Единственная (гет)

Еще не ночь, но уже вечер. Ужин окончен, распоряжения прислуге по поводу завтрашнего завтрака (да, нелепо как-то выходит) розданы, а значит, до утра меня никто не станет беспокоить и можно, никого не опасаясь, вести дневник. Ну, или заняться чем-то более интересным — время покажет. Возможно, сегодня меня снова навестит моя единственная.

Я прекрасно помню тот день, когда она впервые появилась в моей жизни. День, когда мне впервые за несколько лет стало так больно на душе, что это невозможно выразить словами.

Тогда Рафаэл, поймав меня у входа в мою комнату, сказал, что днем ранее напрасно дал мне надежду, подарив столь страстный поцелуй. Сказал, это была блажь, попытка убежать, и что на самом деле он любит Серену. И не просто любит, а готов сделать ей предложение! Я, как всегда, улыбнувшись, пожелала ему счастья и подождала, пока он уйдет. Он не должен видеть моих слез.

Рафаэл скрылся из виду, а я влетела в комнату, едва не выбив плечом дверь. Зарыдав, бросилась к шкафу. Швырнув на кровать чемодан, стала бросать туда свои скромные пожитки.

Я ревела. Ревела, потому что сердце, которое, как казалось раньше, давно окаменело в ожидании невозможного, разрывалось от боли.

«Уехать! Убежать! Далеко!», — кричал изнеможенный разум.

«Я устала бороться…» — подняла белый флаг заложенная дьяволу душа.

Я уже велела своему водителю Ивану приготовить машину, так, что еще бы чуть-чуть, и меня бы не было в городе. Но кто-то проболтался маме, и она тут же примчалась останавливать меня.

Я люблю свою мать: до некоторых пор она была единственным мне близким человеком, но после того разговора я поняла: ей не так уж и важно мое счастье. Ей важно богатство, которое я могу получить, завоевав Рафаэла. Увы, не более того. Мы с ней долго разговаривали «по душам», но она не пыталась образумить меня, а просто шантажировала тем, что, если я уеду, всплывут драгоценности и моя причастность к убийству кузины. С фактами я спорить не могла, а потому пришлось согласиться остаться. Полностью удовлетворенная решением, мать ушла.

Я осталась одна с тяжелым камнем где-то внутри и продолжала рыдать, чтобы хоть так получить вожделенное облегчение. И тут я услышала позади себя вкрадчивый голос, что-то сказавший мне.

Посмотрев в ту сторону, откуда он доносился, я увидела ее. На вид не более тринадцати, невысокий рост, пшеничного цвета волосы до плеч, карие глаза и странная одежда. Я помню, одета она была в зеленовато-серые брюки с розовым номером с левой стороны и, кажется, с оттенками розового водолазку. Такое у нас не носят. И еще, в руках у нее было нечто странное, какие-то железки.

«Откуда она здесь?!» — подумала я и хотела было уже позвать служанку, но потом поняла, что не хочу, чтобы кто-либо видел меня в подобном состоянии и потом распускал по городу всевозможные слухи.

По щекам продолжали течь слезы, оставляя за собой серые дорожки от растекшейся туши. Она подошла, опираясь на два железных крюка, оканчивающихся платформой с четырьмя ответвлениями, едва отрывая ноги от пола. Девчонка повторила еще более тихо те же слова, что и в первый раз. Ничего не поняв, я продолжала сидеть неподвижно, точно не замечая ее.

Видимо, именно тогда она поняла, что я не понимаю сказанных слов. Уже молча она взялась одной рукой за спинку кровати, прикоснувшись ладонью второй руки моей правой щеки.

— Все хорошо, — тихо сказала она, стерев мою слезу. — Нет…

В начале я едва могла разобрать, что она говорит. Как оказалось, моя новая знакомая почти не владеет португальским, зная только несколько фраз, и то больше по написанию, поэтому сильно коверкала слова. Из сбивчивых объяснений я поняла, что ее имя — Элензинья. Этому на вид ребенку, как ни странно, скоро исполнится девятнадцать. Живет Элензинья в Москве и на протяжении вот уже двух лет старается учить португальский, но больших успехов в этом не добилась. Говорила еще что-то про книгу, родственную душу, о каком-то мальчишке по имени Тере и про будущее. Значение этих слов я смогла понять несколько позже, когда Солнце, как я привыкла ее называть, с моей помощью научилась более или менее внятно формулировать свои мысли.

Время идет медленно. Я устала и уже начинаю засыпать. Нет. Сегодня она уже не придет — ждать бесполезно: какой нормальный человек будет наведываться в гости по ночам?

— Вряд ли меня можно отнести к нормальным, — тихий голос в другой части комнаты и грустная улыбка на мягко очерченном светом ночника лице. — Ждала? — робкий вопрос, почти каждый раз срывающийся с ее губ, и взгляд полный надежды.

— Уже нет, — отвечаю я, захлопывая дневник. — Ты поздно сегодня…

— Прости, — вздох глубокий, словно в комнате вдруг стало мало кислорода. — Не могла прийти раньше… Но… Я все же пришла, — улыбка озарила ее по-детски невинное лицо.

Моя милая… единственная моя подруга. Моя родственная душа, как любит говорить в таких случаях бабушка. Я даже не знаю, откуда взялась эта еще по-детски наивная, невинная девушка. Чем-то отдаленным она напоминала Серену, но еще больше — меня саму. Казалось, она читала мои мысли, точно по книге, угадывая малейший оттенок моего настроения, и тем самым часто снимала с души самый тяжелый груз. Примечательно то, что она почти не называла меня Кристиной, чаще: Кристюша, Кристюшка, Крися. Совершенно не стеснялась пропасти возраста и времени, разделяющего нас.

— Ты плакала? — внезапно озарила меня идея. — Плакала?

— Что? — Солнце склоняет голову. — Кристюш, помедленнее.

«Понятно», — я вырываю из дневника листок и повторяю вопрос в письменном виде.

Ее глаза с любопытством следят за моей рукой, выводящей букву за буквой. Прочитав, она лишь еще раз глубоко вздохнув отворачивается, и молча кивает головой.

— Что случилось?! — спрашиваю я и чувствую, что мой голос становится далек от шепота.

Она прикладывает палец к губам. Она всегда так делает, когда хочет сказать «тихо».

Я повторяю свой вопрос тише.

— Мама, — отвечает она и надолго замолкает, задумавшись, — вчера зашла и увидела, что меня нет…

— И?

— И я не хочу об этом говорить, Кристюшка, — она передернула плечиками, — Объяснить, что происходит между мной и моей мамой, ни одного словарного запаса не хватит. Во всяком случае, приличного.

— И все же? — напираю я. Мне не нравится, что она позволяет кому-то думать за нее.

— Vai de fuder! — вдруг срывается с ее губ достаточно грубое выражение, заставив меня оцепенеть на мгновение.

— Я?! — возмущению моему не было предела. — Это ты мне говоришь?!

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом прыснула со смеху:

— Кристинка, конечно нет!.. Я сказала: отношения с моей матерью «написаны только в неприличном словаре», — очевидно, Солнце не могла выразить накал отношений в семье по-другому, — а единственная фраза, которую я знаю...

— Девочка моя, — я тоже засмеялась, — ты смотри, не скажи это кому-нибудь другому…

— Кстати, о других… — Эл продолжала смеяться. — Ты мне говорила… обещала… что пригласишь меня на праздник… ну, тот…

Я не знала, как поступить. Праздник обернется большим скандалом, к этому я приложу все усилия, и мне бы не хотелось вмешивать в это все мое драгоценное Солнышко. Но вот она смотрит на меня, и я готова выполнить любое ее желание, только чтобы вызвать ее улыбку.

— Хорошо.

— Кристюха!! — она кинулась на меня всем своим весом, продолжая хохотать. — Я тебя люблю!!! Люблю! Люблю! Ну, просто очень.

Похоже, другого слова она не знала. По ее хитроватой улыбке я поняла, она что-то знает, но молчит.

Упал ее тяжелый костыль, наделав много шума, и в комнату тут же ворвался Рафаэл. Я испугалась, что он увидит Элензинью. Но девчонки и след простыл.

Пару дней спустя. Все это время я раздумывала, прикидывала возможные варианты, но, как не раз советовала мама, пошла от противного.

Был день праздника, и уже рано утром чувствовалась нагнетающаяся суета: туда-сюда мельтешила прислуга, я через двадцать минут должна была выйти из дома, чтобы пригласить повара — в общем, Рафаэлу было не до разговоров, чем я и воспользовалась.

— Рафаэл, — спросила я прямо за завтраком, — можно попросить тебя об одолжении?

— Конечно, — ответил он, заканчивая трапезу и спешно собираясь куда-то уходить.

— Могу я пригласить на праздник свою подругу?

— У тебя есть друзья, о которых я не знаю? — он был явно удивлен моей просьбой.

— Есть. Но ты так и не ответил... — я смотрю на него с надеждой на отказ: не хочу впутывать Солнце в наши с матерью интриги. — Конечно, это твой праздник...

— Приглашай кого хочешь, Кристина, — вопреки моим ожиданиям, согласился хозяин дома. — я готов поделиться своей радостью со всем миром!

— Спасибо,Рафаэл, — холодно благодарю я его.

Мысль соврать Эл, сказав, что он не разрешил, на секунду возникла в моей голове, но, вспомнив как она радовалась буквально вчера, быстро отбросила идею о вранье. Нет, между нами и так слишком много различий — жестоко разочаровывать невинного ребенка, мою единственную. И решив про себя, что Солнце будет на этом празднике, я постаралась успокоиться.

День, наполненный пустыми хлопотами по контролю организации моей большой интриги, пролетел незаметно, точно пуля, свистнувшая у виска; на улицах начали загораться фонари.

Наступило время праздника. Я надеялась, что Элензинья все-таки не придет: не сможет или побоится языковых барьеров, этикета, — но нет. В этот раз она появилась, как и положено людям, через дверь, но тогда, когда все остальные гости уже собрались, и можно сказать, мне повезло, что дверь открыла я, а не основная прислуга, потому что..

Увидев ее, я хлопнула себя по лбу, и поняла: мой план посрамить Серену под большой угрозой: на Солнце был белый пиджак с черными пуговицами, под ним — до безобразия напоминающая нижнее белье кофта на бретельках и — апофеоз — брюки из грубой темно-синей ткани. (джинсы). На ногах — ни намека на каблук.

— Да... Ты вообще-то пришла на праздник, — шепнула я, косясь на остальных собравшихся гостей.

— Это самое нарядное, — пожала она плечами, как будто так и надо.

И в этот момент мной завладел не просто стыд, а какая-то паника. Я нервически переводила взгляд с Элензиньи на оставшихся чуть позади остальных приглашенных и обратно, не зная, что и делать с внешностью подруги, разительно отличавшейся от всех остальных. Первой мыслью, разумеется, было переодеть ее во что-то более приемлемое, но потом я поняла: не во что. Моя девочка настолько миниатюрна, что любое платье, даже сохранившееся с самой ранней моей юности (Лет с 13-14), будет висеть на ней мешком. Я уж молчу об обуви. Оценка ситуации заняла у меня пару секунд. Наконец, я остановилась на мысли что «попытка — не пытка», и хоть что-нибудь, но можно будет подобрать, уже хотела незаметно провести Солнце в мою комнату, но тут к нам подошла бабушка.

— Здравствуйте, сеньора! Как поживаете? — улыбнулась Солнце.

— Здравствуйте, — как всегда с почтением ответила бабушка, хотя во взгляде ее читалось, как минимум, удивление внешним видом девушки

— Бабушка, это моя подруга, — произнесла я, чтобы как-то сгладить негативное впечатление от внешности Эл и попытаться объяснить эту странность. — Она приехала издалека... К тому же, как видишь, не совсем физически здорова...Поэтому... — я развела руками.

Бабуля хотела было сказать что-то укоризненное или, наоборот, утешающее, но в толпе собравшихся раздался завороженный полушепот: «Она спускается» — и она обратила свой взор в сторону лестницы.

Началось! Я посмотрела на лестницу, откуда спускалась Серена. В платье по фасону точь-в-точь, как у Луны, и с точно такой же прической, как у нее. Я лишь слегка улыбнулась, в принципе мне наплевать на них всех... Вот только мама... Она...

«Черт! Отбросить эти мысли, а то опять захочется собрать чемодан, или что похуже.»

Я внимательно следила за каждым шагом этой дурехи по лестнице... А та неловко вышагивала на высоких каблуках. Когда девочка-дикарка была уже на последних ступенях, я отвлеклась на то, чтобы посмотреть реакцию Рафаэла, да и всех остальных. Но как раз в эту секунду зал оглушил грохот.

На мгновение повисла тишина, затем — надрывный плач средь начинающего разгораться смеха и криков возмущенной тети Агнесс в адрес дикарки.

Я оглянулась, и сердце мое упало куда-то вниз: около лестницы, там, откуда мгновение назад спускалась Серена, была Эл. Мое Солнце лежала на правом боку, поджав под себя запутавшиеся в опорах ноги. Она старалась вести себя подобающе возрасту и держаться, но ей, видимо,было очень больно и она не могла сдерживать крик.

— Солнышко! — не стесняясь никого, вскрикнула я, бросаясь к ней и аккуратно поднимая ее костыли, тем самым освобождая ноги. — Ты как? Тебе больно...

Она ответила что-то на своем языке. Я так поняла, она ушибла бедро и немного голову.

Вот говорила же мне интуиция, что не надо было ей тут появляться, но я не пошла на поводу у своих чувств. Я все еще держала ее за руку, хотя мое Солнышко хоть и морщась от боли, более менее твердо встала на ноги.

