Единственная (гет)

Остаток рабочего дня ничем не отличался от всех прочих. Офис продолжал монотонно гудеть о происшествии, строить всевозможные догадки, что же заставило пробежать черную кошку между мной и Наумычем, и почему всё так быстро решилось, но это стало всего лишь очередной сплетней, подхваченной коллективом, и заботило меня куда меньше таблиц, цифр и чужих зарплат. Во всяком случае, до моих непосредственных подчиненных слухи или не долетали, или их не интересовали. В обеденный перерыв, правда, ко мне «подлетела» жаждущая подробностей странной истории Любимова и сообщила, что «народ» (и я даже догадывалась, какой именно из него выходец) уже успел организовать тотализатор на тему, примут ли меня здесь сегодня с распростертыми объятиями, или сразу из офиса увезут в отделение полиции.

Услышав стук в дверь, я откинулась в кресле и сладко потянулась. Сегодняшний день оказался не самым худшим, а значит, дальше будет только лучше. Так и не дождавшись ответа, Антон приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.

— Ну что, домой? — улыбнулась я ему, выключая настольную лампу и беря со стола сумочку.

— Ты — да, — Антон достал из внутреннего кармана пиджака несколько купюр и протянул мне. — А я — на вокзал, встречать родителей.

Мне точно ведро ледяной воды на голову вылили, вымывая из нее все мысли о приятном вечере на диване в объятьях Антона за просмотром очередного фильма.

— Но они должны были приехать только за несколько часов до свадьбы!

— Планы изменились. Они решили познакомиться с тобой поближе, прежде чем доверить тебе меня, — усмехнулся Зимовский. — Я узнал еще вчера, но у нас были более важные дела.

— И что теперь делать? — спросила я таким тоном, точно меня в скором времени меня ожидала встреча не с родителями будущего мужа, а с проверкой из налоговой.

Зимовский пожал плечами.

— Только из ресторана ничего не заказывай. Лучше в кулинарии купи что-нибудь поприличней и разогрей не в микроволновке.

— Твои родители против изысканной пищи? — удивилась я, почему-то вспоминая родителей Марго, то есть, Гоши, которые за все продемонстрированные телезрителям визиты не отказывались от таких благ цивилизации, как готовая еда с доставкой на дом. А если и нет, то мать Игоря не отказывалась сама встать к плите.

— Нет. Просто моя мать считает, что будущая невестка должна уметь готовить не только макароны с сосисками.

— И ты ей это пообещал? — пристально посмотрела я на Антона не в силах поверить, что он мог так меня подставить.

— Нет. После того, как рассказал им о будущем внуке, я вообще слова не успел вставить. Но…

— Первое впечатление есть первое впечатление, — закончила я, все прекрасно понимая и очень надеясь, что требования будущей свекрови окажутся ниже, чем у моей собственной матери, иначе я снова приобрету неприятелей в семье, где собираюсь обосноваться.

Антон кивнул и чмокнул меня в щеку.

— Ну, мне пора, — он взглянул на часы. — Такси я уже вызвал. Подъедет минут через десять.

Я выдавила из себя улыбку.

Всю поездку, а также стоя в очереди в кулинарии я думала лишь о том, чтобы прибыть домой раньше своего благоверного и его родителей, поэтому вздохнула с облегчением, когда, переступив порог, услышала тишину. Благо, исконно русская поговорка: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят» — как нельзя лучше характеризовала эту квартиру, и тратить время на бег по ней с пылесосом или прыжки по стульям с влажной тряпкой и пушистой метелкой необходимости не было. Уже на этом можно было сэкономить около получаса. Что же касаемо меню, выбор мой пал на запеченную в кляре рыбу с овощами и рисом и открытый пирог с вишневым джемом. Будь у меня больше времени я бы по крайней мере попробовала показать свои истинные кулинарные возможности, но за пару часов успевала лишь сервировать стол и привести себя в порядок. Праздники я организовывать умела и любила, но лишь тогда, когда моя роль в их подготовке сводилась к раздаче распоряжений и наблюдении за их соблюдением, а самым трудным было вовремя заметить скучающего в одиночестве гостя и, подойдя, развлечь его светской беседой. И даже на такую подготовку уходил почти целый день.

«Что ж, видимо, и в этом вопросе придется смириться с переменами, — подумала я, накрывая стол в довольно просторной кухне белой кружевной скатертью. — Хотя бы до тех пор, пока официально не выйду за Антона и не буду в полном праве просить о найме „помощницы по хозяйству“. А в том, что она нам понадобится, нет никаких сомнений».

Белоснежный сервиз и самые лучшие в этой квартире столовые приборы заняли свои места согласно всем правилам этикета. Антон совсем не много рассказывал о своих родителях, но даже из его скупых на подробности слов я поняла, что они довольно требовательные люди. Деловая хватка и призвание ловеласа по жизни досталась Антону явно от отца, и первое не могло не радовать его мать, достаточно требовательную и элегантную женщину, бывшую некогда директором гимназии. Просто теплого семейного ужина за бокалом красного вина для таких будет явно недостаточно, даже если они будут полчаса, как с вокзала.

Окинув придирчивым взглядом стол, поняла: даже с учетом главных блюд, которые займут свои места, было как-то пустовато. А салаты, наученная горьким опытом «Дедлайна», я в кулинарии покупать не решилась. Пришлось все же уделить некоторое время готовке. Благо, в холодильнике нашлись пара пучков листового салата, упаковка уже нарезанной кубиками моцареллы и помидоры. Более того, буквально сегодня в обед Любимова хвасталась собственноручно приготовленным йогуртовым соусом. Настолько, что чуть ли не всему офису раздала по банке. Помимо этого я все же догадалась купить по дороге не только полуфабрикаты, но и несколько сортов колбасной и сырной нарезки и три вида хлеба. И, по окончании сервировки, пришла к выводу, что, если бы меня пригласили за такой стол, я бы потребовала уволить прислугу, но сама на большее в данный момент была неспособна.

И в этот самый момент раздался звонок в дверь.

Поблагодарив все высшие силы за то, что догадалась переодеться в вечернее платье прежде, чем взялась за готовку, сняла фартук, быстро закинула его в самое незаметное место прихожей и пошла открывать.

— О! Какие люди! — не успела я даже отойти, чтобы дать гостям дорогу, раскрыл руки для объятий мужчина лет шестидесяти, чуть посторонив стоящую рядом с ним женщину. — Антон, ты, конечно, говорил, что познакомился с невестой на работе, но не сказал, что она модель!

Я даже опомниться не успела, как оказалась в его объятьях, и находилась в полном недоумении от такого эмоционального начала знакомства.

И не я одна. Супруга Владимира Илларионовича, а в том, что стоящая рядом с ним женщина — именно она, я не усомнилась ни на минуту, таким взглядом посмотрела в спину мужа во время этого объятья, что я думала, пиджак моего будущего свекра задымится. Но, решив, очевидно, не устраивать скандала прямо на пороге квартиры сына, деликатно откашлялась. Зимовский-старший намек тут же понял и выпустил меня «на свободу».

— Кристина. Просто Кристина, — представилась я, все еще приходя в себя.

— Вероника Андреевна, — сухо ответила женщина, окидывая меня взглядом с головы до ног. На мгновение мне даже показалось, что я забыла снять фартук или посадила пятно на платье. Но нет, все было в порядке. — Я очень извиняюсь за своего мужа. Не думала, что он решит начать знакомство со своих сальных шуточек.

— Не стоит беспокоиться, — улыбнулась я дежурной улыбкой радушной хозяйки праздника. — Я совершенно не в обиде.

— Но все равно, пап, — усмехнулся Антон, с трудом втаскивая в квартиру два больших чемодана на колесиках и, мимоходом, чмокнув меня в щеку. — Это все же моя невеста!

— Ох! — тон Владимира Илларионовича был буквально пропитан насмешкой. — Прям уж нельзя обнять мать моего будущего внука!

И он снова получил укоряющий взгляд от жены.

