание расхохотаться.

Перед ней стояла громадная — ну, по крайней мере, отчасти — луковица размером с хороший мячик. Из круглого тельца торчали тонкие, переплетённые как сухие корешки, ручки и ножки. На мордашке — два блестящих, угольно-чёрных глазка-бусинок и жутковато широкий, рваный рот, за которым угадывалось нечто влажное и растительное. Листья росли прямо у него из головы, и Мандрик яростно тряс ими, как какой-нибудь миниатюрный, но крайне раздражённый шаман.

И Миа — не удержалась.

Смех захватил её внезапно, будто кто-то исподтишка защекотал её. Она согнулась пополам, держась за живот, едва не расплакавшись от хохота, глядя, как маленький овощ возмущённо скачет вокруг, словно оскорблённый до глубины корней.

Но Мандрику её веселье явно не пришлось по вкусу.

Он схватил горсть земли — кажется, двумя руками сразу, — и с силой запустил ею Мии прямо в лоб. Девочка от неожиданного удара рухнула спиной на калитку, а луковичное чудище гаденько загоготало:

— Ге-хе-хе-хе!

— Эй! — возмутилась Миа, потирая лоб. — Больно же! А если тебе вот так же прилетит?

Мандрик только ещё шире растянул свою рваную пасть, издевательски хихикая.

— Ах ты… — Миа схватила пригоршню земли и запустила в него в ответ.

Но Мандрик увернулся с такой грацией, словно каждый выходной занимался акробатикой, и высунув изо рта что-то вроде зелёного сморщенного языка, повертел руками над головой в издевательском танце.

— Ты ещё и дразнишься!? — Миа вскипела. — Ну уж погоди! Доберусь!

Она бросилась к наглому овощу, но тот одним прыжком взлетел ей на макушку, издал непристойный звук языком, и, сиганув через забор, поскакал в сад.

— А ну стой, луковица ты варёная! — закричала Миа, вскакивая. — В компостер тебя запихну — будешь знать!

Она кинулась за ним. Мандрик, услышав погоню, ещё громче загоготал, запрыгнул на бочку и нырнул в неё, скрывшись под гладью холодной воды.

Миа подбежала, заглянула внутрь — ничего не видно.

Решив вытащить наглеца за зелёную макушку, она стянула перчатку и опустила руку в воду — но тут Мандрик выскочил, словно пружина, окатил её ледяным душем и, пока девочка визжала от холода, запрыгнул на крышу дома.

Промокшая до нитки и окончательно рассерженная, Миа насадила на палец проводник, накрыла бочку крышкой, взобралась на неё, и перелезла на крышу. Мандрик же вовсю наслаждался происходящим: передразнивал её вскрики, швырял сухие соломинки и строил рожицы.

Стоило Мии добраться до него и выставить перед собой руку, как Мандрик неожиданно сделал кульбит, упал ей на спину и ловко стащил с пальца проводник.

— Эй! Отдай, это моё! — крикнула девочка.

Но в тот же миг раздался громкий хлопок — и Миа вместе с Мандриком кубарем полетели вниз с крыши.

На их великое счастье, приземлились они в наполненный водой котлован. Но Миа всё равно больно ударилась спиной о дно. Она выскочила наружу, кашляя и отплёвываясь, с больной спиной и звоном в ушах. Мандрик барахтался рядом — один из его листов обломился, а с тела слезла сухая шелуха, обнажив его нежное нутро.

Он ухватился за Мию, и они вместе выбрались на край котлована.

Стряхнув с себя хнычущего Мандрика, она принялась искать свой проводник, но куда бы она не взглянула, всюду была лишь трава, лоза и каменные плиты. Наконец отчаявшись, она махнула рукой.

И вот, дрожа от холода, мокрая, грязная, пострадавшая и к тому же оставшаяся без проводника, она злобно плюхнулась на землю, скрестив руки и ноги, и уставилась на проклятую луковицу.