Люди же, отвлеченные этим падением вернулись к главной героине вечера, которая тоже уже стояла на ногах, и сконфуженно смотрела то на меня, то на Эл.

— Вот какое животное ее на каблуки поставило?! — взвыла девушка, тем самым, возможно, сама не осознавая, подлив «масла в огонь»

А дальше все было, как в тумане. Помню только довольное лицо моей матери, которая видела во всем только нашу победу!

Я стою возле окна,смотрю во двор. Рафаэл и новая Луна, не без помощи моей обожаемой бабушки, разумеется, помирились и спокойно идут рядом, наверное, опять в оранжерею. Вчерашнее представление наделало много шума, но не привело к нужным результатам... А, к чертям их всех!!!

Резко отворачиваюсь от окна. Единственное, что меня действительно огорчает, — это что вчера из-за этой дикарки пострадала Эл. Надеюсь, с ней все хорошо. Я машинально посмотрела в ту часть комнаты, где она обычно появлялась и грустно улыбнулась, вспомнив ее лицо и улыбку.

Тут в дверь постучались, с моего лица тут же сползла улыбка, я выпрямилась и, придав себе самое надменное выражение, сказала:

— Войдите.

— Кристина, мне надо с тобой серьезно поговорить, — в комнату вошла бабушка, и лицо ее выражало полную готовность к воспитательному процессу.

— Бабушка! — я натянула на лицо свою парадную улыбку, "маску ангела", которая десятилетия обманывала всех, с кем я общалась, и бросилась в ее объятия. — Какой приятный сюрприз!

— Кристина, — дона Аделаиде отстранила меня, — признайся, это ты все подстроила, на празднике?

— Бабушка, — произнесла я, растягивая первый слог, — как ты могла такое подумать? Я наоборот делала все, чтобы праздник удался.

— Не лги, Кристина! Ты же была с Сереной на всех примерках. Неужели ты не видела платье?

— Нет, не видела, — состроила я невинные глаза, — она хотела сделать сюрприз...

— А прическа? — кажется, эта сентиментальная старуха начала обо всем догадываться.

— Я оставила ее наедине с парикмахером, — пожала я плечами. — Ты совсем меня не любишь!

— Ты моя внучка, и я люблю тебя, но мне больно, больно видеть, что у тебя такое холодное сердце, — покачала головой бабушка, — Луна была совершенно другой... Нежной, открытой.

В моих глазах вспыхнули искры боли, готовые перерасти в огни ярости.

"Кристина, никому не нужна... Даже после смерти Луна остается на первом месте."

Я не знала, что еще сказать внезапной гостье: как убедить, обмануть, извернутся:

"О Боже, как же я от этого устала!" — взмолилась я про себя в то время, как дона Аделаида продолжала меня отчитывать.

— Ты никогда не была доброй, даже ребенком, — донеслось до меня сквозь поволоку мыслей.

— Нет, это неправда! — зазвучавший звонкий голос в дальнем углу комнаты, заставил меня очнуться.

Я повернулась и увидела мое Солнце, гордо стоящую возле двери.

— Это неправда! — повторила она.

— Что? — бабушка с удивлением посмотрела на появившуюся из ниоткуда девушку.

— Да, неправда! — ответила Эл. — Точнее... Это ВЫ сделали ее такой! Вы постоянно сравнивали их с Луной! Младшая внучка всегда была для Вас ангелом, а Кристина... — Эл запнулась, истощив свой словарный запас, подошла и обняла меня. Так крепко, как могли позволить ее руки.

Я стояла не в состоянии что-либо сказать, не столько потому, что не знала, как объяснить бабушке появление Эл в моей комнате, сколько просто находясь в своеобразном шоке.

«За меня заступались?! Меня защищали?! Я уже не помню, чтобы кто-нибудь меня защищал...» — тепло, идущее от рук моей девочки, казалось, начало разливаться по всему телу, добираясь до самого сердца. Бабушка все так же смотрела на нас расширенными от удивления глазами

— Бабушка, это моя подруга, — только и смогла произнести я, — она была на празднике. Помнишь?

— Я видела ее на празднике... — ответила бабушка. — Вы слишком много себе позволяете, сеньорита, — сделала она замечание Эл.

Я почувствовала, как руки Солнышка еще крепче обхватили меня.

— Нет, это вы, — упрямо сказала она, — Вы несправедливы!

— Кристина и тебе заморочила голову? — с сожалением выдохнула бабушка.

Эл вопросительно посмотрела на меня. Сначала я думала: она пытается понять, заморочила я ей голову или нет, — но потом стало ясно, что она просто не поняла вопроса.

— Извини, бабушка, но Элензинья плохо знает португальский, — объяснила я. — И, если мы закончили разговор, прошу, покинь мою комнату.

Бабушка развернулась и ушла, но проблемы на этом не кончились: в дверях пожилая женщина столкнулась с Рафаэлом, который незамедлительно вошел в комнату.

— Кристина, что случилось, я слышал крики... — попытался он проявить участие

Эл еще крепче вцепилась в меня и посмотрела на Рафаэла глазами, полными слез.

— Я не хочу, чтобы Кристина плакала... — сказала она, за неимением другой фразы в своем лексиконе, — а ее все только и делают, что бьют словами.

«Бьют словами» — как точно подмечено! Ибо часто слова причиняют мне куда большую боль, чем мог бы причинить самый сильный удар. Правда еще больнее меня бьют фальшивым пониманием, хотя на самом деле не способны представить и одной тысячной того.

Рафаэл смотрел то на меня, то на вцепившуюся в меня Эл.

— Так, что тут происходит? — повторил он.

— Ничего особенного, просто бабушка нашла на кого свалить все беды за неудачную шутку твоей невесты, — зло ответила я.

— Кристюш, ну, что ты оправдываешься? — мое настроение мгновенно передалось Эл. — Тебя пытаются унизить, а ты терпишь...

Он смотрел на Солнце, казалось, силясь понять, кто она и откуда, и почему позволяет говорить себе то, что говорит:

— Сеньорита, Вы не считаете, что лезете не в свои дела?- наконец, выговорил он.

Тут я не выдержала: пусть Рафаэл нападает на меня вместе со всей моей сумасшедшей семейкой, но трогать мою девочку я не позволю.

— Вот не надо, Рафаэл, — произнесла я в совершенно несвойственной мне манере, — эта девочка смелее и честнее всех вас вместе взятых; она лишь пытается сделать то, что никто из вас не захотел сделать: понять и защитить меня.

— Защитить, Кристина? — Рафаэл, кажется, был удивлен. — От кого? Здесь тебя любят и ценят: ты много сделала для нас...

Я вздохнула и больше не прислушивалась к его словам. Я люблю Рафаэла, люблю, и поэтому не могу перечить, но я знаю, что в этом доме любят не меня, а всего лишь мою маску, под которой я скрываюсь, чтобы защитить свой внутренний мир от разрушения. Уважают благородство, обходительность, покорность, с которой внешне я принимаю все решения Рафаэла и Фелиппе, своего племянника. Ценят вечно сияющую на моих губах доброжелательную улыбку, совершенно не замечая ее натянутости и фальшивости. А я так устала улыбаться...

— Ценят — да, — внезапно снова вступила в разговор Элензинья, — но вот... любовь... Да, Вы всегда (Эл подчеркнула голосом «o senhor», хотя раньше предпочитала менее формальное «você») считали Кристину другом, таким же, как доктора Эдуардо... Просто другом, хотя, возможно, и близким. И Вас можно понять. Но зачем Вы тогда дали ей надежду?! — с каждым новым словом голос моей девочки становился все уверенней, громче, надрывистей. — Водили в клуб, поцеловали и едва не... Проклятье!

Рафэл смотрел на девушку, все меньше понимая причину ее слов и обвинений в свой адрес. Он был поражен ее смелостью.

— Вы хотели убежать от того, что считали сумасшествием, от любви к Серене, — тем временем, невзирая ни на что, продолжала Элензинья. — Но на деле Вы, сеньор, просто вытерли ноги о Крис... Кристину!

Хозяин дома казался озадаченным, я же просто не могла поверить в то, что слышала. Странное чувство, что тебя понимают и принимают такой, какая ты есть, чувство защищенности, (и пусть эта защита шла всего лишь от девятнадцатилетней девушки, едва стоящей на ногах и мало знающей жизнь) обожгло мое сердце.

— Ну, это уже слишком... — не выдержал мужчина. — Убирайтесь из МОЕГО дома!

— Знаете что, я пришла к Кристине. И не вам меня выгонять!!! — не испугалось, давая отпор Рафаэлу, мое "чудо" — Идите вы... — я уже хотела остановить Солнце, подозревая, что она собиралась воспользоваться единственной фразой из неприличного словаря на португальском, которую знает, но не успела, подать и знака, как она уже выпалила: — Целуйтесь со своей Сереной!

Рафаэл весь побагровел и сделал шаг навстречу Элензинье, но я загородила ее собой:

— Только тронь ее! — угрожающе прошипела я. — Посмотрим, что скажет твоя Серена, да и все остальные, когда узнают, что ты поднял руку на беззащитного, — я посмотрела на Эл, прося прощения. — Инвалида.

— Это угроза, Кристина?! — зло посмотрел он на меня.

— Предупреждение, пока просто предупреждение, — еще тише ответила я.

Предмет моего воздыхания еще раз взглянул на Эл, потом на меня и, резко развернувшись, вышел, громко хлопнув дверью. Я устало опустилась на кровать, Элензинья молча стояла рядом.

— Прости, — вдруг услышала я жалобный, почти плачущий, голос Солнца. Я непонимающе посмотрела на нее.

-Прости, — продолжала она, — Из-за меня у тебя могут быть большие неприятности, но, понимаешь, я не могла молчать.

Я взяла ее за руку, и легко потянув, посадила ее рядом с собой. Она сидела с опущенной головой, тихо всхлипывая. Я притянула ее к себе так, чтобы ее голова оказалась у меня на плече.

— Глупая, какая же ты глупая, — тихо нашептывала я, — Спасибо тебе, Солнце мое, спасибо.

Девушка замерла, перестав всхлипывать.

— За что?

— Как это за что? — улыбнулась я, — За то, что защищаешь; за то, что рядом. Знаешь, ведь они в чем-то правы: я делала, делаю и, наверное, сделаю еще много плохих вещей, но это не из-за того, что мне это нравится... Просто... Просто, — я не знала, как признаться ей в той ошибке, за которую теперь расплачиваюсь, за которую попала в плен к собственной матери.

Эл отстранилась от меня и подняла на меня свои грустные глаза. Она спокойно приложила палец к моим губам и покачала головой:

— Не надо, молчи. Все хорошо, — и улыбнулась, хотя дорожки от слез еще сверкали на ее щеках.

От наплыва нежности к ней я не знала, что делать: ни к одному живому существу во всей Вселенной я никогда не испытывала подобного чувства. Мне так хотелось провести своими губами по ее щекам, стереть следы слез, потом перейти к ее губам, но я понимала: это желание словно защитная реакция на искренность, — и вместо этого лишь сильней обняла ее:

— Спасибо тебе, спасибо, — шептала я одну и ту же фразу.

— Не благодари, — ответила мое Солнце, — я знаю, ты любишь Рафаэла.... И, после смерти Луны, ты... даже мечтала занять ее место... Тебе, наверняка, было больно слышать мои слова.

Солнце.... Она еще и извиняется за то, что невольно причинила мне боль... Кажется, она не перестает думать обо мне ни на секунду, чтобы ненароком не огорчить. Но ее слова о моей кузине и о том, что меня что-то связывает с Рафаэлом, кроме того обманчивого поцелуя, заставили меня насторожиться: я никогда не затрагивала этой темы в наших разговорах, хотя общались мы уже довольно-таки продолжительное время.

«Как она могла узнать об этом?!» — кольнуло меня подозрение.

— Откуда ты все знаешь? — удивилась я. — Я ни разу тебе этого не рассказывала...

— Вижу, — ответила она почти беззвучно. — Но, впрочем, это не так уж и важно... Главное я здесь, с тобой!

Мне было приятно услышать вторую часть фразы, но первая не давала мне покоя. Я думала, что этот человечек полностью открыт передо мной, ровно так же, как я раскрылась перед ней, и ощущение недомолвки обдавало неприятным холодом, позволяя закрасться в мое сердце подозрению, отталкивало.

— Тебе не стыдно мне врать? — по ее опущенным глазам, я убедилась, что девочка что-то скрывает, и внезапно проснувшаяся циничность приказывала мне узнать, что.

— Кристюш, я боюсь... — в голосе ее послышалось волнение. — Боюсь сказать правду...

«Опять отговорка!!! Неужели она меня использует?! — от одной этой мысли появилось ощущение вонзенного в спину ножа. — Нет! Не может быть! Не верю!... Или... не хочу верить?»

— Мне ты можешь говорить все, — твердо уверила я, давая ей шанс развеять мои опасения. — НУ?

Эл отстранилась от меня и долго молчала. Вряд ли она придумывала себе легенду: это делается задолго до того, как провернуть аферу (уж я-то знаю), — притворяться она тоже не умела. Значит, просто подбирала слова. Я в ожидании испытывающе смотрела на нее.

— Ну... — наконец, начала подруга, и у нее было такое лицо, точно она натворила что-то нехорошее. — Понимаешь, я ведьма. Из будущего.

-Ты кто? Откуда? — Я смотрела на Элензинью с немым вопросом, кто из нас сумасшедший: она или я, — Это шутка такая? Или ты издеваешься?!