«Надеюсь, это все от переизбытка эмоций» — подумала я, заправляя за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Что же, добро пожаловать! — вновь вернула я себе радушный настрой. — Рада знакомству.

Когда с приветствиями и формальными представлениями было покончено, мы сели за стол. Неловкость, которая всегда возникает при встрече с людьми, о которых знаешь только с чужих слов, прошла, первое впечатление сложилось, определенные выводы были сделаны, поэтому беседа за столом потекла легко и непринужденно. По крайней мере, так мог бы сказать кто-то, наблюдающий со стороны. Я была доброжелательна и в меру сдержана, следуя мудрому совету меньше говорить и больше слушать. Владимир Илларионович, напротив, говорил много и с азартом: рассказывал о своем городе, интересных местах в нем и области, явно стараясь пробудить во мне желание посетить их все в скорейшем времени. Подтрунивал над Антоном и шутя божился, что никогда бы не подумал, что Антон так скоро женится, а ведь: «В его жизни были девушки и помоложе. Ну, правда, не такие очаровательные, как Вы, Кристиночка!». После этой фразы Антон, до этого сдерживающий себя в рамках светской беседы, косыми взглядами прося не верить двум третям из услышанного, начал отвечать на едкие замечания своего отца, и вскоре разговор перетек в русло воспоминаний и семейных баек. Вероника Андреевна, с которой до этой минуты мы «мило беседовали» о свадебном меню, выборе букета и количестве гостей, должно быть, незаметно для самой себя, тоже включилась в беседу с мужем и сыном, где-то удерживая их от излишних подробностей, где-то поправляя или напоминая подзабывшиеся со временем моменты. Сначала мне и самой было интересно послушать о прошлом Зимовского, о котором он мне почти ничего не рассказывал, ссылаясь на то, что надо жить настоящим и со здоровым расчетом смотреть в будущее, но потом почувствовала себя лишней за этим столом. Где-то на задворках разума мелькнула зависть. Глядя на то, как в разговоре с родными преобразилась показавшаяся мне излишне строгой Вероника Андреевна, как преобразился сам Антон, для которого, как казалось, привязанностей просто не существовало, я поняла, что передо мной — дружная и любящая семья, которой у меня никогда не было. Но я быстро выкинула эти мысли из головы: прошлое значения уже не имело, и все, что в наших силах — это подарить такую семью нашему с Антоном ребенку.

— А Вы что же молчите, Кристина? — поинтересовался Владимир Илларионович, казалось, только сейчас заметив, что я не принимаю участие в их живейшем вечере воспоминаний. — Антон нам совсем ничего о Вас не рассказывал. Ну, кроме того, что Вы приехали из Бразилии, устроились к ним в редакцию и покорили его сердце.

— А что бы Вы хотели узнать? — доброжелательно улыбнулась я. В сотый раз повторять уже заученную наизусть и набившую оскомину «легенду» от начала до конца совсем не хотелось, но надо было быть любезной с будущими родственниками.

Вероника Андреевна, подкладывающая себе в тарелку еще один небольшой кусок рыбы, скривилась, пытаясь нащупать в моем ответе двойное дно.

— Хотя бы то, чем Вы занимались до переезда в Москву, — предложила она тему для начала разговора. — Может, Володе Антон ничего и не говорил, а мне обмолвился, что у Вас два высших образования. Одно, я так понимаю, экономическое, а второе?..

— Педагог начальных классов, с правом преподавания португальского языка и литературы в средних классах.

— Значит, мы в некотором роде коллеги, — на секунду показалось, что женщина стала проникаться ко мне симпатией. — И что же заставило Вас так резко поменять профессию?

— То, что у меня в жизни был только один ученик: мой племянник Фелиппе, — решила я преподнести себя с благородной стороны. — Моя… как это по-русски… двоюродная сестра… погибла, когда он был совсем крохой, а отец мальчика впал в глубокий траур, так что все заботы о малыше легли на мои плечи, как и о доме, который тоже осиротел без хозяйки. Для того, чтобы грамотно управлять персоналом, мне и понадобилось образование экономиста.

Вероника Андреевна покачала головой, готовая обрушить на меня поток сочувственных слов, но я изобразила на лице грустную улыбку.

— Сейчас Фелипито сам уже студент, у него есть невеста, да и его отец нашел новую любовь. Я стала просто лишней в их доме, и решила начать новую жизнь. Какое-то время работала в редакции похожего журнала, а потом подруга предложила переехать в Москву, и я подумала: «Почему бы и нет?».

— И как они к этому отнеслись? — продолжала допытываться мать Антона.

— Нейтрально, — пожала я плечами. — Рафаэл, отец моего племянника, давно намекал, что мне пора устроить личную жизнь, а Фелиппе, кажется, даже не придал моему отъезду значения.

Женщина коротко кивнула, но, похоже, мой ответ ее не вполне устроил.

— А как же другие Ваши родные? Мать? Отец? Они будут на свадьбе?

От этих слов я дернулась, как от удара током и закашлялась, чуть было не поперхнувшись рыбной косточкой. Антон заботливо похлопал меня по спине, а его отец резко вскочил, налив воды из графина, протянул мне стакан, и когда я сделала несколько глотков, заботливо осведомился:

— Кристина, с Вами все в порядке?

— Да, — поставив стакан, проговорила я слегка осипшим голосом. — Всего лишь небольшое недоразумение.

— Но Вы так и не ответили, — напомнила мне Вероника Андреевна.

— Вероника, ну что ты пристала к человеку? — вступился за меня Владимир Илларионович. — Как на допросе, ей-богу. Захочет — сама расскажет.

— Вот именно, — поддержал его Антон. — Я женюсь на Кристине, а не на всей ее, оставшейся в Бразилии, родне. И как она отнеслась к ее выбору, меня волнует в последнюю очередь.

Моя будущая свекровь заметно скривилась при этих словах, но быстро вернула себе самообладание, и все тем же вежливым тоном, никак не противоречащим мирной беседе, произнесла:

— Конечно, вы взрослые люди, и сами можете принимать решения, но нам с твоим отцом с родителями Кристины воспитывать общего внука. Мне бы очень не хотелось, чтобы на этой почве у нас возникали конфликты…

Меня же начал раздражать весь этот разговор. Или эта женщина была столь непроницательна и не понимала, что мне неприятен разговор о родственниках, или нарочно провоцировала в надежде выставить меня в невыгодном свете. Я не доставила ей такого удовольствия, но сказать, что я сирота, и кроме вышеозначенных уже особ, у меня никого нет, не повернулся язык. Ее слова и впрямь заставили задуматься, как бы к такому повороту событий отнеслась семья.

— Можете не переживать по этому поводу, — ответила я максимально спокойно, — моя мать была бы рада любому моему выбору, лишь бы я была счастлива. Что же касается отца, то я даже лица его не помню. Он бросил нас с матерью, когда мне было около года. Чуть меньше — чуть больше — уже не вспомню.

— Была бы? — тут же «ухватилась» за мою оплошность Вероника Андреевна.

— Если бы мне удалось с ней связаться, — безо всякой заминки ответила я. — Хотя мой родной городок давно стал районом большого города, в некоторых местах прогресс словно остановился на уровне сороковых. Сотовая связь там практически не берет, а на городском тетушка отключила услугу международных переговоров, чтобы служанка поменьше звонила на родину в Боливию.

— Но есть же другие способы связи, — сквозь удивление в голосе Вероники Андреевны отчетливо слышались нотки укора.

— Я отправила маме несколько писем, пока устраивалась здесь, но, судя по отсутствию реакции, или они, или ответ еще в пути.

Слегка приглушенный писк, доносящийся из кухни, освободил меня от тяжкой обязанности объяснять, почему нельзя просто воспользоваться интернетом, и я очень надеялась, что, когда вернусь с горячим пирогом, все предпочтут перейти на более приятную тему. Только сейчас я заметила, что правильно рассчитала время: опустели не только тарелки собравшихся, но и общие блюда с картофелем и рыбой, а на салат и нарезки внимания уже никто не обращал.