Отличный день. Просто чудесный.

Но тут Мандрик обратил на неё внимание, подскочил к ней, распахнул рот — и достал из него внезапно позеленевший проводник, который всё это время носил, как драгоценность.

Несмотря на обиду, Миа была благодарна ему за то, что он его не потерял. Протерев проводник о плащ, она убрала его в карман и начала подниматься — как вдруг Мандрик распахнул пасть, намереваясь укусить её за руку.

Большая ошибка.

Будто ожидая подвоха, Миа со всего размаху пнула луковицу сапогом — и Мандрик, с визгом то ли боли, то ли искреннего изумления, перелетел весь сад, шлёпнувшись о дверь домика.

Он жалобно застонал и спрятался за своими помятыми листьями, признавая поражение.

Подойдя к наглецу с чувством абсолютного — и вполне заслуженного — превосходства, Миа скрестила руки на груди и отчеканила:

— Корень.

Мандрик весь подобрался, будто стал ещё круглее, и издал жалкое «гхе-гхеканье», скорее похожее на плачь, чем на осмысленные слова. Но Миа лишь притопнула ногой — важно, громко — и повторила:

— Корень!

В этот раз спорить он не стал. Со вздохом, напоминающим скрип старой двери, Мандрик схватился за одну из своих корешковых ножек, несколько раз дёрнул — с явным драматизмом — и наконец оторвал маленький узловатый корешок, протягивая девочке с выражением глубокого вселенского неудовольствия.

— Так-то вот, — сказала Миа, сжав трофей в ладони. — А теперь будь хорошим овощем и марш обратно в свою норку.

Она дождалась, пока Мандрик, бурча себе под нос, заскачет обратно в огород и нырнёт в землю, после чего гордо направилась в дом, хлопнув дверью так, что стены недовольно дрогнули.

Пока она стягивала сапоги, на шум появился доктор Триол. Увидев девочку — мокрую, грязную, побитую и, кажется, слегка дымящуюся от негодования, — он ахнул:

— Пресвятая Трицианисс! Что случилось?

— Мандрик случился, — немного грубо отозвалась Миа. — Я думала, вы говорили о растении. А это — самый настоящий монстр.

— Ох, юная леди, — Триол виновато развёл руками. — Прошу простить мою недосказанность. Это и вправду растение… но не всамделишное. Это пайт.

— Пайт, — повторила Миа, будто пробуя на вкус что-то неприятное. — Пайт чего? Пайт издевательств?

— Пайт садов и огородов, — мягко поправил доктор. — Хотя, бесспорно, характер у него скверный. Обычно он всего лишь ворчит… я и не подумал, что он решит… ну…

— Отомстить всему Астуму? — устало подсказала Миа.

— Примерно, — согласился Триол.

Девочка шумно выдохнула. Она не хотела злиться на доктора — даже несмотря на то, что, если бы он предупредил её заранее, она была бы сейчас сухой, чистой… и, возможно, способной двигаться без хруста в спине.

— Ничего, доктор, переживу. — Она протянула ему корешок. — Держите. А мне бы… я могу где-нибудь умыться?

— Разумеется, — мягко ответил Триол. — Я провожу вас к купальне. И подыщу для вас одежду. Эту придётся постирать.

Он посмотрел на промокший и грязный комбинезон девочки и её уставший, но упрямый взгляд — и слегка наклонил голову, будто с уважением.

— Вы очень настойчивая, юная леди.

Миа лишь пожала плечами — ей казалось, что настойчивость тут ни при чём. Просто иногда жизнь сама загоняет тебя в бой… даже если враг — злобная луковица.

* * *

Купальня доктора Триола оказалась вовсе не там, где Миа её ожидала увидеть. Ведь была она не в доме, или скрыта в одной из комнатушек, а прямо за ним — в крошечной пристройке без единого окна. К ней тянулись медные, местами потемневшие трубы, как будто дом протягивал к ней тонкие металлические пальцы. Внутри стояла простая бадья для купания, а воздух был прохладным и слегка пах влажным деревом.