— Нет... — мое солнце покачала головой, и на ее лице отразилось чувство душевной боли. — Я говорю правду. Посмотри на меня! Как я одета, как разговариваю...

Она посмотрела на меня своими невинными глазами, в которых стояли слезы. Она боялась, что я ее оттолкну, я чувствовала это.

— Я из будущего, правда, из будущего... Но не бойся. Ты... Ты самое дорогое, что у меня есть.

Я отвернулась не в силах видеть ее слез. Действительно, с ней связано слишком много непонятного, не говоря уж о странном. Поверить ей было сложно, но какой у меня выбор? Оттолкнуть и потерять ее, или просто попытаться поверить пусть даже и в невозможное.

— Хорошо, допустим это так, — холодней, чем хотелось бы сказала я, — Но зачем тебе это? И откуда тебе все известно?

— Что "это"? — не поняла Эл. — Я... Я просто люблю тебя.

Она запнулась, не находя нужных слов, чтобы выразить легко читающуюся в глазах обиду. Но все это было уходом от темы: она так и не дала ответа на главный вопрос: откуда все-таки она обо всем знает.

— Ну, понимаешь, там откуда я, есть книга и сериал, которые о вас, о тебе, — скороговоркой сказала она.

— То есть? — я мотнула головой, совершенно ничего не понимая.

— Помнишь мальчишку — Тере, он приходил к Серене, — начала Эл издалека. — Он вырастет, выучится и через 15 лет напишет книгу под названием "Alma gemea", а годами позже, уже в 2006 по книге снимут одноименный сериал: фильм, разделенный на 150 равных частей. Он будет переведен на основные языки мира, в том числе, на русский. И я просто смотрю его... второй раз. — Эл усмехнулась и обняла меня

-Тере,- я старалась вспомнить про этого мальчика, но какой уж, — Значит, ты следишь за нашими жизнями как за птичками в клетке?

— Не совсем... — ответила мое Солнце. — Другие следят... А я... Я проживаю каждый момент с тобой. Еще тогда, в первый раз, я не могла выносить твоих слез. А теперь, когда у меня есть сила, я пришла, чтобы быть с тобой рядом... И... — тут Эл запнулась

— И... «что»?

— и... — Эл с трудом выдавливала из себя португальские слова, по глазам было видно — ей тяжело: — Я хочу, чтобы у этой истории был счастливый конец...

— Счастливый для кого? Как я понимаю, я в этом... сериале... далеко не положительный персонаж...

Эл, не говоря ни слова исчезла.

"Сбежала!!! — ярость ударила в виски. — Ну, вот и вся любовь..."

Но через некоторое время она вернулась, принеся с собой какое-то странное устройство, напоминающее книгу большого формата. Так же молча, она поставила его на кровать, открыла, подобно чемодану.

Это устройство, как оказалось,состояло из двух частей: небольшого экрана, прикрепленного к обратной стороне крышки и панели с расположенным на ней подобием печатной машинки. В любое другое время я бы обязательно поинтересовалось, что это такое, но в данный момент не имела никакого настроения этого делать.

— Для всех, — произнесла Элензинья, нарушая царившую в спальне тишину, — смотри. Это то, что случится...

Уставившись в экран этой странной штуки, я словно в чьих-то воспоминаниях видела этот дом, гостиную, маму, себя, Рафаэла и дикарку. Все мы держали бокалы. В моих, точней, в глазах той Кристины застыл страх, когда Рафаэл отпил из бокала. Следом пригубила напиток мама. Несколько секунд ничего не происходило, только звучала напряженная музыка, но тут... Мать странно искривилась, а через секунду упала на диван, страшно хрипя и силясь что-то сказать.

Я закрыла глаза и заткнула, уши чтобы только не слышать "своих" причитаний и криков...

Следующая картина была еще хуже:"я", словно безумная, бежала по коридору с фамильными драгоценностями на руках, и черная тень с хохотом гналась следом. Та женщина, что будет мной, забежала сюда, надела тиару, а затем... Огонь, всюду огонь..

.Я не выдержала и почти закричала:

— Все, хватит, перестань! Эл, останови это!

Та послушно нажала какую-то кнопку, и искаженное лицо, мое лицо, застыло на экране.

— Прости, прости, прости, — Элензинья прижала меня к себе. — Прости. Но ты сама этого хотела... Хотела правды...

— Это правда?! Правда?! Нет, я не могу поверить, так не должно быть! Мама она, она... — сбивчиво говорила я.

— Да, Кристина, — впервые не Кристюшка, не Крися, а это холодное "Кристина" с интонацией бабушки, — Правда. Вы хотели отравить Серену. Ты ее отговаривала, но... она добавила яд. Перепутала стаканы и... — Эл покорно замолчала. — А через несколько недель ты... Выстрел в Серену — попадание в Рафаэла... Дьявол, пришедший за долгом. Кристюш, я не хочу... Не хочу, чтобы это случилось.

Такой жесткий тон моего солнца чуть-чуть привел меня в чувство, я отстранилась от нее, и серьезно посмотрела ей в глаза:

— Я тоже этого не хочу, — снова мельком взглянув на экран, в "свое" же искаженное страхом лицо, — Не хочу так, но что мне делать?

— Не знаю... — ответила она, поникнув головой, — единственное, что приходит в голову — разорвать сделку. Я знаю, это прозвучит жестоко, но... постарайся отказаться от Рафаэла. Снят запрос — снята и плата за него.

-Ты права это сложно, и дело не только в моем желании... Мама, — я замолчала не зная, как продолжить.

Но у моей девочки, должно быть, превосходная память или логика, или еще что-то.

— "Мама" — фыркнула Элен. — Да... Ей нужны деньги? Вот пусть сама и разбирается.

-Попытка не пытка, но я должна знать все, — уже тверже сказала я, нажав на ту же кнопку,что и Эл, чтобы снова запустить "будущее", и уже не закрывала глаза.

Дьявол... Затем Рафаэл и Серена выбираются из дома. Он истекает кровью. А все стоят и смотрят! Смотрят, как на представление! Серена умирает рядом с Рафаэлом.

Все это промелькнуло перед моими глазами в одно мгновение. Дальше — темнота. Мне показалось, что это не может быть финалом, что что-то все же осталось, как я научилась говорить чуть позже «За кадром», вне поля моего зрения. Сложно было поверить, что это — конец.... Что после одного прекрасного дня не будет в этом мире ни меня, ни Рафаэла, ни даже этой дикарки Серены, а все остальные, весь этот мир, даже тетя Агнесс и бабушка будут жить.

Затем экран снова зажегся, и я увидела все реинкарнации Серены\Луны и Рафаэла. Их души, как ни странно и ни святотатственно может показаться, восходили от Адама и Евы, и, могу поспорить, на них это не закончится. Они еще не раз перевоплотятся. В том числе — в девочку и мальчика, встретившихся в Сан-Пауло в отдаленном пока 2006 году, что и стало концом не книги, но фильма.

— Ну, и? — улыбнулась Эл, когда запись замерла сама по себе: кончилась пленка.

Я обессилено упала на кровать.

— Может, развлечемся? — перевела тему она, видя, как я ошарашена увиденным.

— Каким образом?

— Пока мы тут занимаемся разведкой — Рафаэл в студии с портретом Луны разговаривает, — усмехнулась Эл. — А она возьмет и ответит.

— Это как? — я посмотрела на Элензинью, пытаясь определить наличие рассудка.

— А вот увидишь! — игриво заявила она.

Я несколько секунд смотрела на девушку, в глазах которой загорелись озорные чертята. Да, после того, что я узнала, мне, пожалуй, не помешает развеяться.

— Хорошо, пошли, только быстро, — улыбнулась я ей в ответ.

— Экскурс в пять минут, — задержала меня девушка, — должна же я тебе объяснить, что к чему!

"Объяснить так объяснить, — подумала я: если честно, совсем не представляя, как портрет может заговорить, — может, еще и передумаешь..."

Но передумывать мое Солнце явно не собиралась. Ловко управляя двигающейся по экрану белой стрелкой с помощью небольшой гладкой площадки и двух клавиш, находящихся чуть поодаль от основной клавиатуры, девушка щелкнула сначала на один значок, после чего запустился фрагмент фильма, где голос Луны был наиболее отчетливо слышен; затем — на другой, после чего на экране появилась какая-то таблица, где на черном, разделенном на клетки фоне отображались зигзагообразные линии. Еще ряд щелчков — и фраза, произнесенная ей в микрофон, зазвучала голосом моей покойной кузины.

— Теперь поняла, как? — улыбнулась она довольная собой.

— Да... В нашем времени о таком и мечтать невозможно, — оценила я. — Но, если мы хотим, чтобы розыгрыш удался, надо поспешить...

Эл согласно кивнула и мы отправились осуществлять свой «коварный» план.

Когда мы подошли к студии, оттуда доносился голос Рафаэла:

"Луна, я не хочу, не хочу обмануть эту девушку" — исповедовался он заплетающимся языком портрету любимой, — " Я должен быть уверен, понимаешь, уверен. Что же мне делать?"

— В каком он там состоянии? — осведомилась я, пока Солнце настраивала микрофон и запускала сбившуюся во время транспортировки машины программу.

— "Он уехал прочь на газонокосилке, перед этим выпив четыре бутылки" — шепотом пропела Эл.

Я тихо хихикнула, представив Рафаэла "уехавшим на газонокосилке с четырьмя пустыми бутылками".

И откуда у Эл такой лексикон?

— Готово, — тем временем сообщила она, — Вперед!

— А его не заберут в клинику? — обеспокоилась я: все-таки слышать голоса умерших — первый признак сумасшествия.

— Не-е-е, — уверила она, — давай, твой выход!

Думать, что сказать, времени не было, и я сказала первое, что пришло в голову:

— Рафаэл, иди проспись! — и замолчала, удивленная, насколько сейчас похоже звучал мой голос на голос Луны.

Тут же в студии раздался стук, если не грохот, и вскрик: "Луна". Что было дальше — узнать не удалось: на лестнице послышались шаги Филиппе. Пришлось забирать Солнышко и быстро прятаться.

Фелиппе вошел в студию.

— Здравствуй, папа, — только успел он поздороваться, как Рафаэл подскочил к сыну:

— Она разговаривала со мной, сынок!!! Она разговаривала! — повторял он, как безумный.

— Кто, папа? — не понял племянник.

— Мама, твоя мама, Фелиппе, — указывая на портрет в каком-то радостном возбуждении, шептал он, — Она сказала, чтобы я пошел проспался...

— Да? — с беспокойством смотрел сын на отца, — Похоже, она права.

После этой фразы Элензинья чуть не упала со смеху. И даже я, хотя считала все это детской игрой, тихо хихикала в ладонь. (После того, как мой Фелиппе зашел внутрь, мы, как пара школьниц, прильнули к двери.)

"Да нет же, Фелиппе, она правда со мной говорила!" — продолжал вещать из-за двери Рафаэл.

"Я верю, папа", — отвечал ему Фелиппе, хотя по тону было слышно, что парень побаивается, что у отца начались галлюцинации.

— Кристин, — Эл стояла на коленях возле меня, — пошли отсюда, а то сейчас он выйдет и заедет нам по носу.

— Ладно, — согласилась я, еще не подозревая, что розыгрыш будет иметь продолжение.

Я направилась в комнату, а Эл, прихватив свою странную машину, отправилась к себе домой, точней, в свое время. Я сидела в комнате, обдумывая то, что узнала. Но долго думать мне не дали: в комнату постучались.

— Да, войдите.

В комнату с весьма обеспокоенным видом зашел Фелиппе.

— Кристина, я беспокоюсь за отца, — сказал он дрожащим голосом.

— Что случилось? — спросила я, изо всех сил пытаясь сохранять серьезность.

-Понимаешь, папа был в студии и, когда я вошел, он бросился ко мне и начал говорить что-то о том, что с ним разговаривал портрет моей мамы, — племянник немного сконфузился. — Он, конечно, был очень сильно пьян, но все равно я волнуюсь: а вдруг он начинает сходить с ума!

Я обняла Фелиппе, чтобы он не видел на моем лице невольной улыбки от нашей с Эл проделки.

— Не волнуйся, — успокаивающе похлопала я парня по спине, — конечно, если твой отец продолжит так пить, то, возможно, он и допьется до галлюцинаций. Но мы же этого не допустим?

Мальчишка поднял на меня глаза:

— Конечно, Кристина, и поэтому я уже вызвал доктора.

Эта фраза заставила меня вернуться к реальности не хуже ледяного душа.

"Он вызвал врача!!! — ужаснулась я. — А если Рафаэла заберут в психиатрическую клинику?"

— Фелиппе, ну, к чему это? — мурлыкнула я, делая вид, что утешаю юношу. — Он просто выпил: на него столько навалилось... Возможно, он просто уснул.

— Ну, не знаю, Кристина, — ответил племянник, — в любом случае, доктор Эдуардо не только семейный врач, но и лучший друг папы. Поговорить им в любом случае не помешает.

Меня трясло. В голове в одно мгновение пронесся, наверное, миллиард мыслей. Я едва могла сдерживаться.

Несколько минут спустя.

Фелиппе ушел встречать Эдуардо, а я металась по комнате, как раненный зверь.

«Дошутились! Доигрались... И что мне делать, если Рафаэл попадет в психушку? — судорожно проносилось у меня в голове. — Вот, Солнце, удружила ты мне... А что если снова сыграть эту шутку? Если некоторые верят, что Серена — переродившаяся Луна, то почему бы не поверить в говорящий портрет? Только вот где сейчас Эл?»

В это самое время появилась мое Солнце. Только выглядела она еще более странно, чем обычно: босиком, в хлопковом брючном костюме насыщенного малинового цвета, с распущенными спутанными в некоторых местах волосами И взгляд у нее был несколько неадекватный.