И снова с вежливой улыбкой на лице извинившись, я вышла из-за стола. Антон пресек на корню порыв матери помочь мне убрать со стола, и вызвался сделать это сам. Сперва я испугалась, что он станет меня отчитывать за излишнюю искренность, но Зимовский лишь обнял меня за плечи и попросил потерпеть. Сказал, что на самом деле его родители не всегда так невыносимы, а их дотошность всего лишь признак беспокойства за сына.

— Они же не знают того, что знаем мы, — попытался успокоить меня он, подавая мне очередную чашку. — Да и потом, после нашей свадьбы они уедут, как минимум, до следующего года. Ты и дольше терпела.

— Терпела, — критически осмотрев поданный предмет, я поставила его на поднос. — Но еще никогда не чувствовала себя подследственной. Не удивлюсь, если в сумочке у твоей матери окажется детектор лжи.

— Да ладно тебе. Я деликатно сменю тему, — фыркнул Антон. — В крайнем случае, можно будет «признаться», что от всей своей семьи ты и сбежала.

— И снова буду недалека от правды, — хмыкнула я, полностью удовлетворенная созданной на подносе композицией, вручила его Зимовскому, а сама взяла блюдо с пирогом, который достала из духовки несколькими минутами ранее.

За чаем разговор действительно вернулся в более мирное и дружелюбное русло. Антон не придумал ничего лучше, чем переключить все внимание на свою персону, и «кабинет следователя» медленно превратился в очередной коридор «МЖ». Зимовский самозабвенно хвалился своими успехами и отпускал колкости в адрес Марго, не забывая, впрочем, и о других участниках коллектива. Тут уж мне было, где вставить пару реплик.

— А как там Гоша? — вдруг задал вопрос Владимир Илларионович. — Еще не решил, подобно тебе, остепениться?

— Он до сих пор в Австралии, — выпалил Антон, явно чуть не подавившись чаем. — И, насколько я знаю, в свободное от ухода за отцом время, все так же порхает от одной красотки к другой.

— Ну, что поделать? — понимающе хмыкнул мой будущий свекор. — Не все так идеальны, как твоя Кристина. Если бы все женщины с такой внешностью, имея два высших образования, еще и так прекрасно готовили, мужики реже ходили бы «налево».

Антон едва слышно хмыкнул, незаметно переглянувшись со мной, но от комментариев воздержался. Я тоже отвела взгляд, делая вид, что смущена комплиментом, а на деле раздумывала, стоило ли так высоко поднимать планку. Хорошо будет, если, как и говорил Зимовский, между визитами его родителей пройдет достаточно времени, чтобы я действительно смогла в своем кулинарном искусстве сравниться с магазином домашней кухни за углом, а если они решат навестить нас сразу после медового месяца? Или того хуже, решат пригласить к себе? Впрочем, в первом случае я могу сослаться на беременность и отсутствие как моральных, так и физических сил просто шевелиться, ну, а во втором — на положение гостьи. Все-таки в большом расстоянии между родственниками есть свои плюсы.

— Нет, правда, Кристиночка, пирог просто восхитителен! — проговорил Владимир Илларионович, словно в доказательно своих слов отправляя в рот большую часть отрезанного куска. — Поделитесь рецептом с моей благоверной?

— Папа! — осадил его Антон, чувствуя, что мы как никогда близки к провалу. Тем более, что «благоверная» после слов мужа, казалось, готова была взглядом испепелить меня. Но неловкой паузы допускать тоже было нельзя.

— Как-нибудь обязательно! — обворожительно улыбнулась я. — Думаю, у нас еще будет время.

— А Вы сами-то почему почти ничего не ели? Так не пойдет.

Если бы я не была невестой его сына, то подумала бы, что Владимир Илларионович решил всерьез за мной приударить. Он в это время как раз потянулся через весь стол и аккуратно подцепил лопаткой тоненький кусочек с намерением положить его мне на тарелку.

— Владимир Илларионович, похоже, Вы хотите, чтобы моя фигура перестала быть такой идеальной? — решила отшутиться я, чтобы не нагнать лишних подозрений отказом.

— Ничего, скоро она у Вас и так испортится, — колко заметила Вероника Андреевна, и, убедившись, что ее слова произвели необходимый эффект, решила смягчить их в глазах собравшихся. — Ведь Вы носите под сердцем нашего внука.

— Конечно-конечно, — улыбнулась я, делая вид, что именно это она и имела в виду.

И снова беседа была прервана. На этот раз звонком мобильного. Я мельком взглянула на дисплей: Егоров.

«Должно быть, что-то серьезное, — подумала я. — Борис Наумыч не любитель звонить сотрудникам в нерабочее время».

— Простите, это по работе, — извинилась я, как бы невзначай поворачивая аппарат так, чтобы Антон мог увидеть экран. — С вашего позволения.

Я кивнула и, на ходу отвечая на звонок, удалилась из комнаты. Лишь услышала, как Антон немного удрученно вздохнул: «Если там с финансами какая-то лажа, то это надолго!».

Но, оказалось, недостаточно надолго, как рассчитывала моя будущая свекровь, услышав эту фразу. Взвинченная угрозой разоблачения, я просто отослала Наумычу цифровой вариант предварительной сметы не с рабочего, а с личного э-мейла. Он вовремя не посмотрел, а теперь, решив скоротать неудавшийся вечер на работе, не смог этот отчет найти. Решение вопроса не заняло и пяти минут, и еще в коридоре я вздрогнула от выкрика Антона; «Мама!» — с такой интонацией, словно женщина плеснула на него горячий чай.

— А что: «мама»? — услышала я в следующий момент и решила затаиться. Подслушивание обычно — прерогатива не в меру любопытной прислуги, но «предупрежден, значит, вооружен», поэтому на этот раз я решила поступиться своими принципами.

— Ты думаешь, что мать у тебя слепая или слабоумная?! Думаешь, не поняла, что все это «великолепие» куплено было в ближайшем супермаркете?

— И что с того? — не понял Антон. — Мы с ней занятые люди, а вы с отцом из поезда позвонили, за час до прибытия. Она Вам за это время должна была царский ужин из ничего сделать?

— Но что-то она в этом признаваться не спешила! — фыркнула Вероника Андреевна. — Да дело даже не в этом! Ты умеешь читать между строк? Она же ясно дала понять, что привыкла, когда все делают за нее. Дому — прислуга, ребенок родится — потребует няньку. А потом ловит восхищенные возгласы.

— Нашли трагедию! — Антон театрально развел руками. — Сейчас все, кто может себе позволить, так поступают. Да и потом, Кристина именно от такой жизни и бежала.

— Вот-вот, — встал на мою сторону Владимир Илларионович. — Не умеет — научится!

— А я и не сомневалась, что ты это скажешь. За всю свою жизнь ни одной красивой бабы не пропустил! — И вновь обратилась к Антону. — Пойми, сынок, жена должна быть такая, чтобы к ней хотелось возвращаться. Если для ведения хозяйства будет домработница, то для определенного времяпрепровождения существуют женщины определенной профессии, или наивные дурочки-модели, чьей компанией ты до этого прекрасно пользовался раньше.

— Вот именно, пользовался. А полюбил я Кристину.

— Полюбил? А, по-моему, она просто вскружила тебе голову своей внешностью и умением красиво говорить! — стояла на своем женщина.

— Вдумайся. Насколько она тебя старше? Три, четыре года? Так вот. Лет через пятнадцать ты будешь еще в полном расцвете сил, а она, как бы ни молодилась, превратится в развалину. И дай Бог, если будет мириться с твоей естественной потребностью более молодого тела, а то и на развод подаст, чтоб без всего тебя оставить. Я такую породу знаю.

— На этот случай у юриста уже лежит брачный контракт, где черным по белому написано, что в случае развода без всего останется инициирующая его сторона! — выплюнул Зимовский-младший. — И вообще, позволь мне самому решать, на ком жениться! Сама же недавно говорила, что тебе не терпится понянчить внуков.