Освещения не было никакого. Ни свечи, ни лампы, ни даже светлячков. Изнутри купальня казалась тёмной, чуть мрачноватой коробкой, от которой Миа невольно поёжилась.

— Мне придётся мыться в полной темноте? — спросила она, осторожно заглядывая внутрь.

— Не совсем, — ответил Триол. — Я, конечно, и без света вижу прекрасно… но заставлять вас мыться вслепую не собираюсь.

Он начал копаться в одном из своих невероятно глубоких карманов так долго, словно у него там хранилась целая подсобка, и наконец вытащил круглую прозрачную склянку с золотистой жидкостью.

— Вот. Когда закроете дверь, встряхните её и поставьте, куда вам будет удобно.

Миа взяла склянку и внимательно её осмотрела — тёплая, тяжёлая, приятно поблёскивающая.

— Эта баночка… светится? — спросила она, подняв глаза на доктора.

— Скорее, светится то, что внутри, — уточнил Триол и тут же, словно переключившись в лекционный режим, заговорил: — Там смесь нескольких биолюминесцентных пигментов, соединённых с реагентами, которые вступают в активную фазу при внешнем раздражителе. В данном случае — при встряске. Световой эффект, правда, недолгий: около часа.

— Этого более чем достаточно. Спасибо, доктор, — искренне сказала Миа и поставила склянку на край бадьи.

— Что насчёт воды? — добавила она, всё ещё не уверенная, что в такой странной пристройке возможны удобства.

— О, воду подадут трубы, — отозвался Триол, слегка постукивая по одной из них когтистым пальцем. — Левая проходит через печь — горячая. Правая — холодная. Просто поверните нужный кран и отрегулируйте подачу. Всё просто.

Миа улыбнулась ему — немного уставшая, но благодарная.

— Я оставлю чистую одежду у входа, — сказал доктор, указывая на маленький выступ у двери. — Когда закончите, откройте крышку на дне бадьи, чтобы вода ушла.

Он вежливо поклонился — едва заметно, но торжественно — и исчез за углом дома.

Миа же осталась стоять в тишине, глядя на бадью, на трубы, на тёмную дверцу. А потом глубоко вдохнула, и перешагнула через порог.

Пар лёгкими клубами поднимался к потолку, находя путь к крохотным круглым отверстиям и выскальзывая наружу невесомыми, почти призрачными струйками. Миа старательно оттирала кожу от грязи; золотистое свечение склянки, стоявшей на бортике бадьи, дрожало при каждом её движении, то ослепляя отблеском, то вновь погружая комнатку в полумрак. Вода казалась совершенно чёрной — густой, как угольная чернь, — и только когда Миа поднимала ладонь или проводила рукой по локонам и плечам, она вдруг светлела, становясь прозрачной в золотом сиянии.

Когда наконец последняя полоска грязи исчезла, Миа опёрлась руками на край бадьи и замерла. Мысли текли так же беспорядочно, как пар, что клубился над водой. Сначала — простое удовольствие от тепла, от того, как приятно согреваются затёкшие мышцы. Но затем — почти внезапно — перед внутренним взглядом возникло Верховное Книгохранилище; строгие коридоры, вечно шуршащие страницы… и Сианэль, которая, наверное, сердится на неё. Тут же всплыл образ дома — тёплого, знакомого, давно желанного. И, наконец, вопрос о том, как скоро она сможет туда вернуться.

Она бы и сейчас пошла домой — карта, что защищает её от любой напасти, лежала всё там же, в сумке. Но нельзя было просто взять и бросить доктора. Он нуждался в ней. Да и она… она нуждалась в нём. Миа видела, как он страдает. И дело было вовсе не в его недуге. Настоящая боль жила в одиночестве, которое словно пряталось за его вежливостью и учтивостью. Даже когда доктор говорил мягко и спокойно, Миа чувствовала: он не позволяет себе быть до конца открытым. То ли боится привязаться, то ли пытается защитить её.