— Кристюх, что ты хочешь? — зевнув, спросила она, — два часа ночи....

Даже не подумав извиняться, за то что по видимому вытащила ее из постели, я сказала:

— Из-за наших с тобой проделок мы попадем в беду.

— Это как? — непонимающе встревоженно посмотрела на меня мое чудо.

— А вот так! Фелиппе вызвал Эдуардо, в нагрузку с ним приехала тетя Агнесс, — судорожно начала объяснять я, — и все они сейчас в полной уверенности, что Рафаэл сходит с ума!

— Да... Дела... — протянула Эл, снова широко зевнув, — Ой! Вот и изменили реальность... И что теперь?

— Что теперь? Что теперь... — передразнила я. — Теперь, моя милая, нам остается одно: убедить всех, что голос Луны из портрета реален.

— Ясно.... — Эл стала переминаться с ноги на ногу и едва не упала из-за пошатнувшихся опор. — Хорошо, что папа дополнительный ноут, на котором симулятор голоса стоит, у меня оставил. Ща притащу. — И Эл исчезла.

К тому моменту, когда она вновь появилась в моей комнате, прошла всего пара минут, но мне показалось — вечность. Мысль о том, что с минуты на минуту за Рафаэлом могут приехать сильные мужчины в белых халатах и увезти его туда, откуда часто не возвращаются, терзала мой и без того загруженный знаниями того, чего бы знать не следовало, разум.

Я не то что не знала, но даже представить себе не могла, что может случиться, если мы не успеем убедить всех в реальности голоса Луны, но другого способа исправить ситуацию придумать не могла.

— Они сейчас все в студии, — сказала я так, словно моя девочка никуда и не исчезала, — так что нам надо спешить, пошли.

Я взяла у Эл устройство и, дав ей руку, чтобы она не шумела своими железяками, повела ее к выходу.

Когда мы проходили мимо студии, Эл резко остановилась, чуть было не заставив меня споткнуться,и напряженно прислушалась. По-видимому, собравшиеся за дверью очень горячо спорили.

— Рафаэл не болен, он просто был пьян! — говорила тетя Агнесс, — незачем класть его в больницу!

— А если он сам не справится? — спорил с ней Эдуардо. — Он уже сейчас слышит голоса, это может привести к помутнению рассудка!

— Но я не хочу, чтобы мой зять оказался в больнице! — продолжала настаивать женщина, но что-то подсказывало мне, что у Эдуардо, в конце концов, найдутся доводы, чтобы убедить ее в обратном. Надо было спешить. Сделав осторожный шаг, я дала понять Эл, что мы движемся дальше.

— Кристюш, ты чего? — тяжело дыша от напряжения, но все же удивленно поинтересовалась Элензинья, когда поняла, что нужная нам комната осталась далеко позади.

— Задача усложняется, — пояснила я. — Если Рафаэлу было глубоко наплевать, что «загробный мир» находится прямо за дверьми комнаты, да и бабушка так растрогается, что поверит во что угодно, то тетушку Агнесс и Эдуардо так просто не обмануть. Уж он-то первым станет искать источник звука. Представляешь, что будет, когда он обнаружит нас, притаившихся в обнимку со странными штуковинами?

— И что же нам делать?! — совсем по-детски захлопала глазами, Элензинья, перехватываясь за перила лестницы обеими руками.

— Есть у меня одна идея, — я стала разминать занемевшее запястье, — Доверься мне.

Элен коротко кивнула, ступеньку за ступенькой достаточно ловко преодолевая лестницу. Я старалась не выбиваться из ее ритма, но сердце билось как бешеное в опасении, что пока мы доберемся до нужного места, доктор спустится, чтобы позвонить, куда следует, поэтому, как только девушка достигла нижней ступени, отставила устройство на ближайшее кресло и, подхватив девушку на руки, просто дотащила до соседней комнаты, где также, как и в студии, был установлен камин.

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнула я, поставив девушку около него и пододвигая кресло. — Солнце мое! Какая же ты тяжелая!

— Я тяжелая?! — фыркнула Эл. — Ну, ничего, если нам не удастся все исправить, тебе еще Рафаэла поворочать придется!

— Что?

«Это если наш план сорвется, и ему назначат лекарства, способные довести человека до состояния растения?!» — ужаснулась я мысленно.

— Забудь, — отмахнулась она, осознав, что взболтнула лишнего. — Как-нибудь потом покажу.

Времени на споры не было. Этажом выше тетушка приводила, похоже, последние весомые аргументы, и тонкие перекрытия между этажами прекрасно давали это услышать.

— А как же Фелиппе? Мальчик останется совершенно один! — услышав это, я метнулась в большую гостиную за спасительным устройством.

«Только бы успеть!» — я вернулась через несколько секунд и опустила умную машинку на колени сидящей вплотную к камину Эл.

— Бабушка, я уже не маленький, и в состоянии о себе позаботиться! — раздался сверху не менее громкий голос племянника. — Для меня важнее здоровье отца!

— Этому трюку я научилась еще в детстве, — быстро зашептала я, старясь побороть в себе волнение, пока Солнце настраивала микрофон, сидя в кресле. — Если коротко, то нужно направить источник звука прямо в трубу, тогда наверху все отчетливо услышат голос, но звучать он будет раскатисто и смазано, так что определить, откуда он исходит, будет затруднительно, а с учетом, что портрет висит прямо над камином... — я улыбнулась и развернула кресло так, чтобы моей единственной не пришлось даже делать лишних движений, чтобы достичь цели.

— И они или свято уверуют в истинность наших слов, или добровольно сдадутся санитарам, с Эдуарду во главе процессии, — так же прошептала Эл, едва сдерживая явно истерический смех.

Когда все было готово, она подала мне умную машинку. Я испуганно посмотрела на устройство и покачала головой:

«Ну нет, хватит, поговорила я уже за Луну!» — должно быть, читалось в моем взгляде, и я оттолкнула от себя микрофон

— Но я уверен на все сто процентов, что слышал голос Луны!!! — раздался из студии голос Рафаэла, и сердце мое сжалось: еще слово, и Эдуардо действительно вызовет санитаров. — Так же, как все ваши.

— Не будь глупой! — услышав слова Рафаэла, стала настаивать Эл. — У меня акцент и знание слов — три вещи! Меня быстро откроют!

Пожалуй, моя Единственная была права: соблюдай она даже интонации моей покойной кузины, все раскроют обман, и будет еще хуже... Я, вздохнув, покорно взяла микрофон.

— Я буду подсказывать, — шепотом пообещала Солнце.

Глубоко вздохнув, я поднесла микрофон поближе:

— Рафаэл не сумасшедший! — начала я, и в студии на пару секунд все стихло.

— Я говорил! Я же говорил! — вскричал Рафаэл, — Луна, дорогая!

Я вопросительно посмотрела на Эл, не зная, как правильно отреагировать на столь эмоциональный окрик и после ее подсказки продолжила:

— Да, Рафаэл, это я... я... Не спрашивай, как и почему: эта тема неподвластна человеческому разуму. Скажу только, что связываюсь со всеми вами второй и последний раз...

— Луна... — протянул Рафаэл, точно ребенок, увидевший мать, возвращающуюся из магазина. — Почему же ты молчала раньше?

— Знаешь, Рафаэл, в таком состоянии ты вряд ли меня поймешь...

— Я так люблю тебя, — продолжал лепетать он.

Я нервически хихикнула: впервые мне было противно слышать его голос, звучащий совсем не так, как обычно, точно мир для предмета моего воздыхания погрузился в туман.

— Тебе надо выспаться, ты пьян... — сказала я интонацией, максимально приближенной к той, с которой говорила моя кузина, когда хотела поддержать человека, но одновременно была огорчена.

— Луна, дочка?! — вскричала тетя Агнесс. — Я не верю!

— Я, я!!! — откликнулась "Луна" крайне раздраженно. — Это я не могу поверить... Я наблюдаю за всеми вами и что я вижу? Вместо того, чтобы поддерживать друг друга, чтобы помогать и заботится друг о друге, вы каждый заползли в свои раковины, и вам и дела нет до других людей. Каждый из вас думает только о себе и о том горе, которое он пережил... Двадцать, вдумайтесь в эту цифру!!!Двадцать лет назад... Да, я умерла, но это не повод вам хоронить себя заживо, и тянуть за собой моего сына. Которого, я надеялась, окружите любовью и заботой после моей смерти, как оставшуюся с Вами часть меня, а не кинете в одиночестве, что вы сделали на самом деле... Вам должно быть стыдно передо мной! Такие любящие люди... Любящие только свое горе! — мне совершенно несложно было говорить такие слова: это была правда чистой воды. С того дня, как моя кузина отправилась в мир иной, не изменились разве что бабушка и моя мама. Первая — потому, что всегда верила в загробную жизнь и реинкарнацию, а вторая была только рада случившемуся.

— Но, Луна, почему ты ушла... бросила нас?! — воскликнула тетя Агнес.

— Жизнь иногда бывает несправедлива, и приходится выбирать между собой и тем человеком, которому принадлежит твое сердце. Я выбрала Рафаэла,- начала я и с легкой подсказки Эл сказала то, что от себя никак не ожидала, — но я не оставила вас: я вернулась к вам в новом теле и с новой жизнью... Но вы так боитесь отказаться от своего горя, что отказываетесь принять меня.

— Я знал, я чувствовал! — вскричал Рафаэл.

Я, конечно, не могла видеть сквозь каминную трубу, но готова была поклясться, что он вскочил со своего места.

— Но, тем не менее, сомневался... Просил подать знак, который все равно понял шиворот-навыворот....

— Но как ты... такая утонченная, нежная, — сказала тетушка с явным презрением в голосе, — могла выбрать тело этой Дикарки, которая не умеет даже пользоваться приборами и ходить на каблуках?!!!

-Дело не в каблуках и не в манерах. Когда я была ребенком, я не умела ни того, ни другого. Но вы любили меня. Дело в том, что она, эта «дикарка», добрая, нежная, любящая всем сердцем... И мне очень жаль, — я поколебалась перед тем как продолжить, — мама, что вы помните только мои умения и таланты, которые зависят не от души, а от разума; судите лишь по каблукам и хорошим манерам, и не хотите увидеть ее душу... мою душу.

Когда я замолчала, то удивилась сама себе. Какую пламенную речь в защиту дикарки я сейчас выдала?! Аж самой стало страшно: еще немного этого спектакля и я всерьез вживусь в роль Луны. Нет, пора с этим заканчивать.

Я в последний раз за время этой затянувшейся шутки посмотрела на Элензинью. Она дала мне пару многозначащих сигналов, и я продолжила, сделав так, чтобы прежде голоса Луны все, кто был в студии, услышали помехи и посторонний шум.

— Простите, но мне пора... Серена скоро проснется... Если я останусь еще на мгновение, она умрет, — сказала я и решила добавить в эту драму немного сарказма, — может, вы все только этого и хотите?

— Нет!!!- хором прозвучали голоса в студии, то ли ответ на мой вопрос, а то ли в протест против ухода Луны.

— Смотрите вокруг себя, и заботьтесь о людях вокруг вас, — зачем-то добавила я и дала сигнал Эл выключить штуковину...

Потом мы быстро собрались, и как можно быстрее пошли в мою комнату.

— Спасибо, Солнце, — поблагодарила я ее, когда дверь за нами, наконец, закрылась и весь этот глупый розыгрыш остался позади.

— Да не за что! Я, в принципе, эту кашу и заварила, — мы обе вспомнили нашу шутку над Рафаэлом, представив при этом его лицо, и прыснули со смеху. Все-таки это было смешно... жестоко, но смешно.

— Ну все, мне пора. Может, удастся поспать еще пару часиков, — моя единственная улыбнулась и, встав на "крабы", исчезла

Прошел всего лишь день, даже не сутки, с того момента, как мы с моей Единственной разыграли спектакль перед Рафаэлом и моей слегка... ненормальной... семейкой, а он уже возымел свой негативный эффект. Негативный, конечно, только для меня и моей корыстной матушки, ну, может, еще тети Агнес, которая даже после предоставления фактов не может смириться с тем, что Серена — это Луна. Все остальные так просто прыгают от радости до потолка, рискуя проломить головой крышу! Впрочем, обо всем по порядку.

Как ни банально это прозвучит из моих уст, день не задался с самого начала. Не с утра, а с начала, с полуночи. После ухода Эл у меня не осталось сил ни на что, кроме как совершить вечерний туалет (и не надо все опошлять: знаю я, какие все в будущем извращенцы!) и забраться в постель. Однако уснуть, несмотря на сильную усталость и ноющее от нее тело, мне не удалось. Почти всю ночь я переворачивалась с боку на бок и тщетно искала положение тела, в котором можно было забыть все и просто расслабиться, а в голове упорно крутились события прошедшего дня: вся правда об Эл, конец того пути, по которому я иду или вынуждена идти, и «речь Луны», составленную мною же в защиту Дикарки. В общем, ночь прошла без сна, а ведь на утро надо было вставать и улыбаться, точно ничего не случилось.

Не удивительно, что на утро я едва не спустила на прислугу всех собак за невовремя поданный завтрак, едва не сбила с ног Фелиппе на пути в гостиную и безучастно отнеслась к приветствию Рафаэла и его раннему уходу из дома.

Но самое большое разочарование этого дня ждало меня ближе к полудню. Примерно в это время Серена в сопровождении Рафаэла вошла в гостиную, где были я и мой племянник. На лицах обоих влюбленных сияла счастливая улыбка.