— Нет, Антон, я тебя не узнаю, — поднявшаяся было в пылу разговора Вероника Андреевна театрально опустилась на стул. — Она тебя точно приворожила. Видно же, что она что-то скрывает. Телефона у ее родных нет, интернет не работает, даже письма не доходят — явно же врет.

Антон заметно напрягся. Казалось, еще одно слово — и он сорвется на крик, а то и даст матери пощечину. Допустить этого я не могла: еще не хватало, чтобы накануне свадьбы из-за меня он поссорился с матерью, и припоминал мне это в ходе любой мелкой ссоры. Решив никак не выдавать своей осведомленности, я снова натянула на лицо улыбку и, сделав вид, что только что закончила разговор, вошла в комнату. Остальные были столь же благоразумны и тоже сделали вид, что ничего не произошло.

— Простите, — произнесла я, возвращаясь к своему месту. — Небольшой производственный вопрос.

— Что-то серьезное? — с тревогой смотрит на меня Антон, памятуя, должно быть, о вчерашнем.

Я едва слышно фыркнула , продолжая улыбаться.

— Нет. Небольшая накладка, — я машу в сторону рукой. — Кстати, Наумыч попросил завтра прибыть пораньше. Приезжает Лазарев. Будет собрание.

— По поводу? — Антон, кажется, был рад отвлечься от семейных дрязг.

— Не доложился, — пожала я плечами.

Родителям Антона наш разговор, похоже, начал надоедать, и Вероника Андреевна не нашла ничего лучше, чем, положив ложку на блюдце рядом с чашкой, напомнить:

— Кристина, Вы, кажется, обещали мне рецепт пирога, — сказано это было самым доброжелательным тоном, в котором ничего не выдавало издевку. — Так почему бы не сейчас?

Женщина еще шире улыбнулась, явно сгорая от нетерпения понаблюдать за неловкими попытками изворотов. Я искренне не хотела портить отношения с родителями Антона, но она явно нарывалась. Надо будет улучить момент и показать, кто отныне хозяйка в жизни Антона. Разумеется, ничего криминального, но поставить на место зарвавшуюся старуху не помешает. И для начала я решила лишить ее главного козыря:

— Признаться, Вы так внезапно переменили дату приезда, что я успевала лишь сделать нарезку и купить уже готовые блюда.

— И надеялись, что мы этого не поймем, — поджала губы будущая свекровь.

— Вовсе нет. Хотя разговор этой темы не касался, насколько я помню. Поверьте, от правильного выбора может многое зависеть.

Но прежде, чем Вероника Андреевна успела парировать мой удар, раздается деликатное покашливание ее мужа и довольно отчетливое бряцанье его массивных наручных часов.

— Ого! Как поздно-то уже! — воскликнул Владимир Илларионович то ли в шутку, то ли всерьез. — Я, конечно, понимаю, что сразу после окончания банкета никто не уходит, но мы и впрямь засиделись. Нам еще в гостиницу заселяться…

Антон мельком взглянул на меня. Я, помедлив, кивнула, и вежливого предложения остаться: «что вы как неродные!» — не последовало.

— Я подвезу, — Антон начал медленно подниматься из-за стола.

— Да что вы сорвались? — удивилась Вероника Андреевна. — Дайте я хоть помогу Кристине вымыть посуду. Она же так устала!

— Не стоит беспокоиться, — произнесла я, лелея надежду, что «серьезный разговор» с будущей свекровью все же удастся перенести на неопределенный срок. — Сегодня Вы гостья в этом доме!

— И все же я не могу позволить матери моего будущего внука перетруждаться, — в елейном тоне женщины проскользнули нотки настойчивости. Последняя надежда, что это не просто предлог, развеялась окончательно.

«Ну, что ж, я найду способ перехватить инициативу!».

— Раз Вы настаиваете… — я стала собирать со стола чашки.

— Послушайте, Кристина, мне нужно с Вами серьезно поговорить, — начала Вероника Андреевна, убедившись, что шум воды и звон посуды перекрывают наш разговор для чужих ушей.

Я, продолжая вытирать блюдце полотенцем, вопросительно посмотрела на нее.

«Кто бы сомневался!»

— Вы умная, образованная женщина, и должны понимать, что одним «животом» мужчину к себе не привяжешь, тем более, в это время.

Я лишь слегка вздернула бровь. Мне было даже любопытно, как она преподнесет мне то, что недавно в столь резких выражениях высказала Антону.

— У Антона до Вас было много женщин, но разговора не шло даже о том, чтобы представить нам свою пассию лично, не то, что о браке, а тут… Это каким надо быть гнилым человеком, чтобы пойти на такую подлость!

— А теперь послушайте меня Вы, — я на время оставила мытье посуды и посмотрела Веронике Андреевне в глаза. — Узнав о Вашем с мужем визите, я меньше всего хотела портить отношения. И я прекрасно понимаю, что Антон — Ваш единственный сын, и до недавнего времени Вы были единственной женщиной в его жизни. Остальные — так, бабы. Особи женского пола, не стоящие ни его, ни Вашего серьезного внимания. Но теперь, моя дорогая, в жизни Антона появилась я, и хотите этого или нет, но Вам придется подвинуться.

— Да как ты смеешь?! — мать Антона с силой ударила по крану, очевидно, лишь потому, что у нее все же хватило мудрости не поднять руку на меня. — Место матери в жизни человека не может занять никакая «возлюбленная»! Оно свято!

— Вот именно, матери, а не госпожи и тюремной надзирательницы. Времена, когда Вы могли по своему усмотрению распоряжаться жизнью сына, давно прошли. Антон уже даже не юноша — он мужчина, и это, скорее, Вы зависите от него, а не он от Вас, — не срываясь на крик или иронию, проговорила я. — И, кажется, мы не переходили на «ты».

— Хамка! — хмыкнула Вероника Андреевна, обдавая меня волной презрения с ног до головы.

— Это я-то хамка?! — нотки гомерического, наполненного горечью и презрением к этой женщине, хохота проскользнули в голосе, как я ни пыталась их сдержать. Интеллигентная Вероника Андреевна оказалась ничем не лучше скандальных хабалок, что таскают неугодных невесток за волосы в эфире однотипных ток-шоу. — Я не сказала о Вас ни одного дурного слова, в то время как Вы за эти несколько часов вылили на меня столько грязи, сколько я не слышала от других и за месяц. И заметьте, я нисколько не оспариваю тот факт, что Антон любит и уважает Вас. Тепло отзывается, старается хотя бы часть отпуска провести у Вас, поздравляет по праздникам, дарит подарки, поддерживает материально… Вот только я теперь тоже в его жизни что-то значу и, в отличие от Вас, буду рядом с ним большую часть года. И, боюсь, если Вы будете настаивать на своем, Антону это не понравится.

Я улыбнулась, давая понять, что не отступлюсь. Но, видимо, у старушки нервы были не столь крепки, как мои. Поняв, что ответить ей нечем, но не желая при этом признавать своего поражения, развернувшись, она все же замахнулась. Благо, я была готова к чему-то подобному и, не стирая с лица улыбку, перехватила ее руку чуть ниже запястья, сжав настолько сильно, насколько могла.

— Вы понимаете, что мне достаточно просто выкрикнуть имя Вашего сына? — я подалась чуть вперед. — Как Вы думаете, кому он поверит после всего, Вами сказанного?

Я позволила Веронике Андреевне выдернуть руку из моей хватки. Судя по ее взгляду, моя будущая свекровь еще многое хотела мне сказать, вот только слова застряли в горле. Мы обе понимали, на чьей стороне правда. Любит ли Антон меня по-настоящему, как Рафаэл любит Луну, или же просто одурманен страстью и духом авантюры на границе миров, но в данный момент он не даст меня в обиду.