Но одно она знала точно: уйти сейчас — значит оставить его одного с тем, что поедает его изнутри. И Миа решила, что останется рядом, пока он не найдёт лекарство. Если потребуется — недели. Если нужно — месяцы. Здесь она в безопасности. Здесь есть крыша, еда, тепло, вода, пусть даже в слегка пугающей купальне. В конце концов можно считать, что она просто приехала погостить к старому знакомому. И немного задержалась.

Вода постепенно остывала, становясь колючей и неприятной. Пора было выбираться. Нащупав стопой круглую крышку на дне, Миа поймала её пальцем и подняла. Вода рванула вниз, превращаясь в бурлящий тёмный водоворот, который закружился, сердито гремя в трубах.

Девочка выбралась из бадьи как раз в тот момент, когда склянка начала заметно тускнеть. Она вытерлась полотенцем, быстро, но тщательно, чтобы не зябнуть в сумраке. Приоткрыв дверь, Миа увидела аккуратно сложенную одежду от доктора Триола, переоделась в тёплые сухие вещи — и вышла наружу.

Когда она оказалась под светом лазурницы, то практически сразу принялась рассматривать свою одежду. Она была отнюдь не детской, скорее, перештопанной взрослой, да ещё и из какого-то рабочего халата, но по ощущениям вещи были приятными, не сковывающими движения, и в то же время лёгкими. Миновав огород, где всё ещё торчали из земли поломанные листья Мандрика, девочка вошла в дом. На кухне никого не было, не считая большой кастрюли, что стояла на печи, и громко лязгала крышкой. В воздухе витал овощной аромат. Заглянув в лабораторию, Миа обнаружила Триола, аккуратно перекладывающего пинцетом семена какого-то цветка в ампулу.

— А, уже вернулись? — словно заметя её затылком произнёс Триол — Одно мгновение, я сейчас закончу.

Он перекинул последние семена в ампулу, закупорил её, и вложил на подставку расположенной на верхней полке.

— Итак, думаю, пришла пора показать вам основы алхимии, юная леди, — торжественно произнёс доктор Триол, выпрямившись так, словно перед ним стояла не девочка, а целая Академия. Он пригласил Мию жестом, в котором было всё: и учтивость, и нетерпение, и тень гордости. — Сейчас я научу вас определять значение символов. А после мы проведём ваш первый опыт. Вы готовы?

— Да, доктор. Я готова, — отозвалась Миа, хоть сердце у неё и забилось совсем по-особенному.

— Превосходно. Тогда приступим. — Триол водрузил на стол тот самый фолиант, который девочка разглядывала несколькими часами ранее, и открыл его на первой странице. Страница сияла символами — так плотно, будто кто-то решил поместить туда сразу весь алфавит мира. — Смотрите внимательно. Вот этот символ означает «Базис». С него начинается любой опыт. Легко запомнить: треугольник и горизонтальная полоска на верхнем углу.

— «Базис». Треугольник с полосой… — тихо повторила Миа, будто заклинание.

— Следующий символ — «Подбор». Он означает подготовку к опыту: сбор нужных ингредиентов. Чуть сложнее: круг, вертикальная линия слева и волнистая, пересекающая круг.

Миа всмотрелась. Круг, полоска, волна...

— И третий — «Трансмутация». Самый важный, — голос Триола стал чуть глубже. — Он означает создание одного из другого — изменение сущности. Похоже на круглую арку с полосой посредине. Эти три символа составляют фундамент алхимии.

Миа кивнула — слишком быстро, чтобы это выглядело уверенно.

— А остальные? — спросила она, сама удивившись, как смело это прозвучало.

— Остальные скрывают названия веществ, материалы, а также переходные функции и термины, — объяснил доктор. — Но сегодня нам понадобится лишь первые три. Наш опыт прост и не потребует сложных преобразований.