— Фелиппе, у нас с Сереной есть для тебя новость, — сообщил, не переставая улыбаться, предмет моего воздыхания, и, точно только заметил меня, нехотя добавил: — и для тебя, Кристина, тоже.

Мы выжидающе посмотрели на него. Хотя «мы» — это громко сказано: я смутно догадывалась, что эта сладкая парочка хотела до нас донести, — так что, скажу точнее: «Фелиппе выжидающе посмотрел на него».

— Готовы? — Мужчина выдержал театральную паузу. — Мы с Сереной решили пожениться!

Весь мир для меня в этот момент разлетелся на мельчайшие кусочки, можно сказать, на атомы. Обрушился на мои хрупкие плечи подобно лавине. Я, конечно, догадывалась и догадывалась весьма отчетливо, что он не скажет ничего другого, тем более, после того, что мы с Эл вытворили накануне, но до последнего лелеяла в себе надежду, что все будет по-другому. Вновь захотелось разрыдаться и убежать подальше от этих людей, но я, как всегда, взяла себя в руки, и не позволила эмоциям отразиться на лице. А так хотелось!

— Поздравляю! — мой племянник сначала пожал руку отцу, а потом бросился обнимать Серену. — Ты, конечно, еще молода, но можно я буду называть тебя мамой?

— Конечно, мне будет очень приятно!

Смотреть противно, честное слово! Поэтому, как только я выполнила формальность и обняла Серену, я тут же поспешила ретироваться в свою комнату.

«Он сделал ей предложение! Сделал предложение» — в стену напротив полетела стеклянная ваза, которая, отлетев, разбилась вдребезги.

На глазах снова показались слезы. Не люблю плакать, с детства старалась не лить слез. Но... Черт! Это так больно! БОЛЬНО! Хотя, чего я ждала после того, что мы с Элензиньей наговорили Рафаэлу.

— Тише, Кристюш, тише... — В дверном проеме появилась Эл. — Успокойся!

— «Успокойся», — хмыкнула я, — «Успокойся»! Да они женятся... Слышишь?! Мой Рафаэл и это чучело из леса!

Элен подошла ко мне сзади и дотронулась до спины.

— Кристюш...

И тут внезапно я почувствовала ярость. Ярость от того, что меня успокаивают. Неужели не понятно, мне плохо! Плохо! Я не могу больше держать свои чувства в себе, не могу переступать через себя. Как она не поймет?!!

— Я не могу этого допустить! — вскрикнула я, уворачиваясь от этого прикосновения. — Сегодня же я назначу встречу Гуто и попрошу его ухаживать за Сереной! Я зароню семя сомнения в душу Рафаэла!

— Я знаю, — я не увидела, а, скорее, услышала, как девушка отошла к окну, и голос ее стал глухим и сдавленным, — знаю, что ты это сделаешь...

— Знаешь? — Я развернулась, чтобы увидеть ее лицо.

Эл подола ближе и посмотрела мне в глаза.

— Знаю, — Элензинья вздохнула. — Ты через мать отправишь Гуто записку, где прикажешь ухаживать за Сереной... Ты даже не пожалеешь на это денег...

— Но если ты знаешь, почему тогда пришла?! — удивилась я ее осведомленности.

— Потому что я не хочу, чтобы ты страдала, — ответила мое Солнце. — Это бесполезно, Кристин, бесполезно... Серена и Рафаэл все равно поженятся, понимаешь? За пару дней до смерти, но... — Эл замолчала.

Я тут же вспомнила "виденья из будущего" и, вздохнув, села на кровать. Вскоре волна негодования схлынула, и я начала мыслить трезво.

— Но, если план с Гуто не сработает, то о чем ты так беспокоишься? — не поняла я смысла ее волнений.

— Потому что ты никак не можешь отказаться от Рафаэла, — ответила Эл. — Ты по-прежнему искренне хочешь быть с ним любой ценой. А пока это будет так, ничего глобально не изменится...

— А разве все не изменилось после того, что мы с тобой сделали? Если раньше Рафаэл сомневался, является ли Серена реинкарнацией Луны, то теперь он в этом уверен. И, если он увидит Серену с другим, он подумает, что Луна больше не хочет быть с ним и не станет ее мучить... Ну, а дальше я сделаю свое дело!

От собственной идеи у меня загорелись глаза.

"Какая же ты умная, Кристина!" — шепнуло мне тщеславие, но Элензинья лишь обреченно покачала головой.

«Ты так ничего и не поняла...» — на миг промелькнуло в ее взгляде, но вслух она сказала:

— Знаешь, Кристин, ты права: какое мне дело. Я просто люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.... Если ты будешь счастлива хотя бы те дни, что проведешь рядом с Рафаэлом... Я не имею права навязывать тебе свои желания.

СОЛНЦЕ!!! Другого эпитета для описания Элензиньи я правда не нахожу: она действительно Солнце. Иногда ее закрывает, как туча, грусть или обида, и это Солнце меркнет, но потом все проходит, и она вновь начинает светить вне зависимости от того, нравится ей это или нет.

— Ну вот, — на этот раз я подошла к моей девочке и обняла ее. — Давай пока не будем менять историю. Может, она изменится сама?

— Может, — пожала плечами девушка, тщательно стараясь запрятать от меня свою грусть. — Кристиюш?

— Что?

— А ты ведь не успокоилась, — внезапно выдала она.

Проницательно! Но что толку? Простая, наивная девочка. Она все еще верит, что мы действительно в силах что-то изменить, что Я ОТКАЖУСЬ от Рафаэла.

— Вот, — она вынула из кармана спортивной куртки какое-то небольшое, размером с ее ладонь, прямоугольное устройство с экраном и кнопками, но не похожее на то, что она приносила раньше, — давно хотела кое-что дать тебе послушать... Думаю, сейчас самое время.

— Это радио? — спросила я, чтобы как-то отвлечь ее от прошедшего разговора. — Или проигрыватель?

— Телефон, — не отрываясь от каких-то манипуляций с прибором, откликнулась Эл, — но в него встроено и радио, и проигрыватель, и календарь с фотоаппаратом и почтой.

— В телефон?! — удивилась я.

— Ага, — тем же тоном откликнулась она. — Так... Где же это?... А, вот, нашла!

Эл нажала на какую-то кнопку, и комнату наполнила приятная мелодия.

Русского языка я не знала, а потому сперва мне просто понравились музыка и приятный для слуха голос исполнительницы. Как только последние аккорды песни затихли, Эл выжидающе посмотрела на меня и спросила:

— Ну, как?

— Приятная музыка и вокал хороший, — оценила я. (А что еще я могла сказать?), — Довольно необычно для нашего времени, но красиво.

— А слова? — спросила она с явным намеком. — Ничего не напоминают?

— Эл, ну как они мне могут что-то напомнить, если я не знаю языка, на котором исполняется песня....

— Ой, извини, — зарделась Эл, — дай бумагу, я сейчас напишу перевод...

«Бумага, бумага...» — я оглянулась по сторонам в поисках нужного предмета, но так его и не нашла. Тогда я открыла чистую страницу своего дневника и отдала тетрадь Эл, так же протянув ей карандаш.

Она ненадолго задумалась и, то и дело включая отрывки песни, записывала что-то в тетрадь.

«Дотянись рукой — твоя — нельзя нельзя

Не смотри мне так в глаза — нельзя нельзя

Вспоминать, как рука в руке лежала — нельзя

Мне теперь мира мало, хоть мир во мне

Я хочу, чтобы это был сон,

Но по-моему я не сплю

Я болею тобой, я дышу тобой,

Жаль, но я тебя люблю

Обманув саму себя попала в плен

Мне всю ночь играл рояль — Шопен Шопен

Поцелуй на моих губах горит огнем

И вся музыка сейчас ему, о нем

Я хочу, чтобы это был сон,

Но, по-моему, я не сплю

Я болею тобой, я дышу тобой,

Жаль, но я тебя люблю

Дотянись рукой — твоя — нельзя нельзя

Не смотри мне так в глаза — нельзя нельзя

Поцелуй на моих губах горит огнем

И вся музыка сейчас ему, о нем

Я хочу, чтобы это был сон,

Но по-моему я не сплю

Я болею тобой, я дышу тобой,

Жаль, но я тебя люблю» — прочитала я через двадцать минут и улыбнулась:

— Намекаешь на меня и Рафаэла?! — сощурилась я.

— Извини.

Тут я поняла, что если так пойдет дальше, то дело может дойти до ссоры, а терять свою единственную я не хотела, точно так же, думаю, как и она меня, поэтому решила увести разговор подальше от Рафаэла и всего остального, с ним связанного.

— Что там еще у тебя интересного? — спросила я, бесцеремонно протягивая руку к телефону, тем более, что меня почему-то действительно начало терзать любопытство по поводу культуры будущего.

— Ну... Есть еще пара песен Е. Ваенги, кое-что из другой музыки, — ответила Элензинья, — только знаешь, мне лень что-то переводить...

— У тебя на нем только музыка? — разочаровалась я: после того, как она расписывала возможности этой миниатюрной вещицы, я ожидала большего.

— Почему? Есть еще фотографии... — стала было отвечать Эл, но тут, вспомнив что-то, оборвалась на полуслове: — Кстати, на днях мне друг сюда прислал рекламный отрывок одного русского сериала с бразильскими субтитрами...

— Португальскими, — поправила я ее.

— Но вариант бразильский, не европейский, — упрямилась Эл. — Так тебе интересно? Лично я от него в восторге!

Я пожала плечами. Не скажу, что я была в восторге от идеи посмотреть рекламный ролик, но желание узнать, что, кроме меня, интересует мое Солнце взяло верх над скепсисом.

— Интересно, — согласилась я, — включай.

Еще несколько секунд девушка возилась с телефоном, заставив меня фантазировать, что мне предстоит увидеть.

«Надеюсь, это не что-то сродни "моей" смерти?» — по какой-то причине подумалось мне, пока Эл, наконец, не протянула мне аппарат.

На экране застыло изображение женщины в мужской майке с гантелями в руках и пеной для бритья на лице. Не зная, с чем можно связать эту картину, я решила особо не занимать голову этим вопросом и просто нажала на кнопку для продолжения. После набора кадров непонятного содержания и с весьма странным текстом, дикторский голос объявил:

«"МарГоша". Женщиной не рождаются!» — что и было пущено внизу бегущей строкой.

— Конечно, — хмыкнула я, не увидев в этом сумбуре из слов ничего привлекательного, — от девочки до женщины большой путь.

— Крись, ты как читала? — усмехнулась моя девочка, — Кино, вообще-то, не о том...

— А о чем тогда?

— О том, что бывает с мужчинами, любящими ходить налево.

— И что же с ними бывает? — с иронией поинтересовалась я, представив, в первую очередь, ревнивую жену и мужа с выставленным чемоданом.

— А вот то и бывает, — хихикнула Эл. — Уснул Гошей, а проснулся — МарГошей.

— Это как?! — все меньше понимала я. — Насколько я понимаю, Маргоша — это...

— Совсем неофициальная форма имени "Маргарита", — терпеливо объяснила мое Солнце.

Тут я совершенно потеряла нить ее мысли. Если я еще не сошла с ума, то «Маргарита\Маргарида» всегда было женским именем. Неужели всего через шестьдесят шесть лет наука дойдет до такой вещи, как изменение пола?! Нет... Это слишком даже для моей извращенной фантазии.

— Но как это возможно?! — я, конечно, понимала, что в глазах Элензиньи выглядела сейчас либо круглой дурой, либо страшной занудой, пытающейся вникнуть в суть самых простых вещей, доказать аксиому, не нуждающуюся ни в каких доказательствах, но тем не менее в голове моей роилось бесчисленное множество вопросов, на которые все мое существо жаждало услышать ответы.

— Если тебе сейчас начать рассказывать, наш разговор затянется до ночи, — Эл закатила глаза. — Это лучше один раз увидеть, чем миллиард раз услышать. Тем более, у меня вчера вечером одна интересная вещь появилась...

Элен мечтательно улыбнулась и, не дожидаясь какой-либо реакции с моей стороны, растворилась в воздухе, оставив меня смотреть в стену.

Моей Единственной нет довольно долго, слишком долго для того, чтобы быть отлучкой на пару минут за какой-то необходимой вещью. Поэтому, подождав ее около пятнадцати минут, я решила пригласить маму, чтобы поделиться новостями.

— Рафаэл сделал предложение Серене, мама! — произнесла я, как только дона Дебора переступила порог моей комнаты.

— Так я и знала, Кристина, — вместо того, чтобы как-то мне посочувствовать, холодно произнесла она, присаживаясь на кровать, — ты потеряла слишком много времени!

— Гуто уже приступил к осуществлению плана, — попыталась оправдаться я.

— Теперь ты должна спешить, чтобы он успел соблазнить эту дикарку до свадьбы, — сказала мама и с воодушевлением добавила: — а главное, притворяйся, что ты ее лучшая подруга! Помоги ей заказать платье, организовать праздник...

Я с окрыляющими чувствами опустилась на колени перед матерью. То есть, конечно, не перед ней, а просто перед кроватью, потому что не видела еще какого-то способа удобно расположиться, и улыбнулась такой же предвкушающей удовольствие улыбкой, как и моя мать. Все же, надо отдать должное, в гении коварства моей дражайшей матушке нет равных!

— Да, мама, конечно, — продолжала улыбаться я, — я притворюсь, что я ее лучшая подруга. И чем лучше я буду играть эту роль, тем проще будет вонзить ей нож в спину! — и обе мы рассмеялись.

— И в кого это ты собираешься метать ножи? — услышала я позади себя полный сарказма знакомый голос.