Гордо вздернув подбородок, женщина вернулась к мытью посуды, и как раз вовремя. В дверях появился Владимир Илларионович. Чуть позади него, уже позвякивая ключами в кармане пиджака, нетерпеливо переминался с ноги на ногу Антон.

— Ну, скоро Вы там? — поинтересовался Владимир Илларионович. — Вас, женщин, хлебом не корми — дай заняться уборкой и посплетничать.

— Собирайтесь, Вероника Андреевна, — улыбнулась я ей совершенно другой, мягкой и лучезарной, улыбкой. — Вы и так мне очень помогли. Я сама закончу.

— Да, пожалуй, пора, — снимая фартук, в тон мне откликнулась будущая свекровь. — До свидания, Кристиночка. Можете не провожать.

— Я их отвезу, — пока родители одевались в коридоре, Антон зашел в кухню и легко поцеловал меня в щеку. — Возможно, задержусь.

— Если будешь пить, — я развернулась к Зимовскому лицом и положила ладони ему на плечи, — возвращайся на такси. Я не хочу, чтобы ты садился за руль в нетрезвом виде.

Расплывшись в широкой ухмылке, он склонился к моему уху и заговорщически прошептал: «Обещаю!» — после чего широкими шагами вернулся в коридор. Еще через несколько секунд хлопнула входная дверь.

«Очень надеюсь, что так оно и будет…» — подумала я, выходя и выключая везде свет. Пара чашек так и осталась недомытыми.

«Ну и ладно! И все-таки, надеюсь, Кривошеин с Любимовой сдержат обещание и подарят нам с Антоном на свадьбу посудомоечною машину…»

И только оказавшись в спальне, я вдруг осознала, насколько я устала и опустошена. Такое ощущение, что несколько минут назад завершились не семейные посиделки, а разгрузка вагонов с углем. Наступившая вмиг тишина, нарушаемая лишь фоновым гудением электроприборов, давила на мозг и заставляла глаза слипаться. Сил едва хватило на стандартные гигиенические процедуры. Стоило свету погаснуть, а голове коснуться подушки, как разум, не способный, казалось, больше сегодня функционировать, наполнился мыслями. Обрывками песен, прочитанных книг, напевными рекламными слоганами, от которых провалиться в спасительный сон захотелось еще сильнее. Но внезапно в памяти всплыл обрывок застольного разговора. И вроде бы ничего в нем особенного не было: я вновь рассказала старую легенду, основанную на моей реальной жизни, и ловко или не слишком, но увернулась от раздражающих вопросов о родне, выдержала укоряющий взгляд Вероники Андреевны и ее вопрос: «Как можно было не пригласить на свадьбу родную мать?». Вот только сейчас, на границе яви и сна этот вопрос заиграл новыми красками. Впервые за время, что нахожусь здесь, я задумалась: «А что стало с моими знакомыми, когда я ушла? Как изменилась их жизнь?». Я вдруг осознала, что из всех тех, кого я знала, в живых могли остаться только Фелиппе да детвора, бегавшая любоваться домом Рафаэла, словно сказочным дворцом. И все они уже глубокие старики, которым скоро пора будет отправляться на покой.

«Дикарка тоже может быть еще живой, — почему-то мелькнуло в голове, — она ведь младше моего племянничка! Интересно, на сколько лет она пережила Рафаэла?».

Мои губы растянулись в усмешке. Представив на долю секунды Серену сухой, худощавой старухой с длинными седыми, развевающимися на ветру волосами, одетую в платье, бывшее когда-то роскошным, но потерявшее лоск и безнадежно вышедшее из моды, я вдруг поняла, что все проходит. Поняла, что на самом деле ей, наверняка, досталась не лучшая участь: видеть, как любимый человек стареет и увядает, собирая в своем организме букет из болезней, в то время, как у самой еще достаточно сил жить. И знать, что предмет обожания прекрасно это понимает. Поняла, что не завидую. Что рада находиться здесь, и у меня с Антоном не такая уж большая разница в возрасте, чтоб стать ему обузой. Но навязчивые мысли все равно не давали покоя.

— Что, не спится? — легкое свечение на мгновение резануло по глазам, озарив комнату, но тут же стало медленно угасать.

Я повернулась на бок, вглядываясь и едва различая силуэт, свечение вокруг которого совсем угасло, вновь погружая комнату в кромешную тьму. Как в старые-добрые времена: явилась, опережая меня ровно на мысль.

— Солнце мое, тебя не хватятся? — хмыкнула я. — Сколько сейчас?

— Около часа, — в темноте наметилось шевеление, и девушка опустилась на кровать рядом со мной. — Но никто не станет проверять. И мне тоже не спится, — Элензинья села ко мне вполоборота и вдруг хихикнула:

— Чего?

— Что произошло в Розейрале, после того, как я ушла? — я чуть приподнялась на локте, запустив руку в волосы.

— Ничего, — глаза привыкли к темноте, и я с трудом, но смогла различить, как гостья безразлично пожала плечами.

— Как это?

— А так, — Элензинья хмыкнула еще более безразлично. — День сурка произошел. Вот и все.

— Я тебя не понимаю.

— Помнишь, я говорила, что, если тебе не понравится в «Маргоше», то ты в любой момент можешь вернуться в тот день, из которого уходила? — моя Единственная зевнула и, судя по всему, нащупала выключатель ночника. Вспыхнул неяркий оранжевый свет.

Вновь прищурившись, я кивнула.

— Это достигается посредством временной петли, — сказала Элен, и, понимая, что легче мне от этого знания не стало, добавила: — То есть, мы уходим, проходит несколько часов, люди ложатся спать, а вместо завтра наступает сегодня. Как поставить запись на бесконечное проигрывание.

— А если это кто-то почувствует? — насторожилась я. Сложно было поверить в возможность услышанного.

— В том измерении? Вряд ли, — махнула рукой она. — Оно пропускает сверхъестественное лишь в малых дозах. Разорвать при всем желании не получится: соответствующих сил там просто нет. Да и сделать это сможет только один человек.

— Ты?

— Ты, — серьезно сказала Эл. — Я хотела сказать тебе это после свадьбы, когда решение будет принято.

— То есть, время там пойдет, только когда я скажу Антону: «Да»? — уточнила я. — Но ведь ты же сама говорила, что даже клятва в церкви ничего не значит — только воля и искреннее желание человека. При чем здесь пара закорючек и штамп в паспорте?

— Да ни причем, — хмыкнула Эл. — Просто тогда уже пути назад не будет. А так — хоть сейчас.

— Элензинья, Солнце мое, свадьба через два дня. Антон уже снял шикарный дом в Области. Там мы проведем неделю, а потом он возьмет отпуск за свой счет, и мы полетим в Сан-Паулу на месяц. Сказал, он просто обязан свозить меня на мою родину, и там меня ждет сюрприз. Какой — не сказал. Я думала, нашел каких-то моих дальних родственников, но после твоих слов засомневалась. У нас с ним будет ребенок. Неужели ты думаешь, что-то заставит меня передумать? Да и первая брачная ночь — не время для магических ритуалов с участием подруг невесты.

Девушка пожала плечами.

— В кино после таких слов наступают неприятности…

— Но мы не в кино, моя дорогая, — улыбнулась я. — Считай, что решение уже принято. И я просто хочу посмотреть, что от этого изменилось в жизнях других людей. Считай это прихотью беременной женщины. А беременным женщинам нельзя отказывать в маленьких радостях.

Моя Единственная покорно вздохнула. Видно было, она еще колеблется, но моя обезоруживающая улыбка не оставила ей шансов на отказ.

— Только, надеюсь, это не опасно? — спохватилась я.

— Нет, — ответила Элензинья. — На этот раз я не буду трогать твое физическое тело. Твой организм воспримет все, как сон. А значит, никакого вреда ни тебе, ни малышу не будет. Я бы не стала так рисковать, если б не была уверена.

— Тогда я более, чем готова.

— Хорошо. Тогда устраивайся поудобнее и закрывай глаза, — она погасила свет. — И ничего не бойся. Я поведу тебя.