Он закрыл фолиант, и отложил его в сторону.

— Вы ведь помните, я просил вас нарезать растения?

— Конечно.

— Я уже добавил их в котёл, и довёл до кипения. Сейчас отвар отдыхает. Мы же займёмся корнем Мандрика. — Триол положил на стол корешок и вложил скальпель в ладонь Мии. — Аккуратно проведите по корню кончиком лезвия. Кожица у Мандриков очень нежная. Внутреннюю часть важно не задеть.

Миа сглотнула. Руки предательски дрожали. Она попыталась — и сразу же срезала кусочек золотистой сердцевины.

Она спрятала промах переворотом корня, но и в этот раз движение вышло слишком резким.

— Я… не могу, — прошептала она. — Не получается.

— О, это совсем не страшно, юная леди. Позвольте… — Триол мягко взял её руки, чуть направил, чуть поправил угол. — Смотрите. Лезвие и корень держите вот так… под углом. А движение — плавное. Как если бы гладили питомца.

Он провёл скальпелем — и кожура послушно отошла лентой, ровно, бесшумно.

Миа ощутила, как к щекам приливает тёплый жар. Но улыбка, появившаяся на лице, была искренней, детской — сияющей.

Доктор отпустил её руки. Девочка попробовала сама.

И — получилось.

Она победно выдохнула, как после сложного заклинания.

— Отлично. «Теперь корень нужно поместить в перегонный куб», —сказал доктор, уже явно довольный. Он подвёл её к аппарату, поднял крышку. — Бросайте.

Корень упал в прозрачную воду с маленьким плеском. Триол включил горелку; огонь мягко зашипел, лизнув дно колбы.

— Когда вода закипит, корень начнёт выделять сок. Пар поднимется по трубке, остынет в колбе наверху и превратится в конденсат. Так мы получим чистую эссенцию Мандрика.

— А корень потом ещё пригодится? — Миа слегка наклонилась, заглядывая в куб.

— Разумеется. Его можно высушить и использовать как катализатор — он отлично усиливает действие эликсиров.

— А эссенция что делает?

— Улучшает свойства раствора, ускоряет регенерацию тканей и снижает болевой порог, — объяснил Триол.

— Ого… и всё это в маленьком вредном корешке. Я, выходит, не зря спину себе отбила, — сказала Миа с виноватой улыбкой.

Доктор усмехнулся уголком губ.

— Впрочем… — он взглянул на неё чуть внимательнее, чем обычно, — вы совсем скоро сами почувствуете его эффект: эссенция корня Мандрика действительно притупляет боль.

По коже Мии будто пробежали крошечные мурашки — но приятные.

Через несколько минут доктор выключил горелку, подождал, пока последние капли конденсата тяжело сорвутся с трубки в противоположную колбу, и осторожно отвинтил её.

— Видите цвет? — Триол слегка встряхнул сосуд. — Вода приобрела салатовый оттенок. Это значит, что в ней достаточно сока корня Мандрика, и вещество готово к использованию. — Он протянул колбу Мии. — Теперь вернёмся к нашему котелку.

Они подошли к печи и наклонились над варевом. Потемневшие, уже почти распавшиеся кусочки растений плавали в зеленоватой жидкости, медленно всплывая и погружаясь на дно.

— Сейчас я зажгу печь, — сказал доктор. — Как только котелок окажется на огне, начинайте помешивать отвар черпаком и тонкой струйкой вливайте эссенцию Мандрика.

— Хорошо, доктор.

Едва огонь охватил дно, Миа, сосредоточенно нахмурившись, уже размешивала густеющее варево. Стоило первой капле эссенции коснуться поверхности, как смесь зашипела — словно недовольно. Миа вопросительно взглянула на Триола, но тот лишь одобрительно кивнул и вновь посмотрел на котелок.