Обернувшись, я увидела позади себя мое Солнце. Она стояла, опершись на туалетный столик, и с любопытством смотрела на меня. Рядом с ней лежало устройство, похожее на тот "волшебный чемоданчик", только поменьше размером.

— Элензинья! — я подошла к ней и фальшиво-показательно обняла, как дорогую гостью. — А я и не слышала, как ты вошла!

— Ты же знаешь, я всегда прихожу неслышно, как кошка, — загадочно-многозначаще улыбнулась она.

— Девушка, а Вас не учили стучаться? — тут же напала на нее мама. Должно быть, ее напугало то, что Эл слышала часть разговора, но я-то знала, что эта сеньорита и без этого знает все до последнего слова, возможно, наизусть.

— Ей можно, мама, — уже совершенно искренне сказала я, — этой сеньорите можно доверять на все сто, не так ли, моя дорогая?

— Но... — намекнула мне мама, не дав Эл и рта раскрыть.

— Она ничего никому не скажет...

— Слушай, Кристин, можно, я, наконец, куда-нибудь упаду?

— Падай, — я указала подруге на стул, — только не промахнись.

Эл благодарно стала пристраиваться на стул, стоящий чуть поодаль от стены, и тут из ее уст вырвалось звукосочетание вроде "...ляаевпт", и я едва успела поймать торшер, а заодно и Элен, за него зацепившуюся.

Мама смотрела на эту сцену с расширенными от удивления, а может, и стыда глазами.

— Ну, ладно, дочка, мне пора, — спешно сказала породившая меня женщина. — Проводишь меня?

— Да, конечно! — и я направилась к двери.

В спальню я вернулась минут через десять, за это время успев еще раз поздравить Рафаэла с помолвкой и выслушать от мамы с каким убожеством я завела привычку общаться. Но все это осталось позади, как страшный сон, и я вновь осталась наедине с моей девочкой.

— Извини, что раньше не пришла, — сказала она, увидев, как я захожу и прикрываю дверь, — мне позвонили и я проговорила два часа, а потом мама у меня в комнате кино смотрела...

— Ничего страшного, — ответила я, садясь в кресло, — а это что?

— Мое обещание, — ответила я, — микро кинотеатр с "Маргошей".

— Микро кинотеатр?!

— Ну, словосочетание «переносной DVD» тебе ничего не скажет, — зевнула Эл. — Включать?

— Включай,- мы удобно расположились на своих местах.

Что я могу сказать?! Три часа в наблюдении за цветными картинками пролетели незаметно. Оказывается, "МарГоша" — это не просто набор каких-то нелепых выражений, а вполне нормальное произведение кинематографа, сюжет которого описывается примерно так:

"Главный редактор мужского журнала Игорь Ребров, для друзей просто Гоша, — необычайный сердцеед. Ни одна из женщин не в состоянии устоять перед его мужским очарованьем. Но после проведенного вечера, воспоминания об этих милых дамах остаются лишь в памяти Гошиного телефона. А мысли ветреного любовника заняты поисками очередного приключения.

Однажды удача отвернулась от Гоши. Очередная обманутая им девушка Карина, решилась при помощи колдуньи жестоко наказать заядлого ловеласа. На следующее утро наш герой, к своему ужасу, проснулся в женском теле.

Аня Сомова, школьная подруга Гоши, их связывает долгая и искренняя дружба. Пока нет своего жилья, она временно обитает в квартире друга. Что ж не меньший шок пришлось пережить и Ане, увидев утром отчаянно кричащую и бегающую в Гошиной одежде девушку, и позже выяснив, что эта чудесная особа и есть сам Гоша.

Не много прояснив ситуацию, бойкая Аня вырабатывает линию поведения. Ведь на карту поставлена не только жизнь друга, но и дальнейшая судьба его журнала. В редакции, на сегодняшний день назначена презентация для инвесторов и все с нетерпением ожидают главного разработчика.

Выдав нового Гошу, за его двоюродную сестру Маргариту Реброву, которая как бы совместно с Гошей разрабатывала проект журнала, друзья отправляются в редакцию.

Объяснив, что Игорь Ребров неожиданно улетел в Австралию к больному отцу, оставив ее вместо себя, Марго приступает к работе."

Единственное, что мне осталось непонятным, это каков точный перевод легендарного "КАПЕЦ", который через слово употребляет МарГо.

Капец, капец, капец, капец! Полный! Стопроцентный!!! Fimeto completo, извините за отсутствие перевода! По-иному говоря, слов у меня нет, одни эмоции!

Начну с того, что Рафаэл окончательно сошел с ума: хочет, чтобы Серена, эта дикарка, научилась танцевать, как Луна! Для этого он попросил свою сестру, Веру, дать ей несколько уроков. Конечно, я незамедлительно пошла к Вере и, ссылаясь на то, что опасаюсь за сохранность рассудка ее брата попросила не учить Серену ни одному движению. Вот бы Рафаэл разочаровался, узнав, что и в танцах его невеста полная бездарность! Как я и предполагала, женщина, страдающая скепсисом поболее моего, практически сразу дала согласие, но...

— Я приехала за Сереной, — сообщила я Вере, входя в танцевальный зал в предвкушении своего первого успеха.- Как прошло занятие?

Преподавательница на секунду замолчала, в глазах ее отразилось смятение, что одновременно заставило меня возликовать и слегка напрячься, так как я не знала, что таит в себе этот ее взгляд.

— Серена, можешь идти переодеваться, — обратилась Вера к дикарке и, как только та, порхая точно бабочка, выбежала из зала, произнесла: — Это потрясающе, Кристина! У нее такая легкость в движениях! Техники, конечно, никакой... — точно извиняясь, осеклась она, — но она легка, как перышко!

Я не могла поверить в то, что услышала.

«Нет-нет, это не может быть правдой! Это галлюцинации, кошмар, все, что угодно, но только не правда! Нет!» — завопило мое внутреннее существо.

На этот раз мне уже не хотелось плакать: слез уже не осталось — мне хотелось тихо и без лишнего шума придушить и Веру, и Серену, и себя заодно, чтоб не мучиться.

— Ты что, тоже поверила, что Серена — это вернувшаяся Луна? — взяв себя в руки, только и смогла спросить я.

— Если бы я верила в перевоплощение, я бы сказала, что в прошлой жизни она была балериной, — уклончиво откликнулась сестра Рафаэла.

«Ну вот, и ты туда же!...» — мысленно застонала я.

Уж от кого-кого, а от Веры я этого не ожидала. Взрослая, разумная женщина, которая и в Бога-то верит постольку-поскольку, и вдруг — такое! Желание убить ее на месте стократно усилилось и, клянусь, был бы у меня под рукой хотя бы шарф или платок, преподавательница танцев смогла бы лично проверить, что бывает после смерти, но — увы! Ничего такого я с собой не взяла, и поэтому только отвернулась и заорала во все горло:

— Ты же обещала ничему не учить ее, чтобы Рафаэл разочаровался!!!

— Кристина, — собеседница даже опешила, — я тоже не одобряю решение Рафаэла. Но эта девушка... Танец у нее в крови! Движения так и льются из нее! Как она сама говорила, она отдается на волю ветру и ветер несет ее!

М-да. Если кого и несло в этот момент, так это саму Веру, причем явно не в ту сторону, что и высветилось на моем лице в виде обиженно-разочарованной гримасы.

Ну, ничего, я уже договорилась с Гуто, он будет ждать Серену у входа в ателье Мадалены, там и повеселимся!

Все то время, пока мы с этой дикаркой ехали в одной машине к Мадалене, лучшей модистке во всем Розейрале, берущей кругленькие суммы за свою работу, мне приходилось улыбаться и говорить, как я рада, что Серене понравилось танцевать (ноги бы ей переломала), но я тешила себя надеждой, что как только мы подъедем к ателье, у входа нас будет ждать Гуто, и все мои мучения прекратятся. Но, увы, меня постигло еще одно разочарование: в условленное время у входа не было ни моего верного раба, ни кого-либо другого, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как, изображая из себя небесного ангела проводить будущую жену Рафаэла в ателье.

— Вовремя Вы пришли, — отвлекшись от дел, поприветствовала нас Мадалена, — я опаздываю в парикмахерскую.

— Что-то особенное? — полюбопытствовала я.

— А ты не получила приглашение? — удивилась модистка. — Оливия устраивает ужин для друзей по случаю открытия ресторана.

Внутренне я была удивлена: я действительно не получала никакого приглашения. Конечно, мы с Оливией далеко не подруги, но, как-никак, я не чужой человек Рафаэлу, и со мной следовало бы посчитаться.

— Я знаю, — совершенно неожиданно для меня открыла свой рот дикарка, — туда приглашены люди из пансиона.

«Феноменально! — отметила я про себя. — Значит, приглашать на ужин эту голь Оливия сочла нужным, а меня — нет. Хорошее отношение к кузине лучшей подруги!»

Но в этом были и свои плюсы: чтобы как-то отомстить Серене за испорченное настроение, я с самым невинным видом произнесла:

— Как хорошо! Я пообщаюсь с твоими друзьями. Обязательно надень красивое платье и туфли на высоких каблуках!

— Я еще не научилась на них ходить, — засмущалась уроженка леса.

— Придется научиться, — пожала я плечами, — у тебя еще есть пара часов...

— Давай примерим платье, — должно быть, чувствуя, что в воздухе запахло паленым, предложила Серене Мадалена. — Пока оно еще только наметано...

— Какое красивое! — Серена медленно подошла к платью и пропустила рукава через слегка сжатую ладонь. — Как белая роза!

— Ты будешь в нем самой красивой! — пообещала модистка.

На саму примерку я решила не смотреть, а потому отошла подальше от примерочной и занялась просматриванием журналов с новыми коллекциями. К сожалению, увидеть их я могла лишь на глянцевых страницах: тех крох, что Рафаэл называет моей зарплатой, хватает лишь на пару самых средних вещей, да на то, чтобы купить молчание Гуто. Он даже в то время, когда сидел в тюрьме, тянул из меня деньги, что уж говорить о сейчас, когда мы в сговоре... Но я отвлеклась.

Итак, я уютно расположилась в соседней комнате и стала пролистывать первый попавшийся журнал из тех, что лежали на столе, а мысли мои были где-то в заоблачных далях, где я — жена Рафаэла и владелица всех его богатств. Что бы там ни говорила мое Солнышко, а отказаться ни от того, ни от другого я не могу. В детстве мне не хватало многого: любви, ласки, понимания, быть может, терпения, но это в душе. А на деле нам с матерью не хватало денег, которые мой дорогой папочка в один прекрасный день с легкостью проиграл в казино. Я в то время была еще слишком мала, чтобы помнить, как все произошло, но мать рассказывала, что была поздняя ночь, когда отец вернулся домой в изрядном подпитии, собрал свои вещи и просто, ничего не объясняя, уехал; на следующее утро в дом ворвались двое неизвестных и как прописную истину сообщили, что дом продан.

Вот так мы с матерью переехали к бабушке и тете Агнесс, которая, овдовев вскоре после нашего переезда, получила немалое наследство. Вот этими-то деньгами тетушка нас все время попрекала, говорила, что содержит нас из милости, что мы должны сказать спасибо ей и бабушке за то, что не оказались на улице. Да, это тетя Агнесс полностью оплатила мое обучение в, как выражается Эл, «педе», и это она решила, что я непременно должна работать. А все из-за того, что своих денег у нас с матерью не было. И это унизительно даже сейчас.

Однако, богатство — все же больше цель моей матушки, и мне оно нужно только лишь для того, чтобы она, наконец, от меня отстала, а мне... Мне нужен Рафаэл. Я люблю его: по-своему, жестоко, возможно, но люблю...

«Хотя, кого ты, Кристина, обманываешь? — задаю я вопрос самой себе. — Это раньше, в юности, в молодости, ты любила его, а сейчас... Сейчас ты просто мечешься, не в силах найти что-то лучшее, и...»

Мысль прервалась, так и не успев завершиться: из соседней комнаты раздавались восхищенные возгласы Серены, которая, облачившись в подвенечное платье, разглядывала себя в зеркале. И душу мою вновь кольнула зависть. Зависть, потому что она счастлива, счастлива почти всегда, по жизни, а не в краткие минуты, когда согревает неведомое больше никому Солнце. Утешало одно: скоро примерка закончится, мы выйдем, и нас встретит Гуто. Кто знает, что может случиться с этой дикаркой, когда он обнимет ее? Мама говорит, что если воспоминания из прошлого нахлынут слишком быстро, человек может даже умереть...

Ну, вот и Серена! Я отложила в сторону журнал и поднялась с кресла.

— Пойдем, моя дорогая! — улыбнулась я, увлекая девушку за собой.

По мере того, как мы приближались к выходу из ателье, сердце мое билось все сильнее. Сейчас! Сейчас все свершится! Сейчас! Но, когда мы вышли, нас встречал вовсе не Гуто, а Рафаэл. Сердце упало куда-то вниз.

— Ну как, тебе понравилось платье? — поинтересовался Рафаэл.

— Да! — восторженно воскликнула Серена. — Такое красивое: все в розах!

— Э нет, — перебил ее Рафаэл, — о платье не говори: это приносит несчастье. А я хочу, чтобы наша свадьба была самой счастливой! — и он поцеловал улыбающуюся девушку в руку.

«Ну, нет! Это уже слишком! — боль причиненной обиды была почти физической, я потупила взгляд, делая вид, что щурюсь от солнца. — С меня хватит!»

Я резко развернулась и пошла к машине. Каждый мой шаг на кокетливо-высоких каблуках, ударяющийся о каменную мостовую, отдавался в голове колокольным звоном.