Я подчинилась, хотя вдруг стало не по себе. Я боялась ощутить истинную невесомость, подняться над собственным телом, видя его со стороны. По коже пробежали мурашки, но, как оказалось, зря. Когда по команде Эл я открыла глаза, то обнаружила нас обеих в моей собственной комнате в доме Рафаэла. Похоже, ушли мы отсюда задолго до того, как вернулись. По крайней мере, за окном, как в Москве, царила темнота, на сей раз и впрямь непроглядная. Прохладный ветер поигрывал занавесками, раздавалось тихое шипение дождя. А ведь, когда я собиралась на встречу к Элензинье, на небе не было ни облачка! Я поежилась, хотя это было и странно.

— Разве призракам бывает холодно? — спросила я Солнышко, подходя к окну с намерением закрыть его. На подоконнике обнаружились внушительных размеров лужицы, тонкие струйки стекали на пол.

— А я откуда знаю? — хмыкнула мое Солнце. — Мы же не призраки. Да что ты делаешь?! — она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

— Хочу закрыть окно. И так все залило! — я толкнула створку, и тут поняла, что она не поддается, хотя петли были смазаны лишь недавно, а ветер был не такой уж непреодолимой силы.

Внутреннее чутье заставило меня обернуться. Моя Единственная нетерпеливо постукивала одной из своих железяк по полу и с ехидством смотрела на меня.

— Ты забыла? Все здесь проигрывается, как на записи, — хмыкнула она. — Мы можем ощущать все, что здесь происходит, но не можем ничего изменить, пока оно снова не пойдет. Кстати, надо поторопиться, иначе нас откинет в начало дня, и… Нам лучше не встречаться с нашими прошлыми версиями, даже астрально. Иначе можем исчезнуть.

Я нервно сглотнула.

— Может, тогда объяснишь, что я должна сделать?

— Тебе как? Просто и по существу, или с пафосом и спецэффектами, как в мистических фильмах? — продолжала ухмыляться Элензинья.

— Ты, кажется, сказала, нам надо спешить, — произнесла я как можно сдержанней, хотя мне уже начало надоедать, что надо мной издеваются.

Эл поняла это, должно быть, по ноткам в моем голосе и, оказавшись рядом, положила свою ладонь поверх моей.

— Просто прищурься, — произнесла она уже тихо и серьезно. — Видишь? — девушка сжала мою ладонь чуть сильнее.

Я всмотрелась в чернеющую за окном ночь, расчерченную тонкими линиями дождя, но не заметила там ничего нового. Напротив, из-за прищуренных глаз все расплывалось, покрываясь белесой пеленой. Я уже хотела поинтересоваться у своего Солнца, к чему были эти шутки, как вдруг осознала, что не чувствую холода. Ветер исчез, а картина за окном замерла, как на фотографии. Казалось, если подставить ладони под струи дождя, они иголками вопьются в кожу. И в этом недвижимом пейзаже было только одно живое пятно: нечто, похожее на молнию. Пульсируя и потрескивая, оно ярко светило на уровне моих глаз, но этот свет не причинял им дискомфорта. Он согревал и манил. Я несмело протянула руку и тут же отдернула, бросив взгляд на Эл. Та уверенно кивнула.

— Дотронься.

Я подчинилась, сжимая молнию в кулаке, деля почти посередине. И в то же мгновение из синевато-фиолетовой, «молния» вдруг стала желтой, потом белой, и настолько яркой, что осветила комнату не хуже полуденного солнца, но лишь на мгновение. Когда я уже думала, что ослепну, и хотела зажмурить глаза, молния вдруг раскрошилась, точно печенье, в руке, и медленно затухающие искры осыпались на пол.

Ветер тут же стал еще более порывистым, несколько капель дождя колко ударили меня по лицу, после чего окно захлопнулось сквозняком с таким шумом, что я вздрогнула и обернулась. В коридоре послышались быстрые шаги и голоса: кажется, что-то говорил Рафаэл и охала Зулмира. Но не успела я сказать все еще сжимающей мою ладонь Элензинье, что пора как можно скорее убираться отсюда, как комната начала кружиться и расплываться, заполняясь нестерпимо громким писком, бьющим по барабанным перепонкам и заставляющим голову разрываться от боли. Я крепко зажмурилась в надежде, что это положит конец затянувшемуся кошмару, но лишь ощутила, как ледяные пальцы юной ведьмочки сжимают уже не ладонь, а запястье.

«Что происходит?» — хотела задать я вопрос, но поняла, что не могу произнести ни слова, а звон наполнял уже не комнату, а, казалось, все мое существо, отдаваясь неприятной вибрацией во всем теле.

— Кристюш… — звала меня девушка, но ее голос не мог перекрыть звука, напоминающего сигнал остановки сердца на медицинском аппарате. Если бы я не была уверена, что мое физическое тело сейчас находится в теплой постели в комнате Зимовского, я бы сочла, что это мое сердце остановилось.

«Довольно!!! — мой мысленный визг слился с этим ужасным звуком. — Я пришла лишь освободить свою душу и узнать судьбу моих близких!»

Внезапно все стихло. Совершенно все. Ни писка, ни шума дождя, ни завываний ветра; ни шагов; ни голосов. Даже холод от окольцовывающих запястье пальцев притупился.

«Я оглохла? Умерла?!» — подумала я, чувствуя, как страх сжимает горло тугим комком.

Пытаясь хоть как-то избавиться от него, я подчинилась желанию наполнить легкие спасительным кислородом, глубоко вздохнула и одновременно распахнула глаза. Все та же комната, ночь за окном и дождь, с шипением бьющий в окно. Но все это словно отошло на второй план. Перед моими глазами, полупрозрачные, едва различимые, сменялись картинки и звуки. Повседневная жизнь этого дома. Рафаэл, Серена, прислуга. Мама. Она мерила эту самую комнату шагами и вполголоса (или мне только так показалось?) возмущалась. Но стоило мне только попытаться вслушаться, как картинка сменилась. Всего на секунду. Я успела заметить лишь убранство ресторана Оливии, выхватить лица Серены, Рафаэла, Алессандры и снова моей матери. Последнее было искажено не то злобой, не то разочарованием. Затем снова дом Рафаэла. Точнее, двор. Черный автомобиль местного комиссара. Рафаэл что-то говорит ему. Мама стоит рядом. Сначала спокойно, а потом начинает что-то говорить или доказывать ему, активно жестикулируя. Он коротко и равнодушно кивает, после чего картинка неуловимо меняется. Те же «декорации», вот только перед служителем закона стоит уже вся моя семья. Бабушка теребит носовой платок в дрожащих руках. Лицо тети Агнесс не выражает никаких эмоций. Дикарка в своем простом нежно-сиреневом платье, с сочувствием прижалась к Рафаэлу, успокаивающе гладя его по плечу. А мама пустым взглядом смотрит на стремящийся сложиться пополам листок в своих руках. Еще секунда — и она с кулаками и воем, для меня беззвучным, бросается на служителя закона. Вовремя сориентировавшемуся Рафаэлу едва удается ее оттащить. Бабушка, сама бледнее мела, пытается в чем-то ее убедить. Тетя Агнесс что-то фыркает и, тяжело вздохнув, отворачивается, увлекая бабушку к стоящей неподалеку машине. Наш шофер Сиру галантно открывает перед ними дверцу.

Последующие картины и вовсе теряют связность и смысл. Обшарпанная квартира Гуту. Коридор. Его распластанное в неестественной позе тело. Мама в простом шерстяном сером платье, с черной вуалью на лице, защелкивает сумочку. Стаканы. Дрожащая рука, высыпающая порошок. Серена и Рафаэл. И снова мама. Безвольно, с остановившимся взглядом и искривленным лицом, на диване в гостиной этого дома. Этот момент въелся мне в память кадром из виденного ролика, перемежаясь с реальностью. Лицо моей матери мелькало, заменяясь лицом исполняющей ее роль в экранизации актрисы и снова становясь истинным.