Листья окончательно распались, превратившись в мягкую кашицу. Вода густела, приобретая голубовато-зелёный цвет. К моменту кипения в котелке образовалась вязкая, травянистая масса, которая издавала хлюпающие звуки, когда редкие крупные пузыри с усилием прорывались на поверхность.

— Очень хорошо, — одобрил Триол и убрал пламя. — Теперь дадим мази настояться, а затем добавим последний компонент — яд Цмана.

— Яд Цмана? «А это не опасно?» —настороженно спросила Миа.

— Всего несколько капель превратят эту мазь в эффективное лекарство, — спокойно ответил доктор. — Не беспокойтесь, это безопасно.

Остывая, густая масса стала ярко-голубой, напоминая синий мёд. Доктор распахнул дверцы шкафа, вынул оттуда небольшую красную колбу и, осторожно откупорив её, склонил над котелком. Он отчитал три капли. Варево зашипело ещё сильнее и, к удивлению, Мии, начало серебриться, превращаясь в блестящий крем.

— Готово, — произнёс Триол, наклоняясь ближе. — Мы создали лечебную мазь, известную как Микрим. В древности её изготавливали вручную, без корня Мандрика. Эффект был похож, но куда слабее. Открытие свойств Мандрика позволило алхимикам упростить создание мази, применив трансмутацию вещества.

— А что было бы, если бы мы не добавили яд? — спросила Миа, не сводя глаз с серебристой поверхности.

— Увы, вы получили бы крайне неприятные ожоги, — покачал головой доктор.

Миа недоверчиво округлила глаза:

— То есть яд… сделал мазь лекарством? А так можно с любым ядом?

Доктор тихо усмехнулся:

— Вот в этом и секрет, моя любознательная ученица. Именно яд Цмана вступает в реакцию с основой мази и преобразует её. Любой другой яд превратил бы Микрим в смертельный токсин.

Доктор зачерпнул немного мази и повернулся к девочке.

— Приподнимите одежду так, чтобы я мог нанести её на вашу спину.

Миа густо покраснела.

— Может… не надо, доктор? Кажется, спина уже прошла, и… — она попятилась, пытаясь изобразить, будто ей совсем не больно.

— Нет-нет, так дело не пойдёт, — строго произнёс Триол. — Я не могу оставить вас с такой травмой, надеясь, что всё пройдёт само и не оставит последствий. Нельзя игнорировать ушибы, особенно настолько сильные.

— Хорошо-хорошо, простите… Я просто… не важно. — Девочка повернулась к нему спиной и приподняла рубашку.

— Хмм. Я так и думал. Здесь здоровенный синяк. Не пугайтесь: сначала будет немного холодно.

Он осторожно коснулся её кожи мазью, и Миа вздрогнула. Холодный, будто ледяной крем обжёг её спину, но через пару секунд начал согревать — сначала слегка, затем всё сильнее. Триол неторопливо втирал мазь, делая движения мягкими, чтобы лишний раз не задеть синяк. Тепло постепенно проникало глубже, словно расползалось по мышцам, наполняя спину живым жаром. Когда доктор отстранился, Миа почувствовала, что её спина буквально горит — будто за ней разожгли маленький костёр.

— Готово. Как себя чувствуете?

— Жарко… — выдохнула она.

— Это нормально. Через пятнадцать минут согревающий эффект ослабнет, а к утру синяк исчезнет полностью. — Триол помог ей аккуратно опустить рубашку и, прокашлявшись, добавил: — А теперь предлагаю отужинать. День у вас был насыщенный, вы наверняка проголодались.

Как только он произнёс эти слова, Миа вдруг ясно ощутила голод — такой сильный, будто вспомнила о нём только сейчас. Последний раз она ела ещё в Верховном Книгохранилище, давно потеряв счёт времени. Там сейчас, наверное, все крепко спали, а она всё ещё бодрствовала, будто в другом мире.

С голодом пришла и усталость. Мечтая после ужина сразу же завалиться в кровать, Миа последовала за доктором — легко, согретая мазью, которую она сама помогла создать.