— Иван, — произнесла я как всегда сдержанно и холодно, садясь на заднее сидение авто, — домой!

— Да, сеньорита Кристина, — как всегда послушно отозвался шофер.

Как только оказалась дома, я буквально пролетела в свою комнату. Мне было плохо. Плохо настолько, что не хотелось ни видеть, ни слышать кого-либо из обитателей этого дома да и вообще — города. Надо было как-то развеяться, забыться, и существовал только один человек во Вселенной, способный мне в этом помочь. Я закрыла глаза и мысленно произнесла: «Солнце!» — в надежде, что она протянет мне светлый лучик своих глаз.

Минута, две, три — пустота. Только ветер из открытого окна слегка шевелил занавески. Я вновь закрыла глаза и повторила то же самое, но еще более надрывно, чем в первый раз.

«Ну, не может же она меня не услышать! — подумала я, срываясь на грани отчаяния. — Не может предать!!!»

Со второго раза Элензинья все-таки пришла, но в глазах ее не было прежнего желания утешить, только какая-то суета и спешка.

— Кристюш, ты чего? — спросила она, как будто раздосадованная моим призывом.

— Солнце! Меня просто раздавили! — вымолвила я. — Мне так плохо! Мой план снова не удался: Гуто, кажется, сдал на попятный.

— Вот, — Элензинья поставила на кровать DVD, — пара серий «МарГоши» поднимут тебе настроение. Тут все 100 серий, которые успели показать в Москве.

Еще одно разочарование дня! Я говорю ей, своей Единственной, что буквально морально раздавлена, что мне плохо... Она, наверняка, без труда прочитала в моих глазах суицидальные мысли, но предлагает мне посмотреть фильм? Вместо того, чтобы остаться и поддержать, как всегда...

— Значит, «МарГоша»? — слегка разочарованно произнесла я. — А ты разве не хочешь остаться?

— Крись, я бы с удовольствием, с удовольствием осталась: вижу, что ты не в себе, но сейчас не могу, — затараторила Эл поспешно. — Честное слово! Но сейчас еще только половина одиннадцатого — у меня еще урок! Я сказала, что устала и попросила перемену, чтобы к тебе прийти. Учительница думает, что я пошла пройтись до гостиной и обратно, а я... взяла дивидишник и к тебе.

«Урок! — я хлопнула себя по лбу. — Ну, конечно, урок! Как я могла забыть, что в это время у Элензиньи еще идут занятия!»

— Не грусти! Я загляну вечером, — тем временем продолжала она, — ну, или ночью!

— Хорошо, иди, — выдавила из себя я, и Эл растворилась во времени.

Несколько секунд простояла я в нерешительности, глядя туда, где мгновение назад стояла моя Единственная. Я стала замечать за собой, что делаю так почти всегда. Когда она уходит, неважно, пробыв минуту или несколько часов, я чувствую опустошенность. Общение с ней как воздух, как эйфория: когда Солнце со мной, я могу ее даже не замечать, чувствовать даже отсутствие интереса к ее во многом однообразных рассказам о том, как ее все достали, что я для нее — единственная отдушина, что хочет мне счастья, могу даже накричать, как это произошло сейчас, но стоит ей уйти — и в груди пустота. Я снова закрываюсь от всего мира, снова становлюсь одинокой и чувствую, как мне становится тесно в этом мирке, полном предрассудков.

Выйдя из ступора, плотнее закрыла дверь, легла на кровать ногами в изголовье и нажала на нужные кнопки, чтобы запустить «МарГошу». Все-таки, Солнце права — заряд бесконечного юмора в вперемешку с «дворцовыми» интригами сотрудников редакции «Мужского журнала» поднимет мне настроение, как сделал он это в первый раз.

Заглатываю серию за серией, как когда-то в юности страницу за строницей заглатывала любовные романы и детективы. Ничто, пожалуй, так не увлекало меня в последнее время, как это, слегка лишенное смысла произведение кинематографа. Теперь, кажется, я поняла, почему Солнце так трепетно относится ко мне и не выносит моих слез: в свое время она просто растворилась в экранизации книги «Родственная душа», подсознательно выбрала для себя наиболее близкий к ней самой психотип и прониклась им, прониклась мной. Нет, я нисколько не сомневаюсь в искренности и отсутствии наигранности в ее чувствах, просто теперь я поняла ПЕРВОПРИЧИНУ.

И, когда я ее поняла, я решила, что я не такая и не стану сходить с ума из-за плода чьей-то бурной фантазии, но просмотр еще трех серий (а это чуть больше двух часов), заставил меня резко поменять свое мнение, и виной всему АНТОН ВЛАДИМИРОВИЧ ЗИМОВСКИЙ, он же просто Зима. Внешней красотой актер, а следовательно, и персонаж, красотой, что греха таить, не блещет, но характер... Сильный, не лишенный сарказма и чувства юмора (черного, в особенности), целеустремленный и любвеобильный. Такой не станет двадцать лет страдать из-за потери своей пассии даже если очень сильно любил ее и потерял вопреки своей воли. Ревность для такого — всего лишь подозрение, что изменяешь не только ты, да и фатальным фактором для отношений не является. Одним словом, ИДЕАЛ, идеал моего мужчины. И не стоит этому удивляться: да, я люблю Рафаэла, потому что он красив, нежен, богат и, я бы сказала, до расточительности щедр, но идеал... Он никогда им для меня не был. Скорее, он сильно, даже слишком сильно отличался от него. Просто в свое время он был самым завидным женихом города, за которым охотились все незамужние девушки города, а я — первой красавицей, поэтому нам и пророчили долгое и светлое совместное будущее, тем более, отношения у нас были довольно теплые. Но по настоящему я любила, Любила с большой буквы я его только тогда, в юности, в самом начале. Через пару лет страстная любовь утихла, а на ее место пришла зависть, неумирающая зависть моей кузине. То, что связывает нас с Рафаэлом теперь — это, скорее, привязанность вперемешку с желанием воплотить давнюю мечту в жизнь, иначе бы я сейчас так на него не злилась за-за того, что он счастлив.

Странно, я не могла понять эту истину долгие годы, а пришла к этому внезапно, всего за несколько часов просмотра развлекательного, казалось бы, кино.

Почему-то, когда я стала описывать Зимовского, вдруг вспомнился Гуто. Да, пожалуй, у них есть что-то общее, но разве первый достоин меня по-настоящему? Нет, и это однозначно! Не скрываю, что этот оборванец любит меня и влачится за мной, как верный пес, и что в молодости я от безысходности встречалась с ним, но ни о каких чувствах речи не велось. В свое время мне был просто нужен мужчина, затем нас повязало случившееся с Луной. Ну и, конечно, я пользуюсь его любовью: заставляю исполнять те части моего коварного плана, о которые самой не хочется марать руки. Много лет я обещаю, что как только заполучу денежки Рафаэла, сорвусь и уеду с Гуто, но меня каждый раз кидает в дрожь при мысли, что когда-нибудь придется выполнить свое обещание. Но почему? Возможно, просто не судьба...

За записями, просмотром и мыслями я потеряла счет времени: никогда не любила циферблатов в комнате, но в один прекрасный момент в дверь постучались. Я поставила на паузу, закрыла крышку и, спешно спрятав DVD под подушку, глухо откликнулась:

— Войдите!

— Сеньорита Кристина, — на пороге стояла служанка Зулмира, — извините. Я пришла узнать, что подавать на обед.

— На обед... — эта фраза вышла у меня так, словно я впервые ее слышу. — Не знаю. Спроси Рафаэла или Фелиппе. Мне сейчас не до этого.

В этом доме я жила на правах экономки и моя обязанность с тех пор, как вырос мой племянник, — вести хозяйство, поэтому мой ответ явно удивил прислугу. Однако я не собиралась ничего ей объяснять и взглядом указала ей на дверь. Зулмира хотела было что-то сказать, но сдержалась и молча вышла. Вновь оставшись одна, я вернулась к просмотру.

Просмотрела двенадцать серий. Если учесть, что каждая из них длится сорок пять минут, то без труда можно посчитать: прошло ровно девять часов с тех пор, как я вернулась из ателье и около семи — как заходила Зулмира. Настроение не то, чтобы поднялось, но, по крайней мере, стабилизировалась чуть выше отметки «депрессия», хотя видеть Рафаэла, Фелиппе или маму по-прежнему не хотелось. Именно поэтому в обед я решила не сидеть с ними за одним столом, и вместо этого, взяв тарелку, молча поднялась в комнату. То же самое я планировала сделать и во время ужина (мое поведение начинает уже походить на поведение подростка, и это вряд ли можно расценить, как хороший знак, но я так устала...), однако в комнату вошел Фелиппе.

— Кристина, отец беспокоится: ты не заболела? — спросил он.

— Нет, Фелиппе, — выдавила я из себя парадную улыбку, — конечно нет! Я сейчас начну собираться в ресторан.

Я потянулась и встала с кровати.

Прошла пара дней с описанных выше событий, свадьба Рафаэла и Серены неуклонно приближается, а у меня в голове ни одной светлой мысли. Совсем. Пытаюсь родить хоть одну, а в голове... Именно. Пус-то-та.

Пришедшее ранее осознание того, что на самом-то деле Рафаэл, как человек, как мужчина, а не как «выгодная партия» — вовсе не то, что мне нужно, кто мне нужен, не дает покоя. Но еще больше сводит с ума то, что я понимаю, кого я хочу видеть рядом с собой, но знаю, что таких мужчин нет во всем Розейрале, если не сказать, времени. Те, кто хоть отдаленно обладает качествами, которые меня привлекли, — подлецы, начисто лишенные обаяния. Знаю, понимаю, осознаю и не стремлюсь к этому идеалу. Все равно не найду. Поэтому — Рафаэл. Он был, есть и остается моей целью. Да, не идеал, да, как я успела посмотреть со стороны на человека такого же психотипа, мягкотелый, ревнивый, во многом безотказный, но чересчур упрямый там, где не надо. И все же я привязана к нему, и все же, я до совсем не давнего времени думала,что юношеская страсть к нему все так же сильна, как и двадцать лет тому назад, и все же он МОЖЕТ БЫТЬ МОИМ, и он БУДЕТ моим... какое-то время. Я знаю это на все сто процентов, даже больше. Я это видела, точно так же, как видели или, точнее, увидят миллионы других, совершенно незнакомых мне людей, для которых я, так же как и полгорода, — птички в клетке, звери в зоопарке, тени и отблески на стене, просто плод чьей-то хорошей фантазии. И я-то, в отличии от Элен, знаю, что ничего не поменялось и не поменяется с ее появлением. Просто вырезанный из фильма кадр, неучтенная сюжетная линия — не более. И хоть сотни тысяч раз подряд вмешивайся в историю, другой она не станет. Иначе почему мы обе видели ТОТ конец, если в ее времени все должно было уже произойти?

Разум. Ну, конечно! Все выше написанное продиктовано разумом, разумом прагматичного, земного человека, не способного поверить ни во что, кроме фактов. Да. Я именно такая. Почему я тогда поверила Элензинье? Элементарно: я же не слепая и не дура, чтобы отрицать очевидное: человечество еще не достигло такого уровня научно-технического прогресса, которое показала мне она.

Сердце. Душа. Что-то ведь пока теплится во мне, иначе бы я давно умерла или, как минимум, впала в кому, но я же жива и прекрасно себя чувствую. Все, хватит. Время позднее, пора спать. Завтра будет еще один день.

А поспать не удалось Ночь. Тишина. Разбудил сон. Не спится.

«Я сошла с ума. Да. Определенно. Это сумасшествие, и мне надо лечиться.» — это была первая мысль, возникшая в моей голове в тот момент, когда я, судорожно хватая ртом воздух, одним рывком села на кровати, даже не понимая, во сне или уже наяву.

В голове творился сумбур: странные черно-белые картинки, больше похожие на галлюцинации, танцевали в моем разуме. Театр в Сан-Пауло, вечер, Рафаэл, Луна, драгоценности, Гуто, драка, выстрел, крики — это всего лишь прошлое, которое меня не пугало, но потом... Картинка резко сменилась, и все понеслось в безумной карусели: я, Рафаэл, Луна, Серена, Элензинья... Будущее, Москва, «Мужской журнал», кабинет с зелеными стенами, ЗИМОВСКИЙ и снова я, где-то совсем рядом, в миллиметре. Стою перед ним не в силах преодолеть желание... Властно, по-хозяйски, притягивает меня к себе. Я почти физически ощущаю его дыхание и даже запах парфюма. Поцелуй, больше похожий на укус, и белая вспышка.

Проснувшись, я вскрикнула, точно вытолкнутая из сна наружу. В глазах все плыло, голова кружилась и даже немного мутило. Встряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, но воспоминания никак не хотели улетучиваться из памяти.

«Что со мной? — попыталась я прийти в себя. — Я схожу с ума или это чьи-то гипнотические игры? Нет. Пора заканчивать с поглощением кинематографа будущего в огромных количествах...»

— Кристюш, что с тобой? — дотронулся до слуха знакомый вкрадчивый голос. — Почему ты кричала?

Я повернула голову. Возле кровати стояла Элен. Она была босая в одном ночном белье и смотрела на меня слегка испуганным взглядом.

— Солнце?! — я была удивлена, когда увидела ее в столь позднее время да еще в таком виде. — Ты что здесь делаешь? Ты хоть знаешь, сколько времени?

— Три пятнадцать ночи, — Эл присела на кровать.

Я вопросительно посмотрела на нее, но промолчала.

— Что? — с полувзгляда поняла моя девочка. — Мне не спится...