— Кристина… — голос Эл уже не мог перекрыть моего всеобъемлющего ужаса.

— Кристина! — зов стал громче и уверенней, с нотками паники.

Выгнувшись дугой до боли в пояснице, с пронзительным визгом, я вновь распахнула глаза, обнаружив, что нахожусь в спальне Антона, на кровати, словно ничего и не произошло. Но было уже утро, а сам Зимовский склонился надо мной с обеспокоенным выражением лица. Только сейчас я начала медленно осознавать, что именно его зов я слышала перед пробуждением.

— Ну, наконец-то, ты проснулась! — выдохнул он с явным облегчением. — Я тебя полночи добудиться не мог! А ты так металась по кровати, думал, меня сбросишь!

— Я бы и сама рада была проснуться раньше, — выдохнула я, медленно садясь на постели. — Мне снился кошмар…

Я закрыла лицо ладонями, чувствуя, что меня все еще трясет мелкой, наверное, даже не заметной со стороны дрожью, и хотя ничего не болело, голова была тяжелой от мыслей и обрывков воспоминаний из прошлой ночи, которые сейчас стремительно блекли и рассыпались, оставляя после себя липкое ощущение тревоги.

«Может быть, это правда был просто сон?» — с надеждой подумала я.

— Ну, после того, что ты пережила, это неудивительно, — фыркнул Зимовский, между делом уже успевший подняться с постели, но видя, что я шутку не оценила, добавил: — Может, водички?

Я покачала головой. Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться одной. Почему-то казалось, что стоит Антону уйти, как я вновь выпаду из реальности.

— Ну, тогда собирайся, — бросив взгляд на стоящий на тумбочке будильник, Зимовский, кажется, заторопился. — Наумыч же вчера просил появиться пораньше.

Я едва сдержала стон. С этим ночным кошмаром я совсем забыла о тех мелочах, что происходили накануне. Более того, осознавала, что в таком состоянии просто не смогу работать с финансами.

— Антон, пожалуйста, позвони ему, скажи, что мне нездоровится, — я с мольбой посмотрела на Зимовского, — и я буду позже.

— Все настолько серьезно? — он посмотрел мне в глаза, и уже через пару секунд тревога в его взгляде сменилась чем-то на грани подозрения и презрения. — Опять темнишь.

Отведя взгляд, выдохнула сквозь зубы, только сейчас четко осознав, что родство душ — это не просто непреодолимая тяга друг к другу и непонятное тепло, согревающее изнутри, но еще и умение видеть друг друга насквозь, если отбросить сомнения и довериться чутью. И если Рафаэлу эти самые сомнения не давали «просканировать» Серену, то Зимовскому в отношении меня это удавалось все лучше. Впрочем, теперь, когда он знает обо мне почти все, нет никакого смысла скрывать от него планы на будущее.

— Я просто подумала… Как ты отнесешься к тому, что на нашей свадьбе будет моя мама?

— Нормально, — впрыгивая в брюки, произнес Антон так, что по тону невозможно было понять, ответ это на мой вопрос или реакция на его внезапность. — А это вообще возможно?

— Точно не знаю, — призналась я. — Но мне бы не хотелось действовать за твоей спиной.

— И ты решила выяснить все именно сейчас? — он отошел к шкафу, продолжая переодеваться.

— А когда еще? До нашей свадьбы меньше трех дней. Не могу же я высказать маме все за пару часов до свадьбы, по дороге в ЗАГС. Ей понадобится хотя бы немного времени, чтобы привыкнуть.

— Логично, — отозвался Антон, застегивая пуговицы на рубашке, — только одна проблема. Что же ты раньше об этом не подумала?

И вопрос его был слишком логичен, чтобы на него обижаться. Ведь еще неделю назад я совершенно не задумывалась о судьбах тех, кого оставила в прошлом, словно чувствовала, что время там замерло. А может, просто в ритме современной Москвы так и не успела заметить, когда эйфория от нового мира вперемежку с усталостью, превратилась в рутинный бег по кругу. Не сумела вовремя понять, что мама, пожалуй, не заслуживает наплевательского отношения к ней. А когда Вероника Андреевна невольно напомнила об этом, до конца вечера тешила себя надеждой, что с моим уходом мама проживет хотя бы немного дольше, а смерть ее будет не столь ужасной. Но сегодняшний сон, даже если и был просто кошмаром, доказал, что все могло сложиться совсем не так.

Я сглотнула.

— Некогда было. Столько всего произошло, что было не до сантиментов.

Зимовский то ли хмыкнул, то ли усмехнулся.

— Ну, конечно. До выхода номера — всего ничего, у тебя только наметки, а ты вдруг вспомнила, что у тебя где-то мама осталась. Причем внезапно, и накануне важной встречи.

— Антон… — протянула я немного капризным голосом, ловя себя на мысли, что, кажется, переняла манеру Наташи Егоровой. — Не только у тебя есть заместитель. Найдешь Пашу. Пусть окинет свежим взглядом. Я приеду — отнесу Наумычу. А о том, что будет на «летучке» сам расскажешь.

Зимовский вновь печально вздохнул, накидывая на шею галстук, точно это была веревочная петля над эшафотом.

Я, кутаясь в одеяло, соскользнула с постели и помогла возлюбленному завязать галстук, пока тот и впрямь не превратился в удавку.

«И как он раньше без меня справлялся?» — подумала я с тенью усмешки.

— Хорошо, — чмокнув меня в щеку в знак благодарности, продолжил Антон прерванный разговор. — А жить твоя мама где будет?

— Здесь, — как ни в чем не бывало, ответила я.

Антон посмотрел на меня, как на умалишенную, и я отметила, что, кажется, зря потратила несколько минут времени на создание идеального узла на его галстуке: после моих слов Зима явно боролся с желанием его ослабить.

— Нет. Я, конечно, могла бы оплатить для мамы номер в гостинице, но из всех благ цивилизации в Розейрале были только электричество, горячая вода и канализация. Оставлять гостью из прошлого одну в доме, напичканном техникой, недальновидно. И потом, после мальчишника ты все равно поедешь ночевать в дом, который снял для нас, так что тебе не придется терпеть будущую тещу дольше, чем мне — твоих родителей.

— А что потом? — Зимовский едва удерживался от того, чтобы не повысить голос.

— Потом? — задумалась я. — Потом Элензинья поможет ей устроиться в Сан-Паулу, там, где раньше был Розейрал, и ты сможешь забыть все это, как страшный сон.

— Кристина! — Антон раздраженно хлопнул себя по бокам. — Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит билет до твоей Родины?

— Ты же сказал, для нас — не так уж и дорого. Подарки гостей все покроют, — я сделала абсолютно невинный вид. — Антон, я не хочу ссориться с тобой накануне свадьбы. Просто пойми, если оставить мою маму там, откуда я ушла, ее смерть будет ужасной! Я не хочу, чтобы это произошло по моей вине!

Антон шумно выдохнул, успокаиваясь и, очевидно, проглатывая порцию колкостей, и, приобняв меня, уже хотел сказать что-то более приятное, но тут его взгляд упал на часы.

— Блин! Опаздываю! Ты точно не поедешь сейчас? Если не тратить время на завтрак, еще успеешь.

— Антон!

— Понял! — примирительно бросил он, но, выходя, вдруг обо что-то споткнулся. — Кто тут тапки свои разбрасывает?!

Он брезгливо пнул ногой оранжевый пляжный шлепанец явно не моего, и не своего размера.

Я со стоном откинулась на подушку.

«Значит, и впрямь не сон!»

Слушая, как Антон, что-то недовольно бурча себе под нос, удаляется из комнаты, а затем гремит посудой на кухне так, словно решил выместить всю злобу на ней, решила, что возвращаться в постель нет никакого желания. Головная боль отступила, слабость тоже потихоньку уступала позиции, так что я решила в кои-то веке встретить Элензинью не лежа в постели. Ко всему прочему, если задуманное удастся, меньше всего мне хотелось предстать перед мамой в неподобающем виде.

Но моя Единственная вновь опередила мой зов, появившись, стоило только Антону выйти, и едва не повалилась на кровать, как только полностью обрела осязаемость.

— Фух! Я думала, он никогда не выйдет отсюда! — протараторила она севшим от читающегося в глазах испуга голосом. — Как ты?

— Уже лучше, — я подала девушке руку и помогла сесть на кровать прежде, чем грохот опрокинувшихся опор и отборный мат на всю квартиру привлекли бы внимание Антона. — «Он» еще на кухне. Так что тише.

Элензинья, уже уверенно сидя на кровати, отмахнулась, жалобно, сверху вниз, глядя на свой тапок, ранее отброшенный Зимовским на другой конец комнаты. Я не нашла ничего лучше, как, сделав несколько шагов, пнуть его в сторону своего Солнышка, одновременно недоумевая, как нечто астральное может потерять что-то из своего наряда.

— Что со мной было? — поинтересовалась я прежде, чем она успеет свести разговор в шутку.

— Попала в информационный поток, — ответила она, надевая тапок. — В астральном плане желание равно действию. Задавая вопрос, даже мысленно, краем сознания, тут же получаешь ответ. Чаще всего куда более подробный, чем нужно. Я еле успела тебя вытащить до того, как это начало влиять на физическое тело.

— Так значит, это правда, — окончательно убедилась я. — Моя мать мертва.

— Две тысячи десятый год на дворе, — фыркнула Элензинья, впервые за время визита взглянув на меня. — Столько не живут!

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! — мне было не до шуток.

— Свой кирпич… — вздохнула девушка. — Можно внести изменения в реальность, но никогда не знаешь, к чему они приведут, и какие будут последствия. Есть вещи, которые должны происходить.

— Ты говорила, что пришла для того, чтобы у истории был другой конец! — не сдержавшись, выкрикнула я, чем привлекла внимание Антона.

До этого звенящий ключами где-то в прихожей, через несколько секунд он был уже на пороге спальни.

— Для тебя он и будет другим. За других ни я, ни, тем более, ты не в ответе.

«„Молодец“! В ботинках через всю квартиру! Вечером сам ковер отдраивать будет!» — эта мысль казалась сейчас такой нелепой, что я не понимала, как она вообще проникла в разум в столь напряженный момент.

Обеспокоенный Зимовский, увидев Элензинью, лишь хмыкнул: «Понятно. Опять здесь это чучело» — и поняв, что происходящее здесь — в порядке вещей, вышел. Элензинья же, оглянувшись на его голос, явно проглотила несколько фраз в стиле: «Сам ты чучело» — и вновь вопросительно посмотрела на меня.

— Ты должна ее оттуда вытащить, — тихо, но уверенно произнесла я, садясь с ней рядом.

Элензинья, вздохнув, повернула голову и положила руку мне на плечо, заставляя меня вздрогнуть от холода.

— Ты хорошо подумала? — спросила она с искренним удивлением. — Это же не в другой город переехать, и даже не в другую страну. Это во всех смыслах иной мир. Совершенно иной.

— Я не собираюсь ставить с ног на голову судьбу и провидение, — произнесла я, убирая ее ладонь со своего плеча и зажимая в своей, чтобы хоть как-то убрать этот мерзкий холод. — И плевать я хотела на Рафаэла с Сереной и даже на бабушку с тетей Агнесс. Но речь идет о моей матери, и я не могу позволить ей совершить эту ошибку.

— Кристюш… — Эл замерла, точно насыщаясь теплом моих рук.

— Даже если она не проживет дольше положенного, — я с трудом, но все же осознавала такую возможность, — я хочу, чтобы она увидела, что со мной все в порядке: я здорова и счастлива. Бросить ей свое счастье в лицо, если так тебе будет легче понять.

«А ведь правда, должна же я кому-то доказать, что могу быть счастлива и без ее подсказок?» — кольнула меня ехидная мысль.

— Ты же изменила мою судьбу, наконец? — привела я, как казалось, неоспоримый аргумент.

— Ты была готова принять меня, — Эл, чья ладонь как-то незаметно для нас обеих выскользнула из моей, опустила глаза. — Выслушать, поверить. И то не сразу. Думаешь, почему я не появилась перед тобой двадцатилетней, до того, как ты сделала залог? Ведь уже знала, чем все это кончится.

— А это у тебя надо спросить, — фыркнула я. Я сама не раз задавалась этим вопросом. В том возрасте я бы еще легче увлеклась таким, как Антон. Да и его привлекают молоденькие.

— А ты была не готова. Не стала бы слушать. Да и не поверила бы, хоть бы я об стенку расшиблась. Тащить человека насильно чревато, с большой вероятностью, потерей «кукушки». Не в пути так по прибытию. Причем у того, кого тащишь. А твоей маме я к тому же не нравлюсь.

— Я слишком хорошо тебя знаю, моя дорогая, — я сделала все, чтобы моя Единственная услышала в моем голосе знакомые ей до оскомины нотки. — И сейчас ты просто ищешь предлог. Конечно! К моей матери у тебя нет ни грамма человеческого сочувствия…

Та вздохнула и, не найдя ничего лучше, почесала нос, что еще больше убедило меня: что бы она сейчас ни сказала, а я права.

— Когда хочешь, ты всегда находишь способ, — решила я «добить» девчушку, чтобы не забывала: она моей судьбе тоже не хозяйка, — и время. А с «кукушкой» я уж сама разберусь.

Элензинья вздохнула и, наконец, виновато опустила голову. Сдалась, боясь обидеть и оттолкнуть меня.

— Ну, хорошо, — она чуть ли не всхлипнула. — Но учти: я могу перетащить человека из одного мира в другой, могу заставить принять сиюминутное решение, играя на невнимательности, усталости или подавляемых желаниях. Могу даже выстроить цепь «случайных» событий. Но переделать человека — никогда. И хоть и прихожу по первому зову, не могу полностью отнять у человека право выбора.

— Иными словами, за будущее ты не в ответе, — прервала я затянувшийся монолог.

Элензинья, сглотнув, кивнула, пристально посмотрев на меня. В ее взгляде по-прежнему читалась непонятная надежда, что я пойду на попятный, и что-то сродни страху.

«Глупая моя девочка! Что плохого может случиться? Мама всегда считала мою любовь к Рафаэлу болезненной одержимостью до того, как я потратила на него слишком много времени, чтобы сдаться. Она просто хотела для нас обеих хорошей жизни. И не будет чинить препятствий, когда поймет, что здесь я обрела не только это, но и нечто большее!» — подумала я, но произносить вслух не стала. У Элензиньи не должно быть шансов отговорить меня.

— Я все это понимаю, — вместо этого сказала я. — Но ты не имеешь право требовать от меня, чтобы, как ты выражаешься, я «жила твоими мозгами». У меня свои на месте.

— Надеюсь, — прошептала мое Солнце, тяжело и медленно, всем своим видом демонстрируя, насколько ей не по нраву моя затея, поднялась с кровати. Сжала зубы, желая покончить с этим как можно скорее.

— Подожди, — я прекрасно осознавала, что довела ее до такого состояния, что она появится с моей мамой через несколько секунд и, не говоря ни слова, исчезнет. — Дай мне время хотя бы привести себя в порядок!

— Пятнадцать минут тебе хватит? — спросила она. — Тебе еще на работу. Я не хочу спасать тебя еще и от увольнения.

И не успела я даже осознать своего машинального кивка, юная ведьма исчезла.

— Отпусти меня, чучело! Что здесь происходит?! — услышала я ровно по истечению этого срока и, вздрогнув при звуке знакомого голоса, обернулась.

Буквально в нескольких шагах от меня стояла мама.

— Кристина?! — воскликнула она с каким-то лихорадочно-болезненным огоньком в глазах, как те, что видя перед собой мираж, прекрасно это осознают, и так и не двинулась с места.