— И ты решила разбудить меня?! — несмотря на возбуждение, вызванное кошмаром, мне все же хотелось снова уснуть.

— Нет... Я была дома, но услышала твой испуганный крик... — попыталась оправдаться Солнышко. — Что случилось?

— Да нет... Ничего серьезного... — проведя ладонями по лицу, точно умываясь, откликнулась я. — Иди домой и постарайся уснуть.

Я очень дорожу своей Единственной, но иногда меня преследует чувство, что она ведет со мной какую-то странную, одной ей ведомую игру. Ведьма. Что еще к этому добавить?

— По стене ползет паук — не пугайся: это глюк! — пробормотала моя подруга по-русски.

— Что? — удивилась я, услышав от Солнца набор ничего не значащих для меня слов.

— Глюки, говорю, — видимо, в три часа ночи моя девочка все же не совсем хорошо соображала, раз продолжала говорить на своем родном языке. — alucinações, — поправилась она.

«Галлюцинации, глюки... — подумала я. — Если бы все было так просто...»

Я осмотрела комнату, и мой взгляд случайно упал на DVD, стоящий на туалетном столике.

— Ну все, хватит! — невольно застонала я.

— Что "хватит"? — Эл округлила глаза, но на всякий случай обняла меня. — Ты о чем?

— Забирай свое имущество! — я кивнула на устройство, имея в виду в первую очередь «МарГошу». — Я больше эту ерунду смотреть не собираюсь.

— Почему? — искренне удивленно и даже как-то разочаровано спросила Солнышко. — Тебе так резко разонравилось?

«Разонравилось! — мысленно фыркнула я. — Если бы! Но еще немного, и мое увлечение этим произведением кинематографа станет помешательством....»

Этот сериал, как ни странно, вырвал меня из привычного мира, дав возможность посмотреть, что будет в то время, до которого дожить проблематично даже при самом лучшем раскладе. Показал, как будут жить люди в более или менее развитых странах, а главное, как изменятся сами люди и устои. То, что сейчас кажется аморальным, в то время станет совершенно естественным. Люди станут как будто свободнее, чем сейчас, раскованнее. Хотя, может, это только так кажется: не суждено мне узнать, как на самом деле.

Я уж молчу о фильме, как таковом... Невероятный заряд хорошего настроения в каждой серии органично сочетается с моментами, когда вжимаешься в подушку и колесики в мозгу вертятся на сопереживания персонажам, иной раз даже куда больше, чем реально окружающим тебя людям. Чего стоят одни только интрижки в коридорах редакции «МЖ».

Стоило мне начать вспоминать достоинства «МарГоши», как в голове томно мелькнуло: «ЗИМОВСКИЙ — идеал» — и захотелось застонать. Вот почему мне лучше отказаться от этого удовольствия сейчас, чем сойти с ума несколькими днями позже.

— Ау, Кристюха, ты меня слышишь? — как сквозь воду донесся до моего слуха призывный голос моей Единственной.

— А, да, Солнышко, — рассеянно откликнулась я, — я тебя слушаю.

Взгляд Элензиньи напоминал в этот момент взгляд котенка, которого злой хозяин выкинул на улицу, как ненужную вещь, просто потому, что надоел.

— Ну, так все же, почему? — завела она прежний разговор, плохо скрывая обиду. — Только честно...

«Только честно» — каждый раз эта фраза в исполнении моей девочки заставляла передергиваться, точно от холода: я прекрасно понимала, что могу ей лгать хоть все время, но обмануть — никогда. Волей или не волей, она читала мои мысли, иногда даже не до конца осознавая это, но -то чувствовала, как нечто похожее на потоки тонких молний, импульсов, точно таких же, какие нейроны в нервной системе посылают друг другу, но чужеродные, проникают в мое тело, в мой разум, просвечивая его до самого дна. И как и всегда это ощущение заставило меня говорить. Говорить на свой страх и риск, страх потери.

— Я чувствую, что веду себя как пятнадцатилетняя девчонка, — затараторила я быстро, точно боялась, что Эл с секунду на секунду исчезнет, — увлеклась не знаю чем, вместо того чтобы решать реальные проблемы. Это неправильно. Особенно в моем возрасте. Поэтому забери DVD.

Девушка продолжала пристально и безмолвно смотреть на меня, но взгляд ее выражал полное непонимание. Сначала даже создалось впечатление, что она не понимает моих слов, и только потом стало понятно: мое Солнце не знает, что ответить и как скрыть разочарование. Не знаю уж, какие планы по поводу меня крутились в ее голове, но, похоже, своим резким заявлением я раздавила их.

— Кристин, ты извини, конечно, — сказала Элензинья после минутного молчания, всеми силами пытаясь придать голосу беззаботную окраску, — но проблема у тебя одна и на всю жизнь: Раф. И лучший способ ее нейтрализовать: с головой уйти в то, что доставляет реальное наркотическое опьянение... Удовольствие, понимаешь?

Я согласно кивнула. Должно быть, вместо словосочетания «наркотическое опьянение» Элензинья хотела сказать нечто иное, но из-за небольшого словарного запаса не смогла подобрать нужного слова. Но как она снова оказалась права! Мое увлечение этим странным сериалом можно сравнить только с действием галлюциногенов, и относиться к этому нужно никак иначе, поэтому я нашла в себе силы и повторила более уверенно:

— Нет, нет и еще раз нет! Хочешь — обижайся, но я не хочу утопать в чьих то иллюзиях, в своих мечтах!

— Но почему?! — по-прежнему твердила один и тот же вопрос мое Солнце. — Да так делают тысячи, если не миллионы людей по всему Земному шару и во все времена! Иногда полезно уйти от реальности, чтобы сберечь душевные силы.

— Я не хочу мучиться кошмарами, а потом окончательно лишиться рассудка! — нечаянно проговорилась я. — И все из-за чьей-то умелой выдумки.

— Так вот почему ты кричала! — поняла девушка. — Тебе приснился кошмар? Что? Луна? «Конец фильма»?

— Не только, — не стала распространяться я. — Солнце, я с ума схожу.

— Нет, Крись, не сходишь, — заверила Эл, даже не зная проблемы. — А знаешь, почему?

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Ты родилась сумасшедшей. Как и я.

— Ты думаешь? — едва уловимый оттенок насмешки, пророненный с высоты прожитых лет, звучал в моем голосе. Можно родиться душевнобольной, с иными умственными отклонениями, но сумасшедшей... Это невозможно!

— Знаю. Потому что только сумасшедшим может прийти в голову запустить тот механизм, который запустили мы, — совершенно серьезно ответила моя Единственная. — И только сумасшедший может наяву увидеть собственную смерть и не сойти с ума...

«Девочка моя! Моя милая маленькая девочка! Для тебя все так просто... — подумала я с сожалением. — Я не сошла тогда с ума, потому что мне было все равно: Рафаэл был единственной нитью, что держала меня на Земле. Даже не ты... ОН.»

То, что я писала выше о невозможности изменить мир после этого сна и слов Эл потеряло свой смысл. Теперь разумом я понимаю: изменилось многое, где-то даже я сама. Теперь из панической полумысли-полупредчувствия это стало фактом. Таким же, как сама Элензинья и «МарГоша». Они просто есть, и вот, что уже не изменится. Но разум, все еще кричащий о противоестественности этих явлений, требовал остановить этот маховик, пока я сама себя полностью не разрушила. А я в сорок лет (ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО!!!) еще раздумываю между реальностью и вымыслом.

— А теперь рассказывай, откуда такие мысли! — почти потребовала мое Солнце.

Я немного растерялась. Меня редко можно застать врасплох: я всегда готова к удару в спину и к любому каверзному вопросу, но это с другими. Солнышко в отличии от всех, с кем мне приходилось общаться откровенно — совсем еще юная девушка, если не сказать: ребенок. Поэтому я совершенно не представляла, как говорить с ней на тему любви как таковой.

— Ну... Это сложно объяснить... — замялась я. — А понять — еще сложнее.

— Кристюш, да ты сама на себя не похожа! — поразилась Эл. — И говоришь как-то совсем не так... Что-то серьезное, да?

Я улыбнулась и молча прижала ее к себе.

— Да нет... Я же уже говорила: сумасшествие. Лечиться надо, — я все еще надеялась свести разговор к шутке и закончить на этом, но Элензинья старалась даже не дышать в моих объятиях и воплощала собой один огромный комок внимания и сопереживания. — Кажется, объективно Рафаэл не тот человек, который может сделать меня счастливой... И поняла я это именно благодаря «МарГоше».

— Ну так это же замечательно! — подняла на меня глаза Солнышко.

— И нашла свой идеал... — продолжала я, не отвечая на ее реплику. — Но вся проблема в том, что это... Это всего лишь герой сериала...

Последнюю часть фразы я выдохнула с какой-то обреченной горечью, хотя, конечно, я сама была виновата в том, что в тот день, когда мне было плохо, я не стала как обычно демонстрировать всем и каждому, что я не сломлена, а позволила себе маленькую слабость: поступить так, как каждый раз поступает Элензинья, приходя сюда, уйти от реальности и раствориться в абсолютно другом мире, нырнуть туда с головой и не выныривать несколько часов. И только я сама виновата в том, что сейчас мучаюсь. В том, что схожу с ума.

— И кто же это? — Элензинья оживленно улыбнулась.

— То есть ты считаешь это совершенно нормальным?!! — настал мой черед удивляться.

— А я первая спросила! — ушла от ответа мое Солнышко, словно маленький ребенок.

— Tempo do ano, — намекнула я улыбнувшись, — O inverno.

— Зимовский?! — с сомнением произнесла она. — И это после стольких лет увлечения Рафаэлом?! А впрочем, это даже хорошо....

— Хорошо?! Малыш, это болезнь! БОЛЕЗНЬ, понимаешь?! — воскликнула я, не дав мыслям об Антоне появиться в своей голове. — Пока я еще понимаю, что мне нравится просто набор определенных качеств, которые при желании можно найти в любом другом мужчине, если очень постараться, — но они пока не начали отождествляться с Зимовским, как таковым. Боюсь, что кода это случиться, будет уже поздно. Поэтому я настойчиво повторяю свою просьбу.

Единственная отстранилась, чтобы заглянуть мне в глаза и, конечно же, увидела в них боль. Боль от того, что теперь, разобравшись в себе и в том, что Рафаэл не более чем привычка, я уже не смогу жить спокойно. Да, я продолжу добиваться его: у меня просто нет другого выбора — но все это будет уже не то... Однако, если я начну искать кого-то, отдаленно напоминающего Антона, я, наверняка, обожгусь. Много раз я уже писала это и напишу еще раз: «Зима — типичный образ типичного, не слишком честного на руку и совесть человека ТОГО времени, будущего — в нашем же 1946 вряд ли можно отыскать такого. Разве что оконченного подлеца...» На... Черт возьми! Зимовского, Антона, просто нет. Он плод воображения сценаристов, работы гримеров, прекрасной игры актера. Набор качеств, в конце-концов, как я объяснила Элензинье. А Рафаэл вот он, рядом. За него надо бороться, вырывать из лап Серены\Луны, и так получившей слишком много от жизни, но он может быть со мной хотя бы теоретически. А Зима... Так, мечта...

— Кристин, а может, не стоит делать поспешных выводов? — спросила Солнце. — Есть люди, которые всю жизнь бывают влюблены в кого-то, кого нет, и это помогает им выжить. Я сама девять лет сохну по персонажу одного мультика. И все же могу адекватно оценивать реальность.

— Ты — это другое. Ты молода и находишься в поисках идеала, а мне уже поздно играть в эти игры.

— Ну, не такие уж это и игры...

— Что ты имеешь в виду?

— Знаешь, прозвучит банально, но... — Эл вдохновенно подняла глаза к потолку. — Ты когда-нибудь задумывалась, откуда берутся фантазии?

— Нет, никогда. А при чем здесь это?

— А при том, что люди не боги — они не наделены силой создавать жизнь, — пространно пояснила девушка. — Все, что кто-нибудь когда-нибудь придумал, существует. Не здесь, не рядом, а в параллельном мире... Точнее, мирах.

Я внимательно слушала и не перебивала.

— Любая книга, фильм, комикс, даже просто фантазия, известная только своему создателю — это особый параллельный мир. Их много. Некоторые до поры до времени полностью дублируют друг друга, а некоторые, наоборот, не имеют на протяжении нескольких веков не имеют ни одной точки соприкосновения.

— Но любая книга или фантазия не может продолжаться вечно, — перебила я. — А сказки так вообще заканчиваются: «И жили они долго и счастливо!». — Но не может же после этого наступить конец света в отдельно взятой вселенной?

— Правильно. То, что мы видим, это всего лишь отрывок, «окно», и жизнь в измерении продолжается, несмотря на то, что мы этого не знаем.

— Все это хорошо, — сказала я. — Но к чему ты клонишь? К тому, что Зимовский где-то за гранью этого мира существует? Ну и что?

— А ничего, Кристюш, — отозвалась Эл весело, — мне спать пора. А ты хорошенько подумай над моими словами.

Обычно числа не указываю, так как точная хронология не имеет значения, но этот день особенный. Почему? Да просто потому, что именно в тогда маховик изменения реальности начал набирать существенные обороты. Все то время, пока мы с Эл не виделись, а не виделись мы с ней уже довольно долго, если брать в расчет наши отношения, я думала. Думала над ее словами, над своим будущим, над сумасшествием.

Почему-то по-прежнему кажется, что надо было тогда взять себя в руки и сказать свое веское «Нет» Элензинье с ее рассказами о параллельных мирах и о поспешности собственных выводов, и всунуть ей в руки эту адскую машину с экраном 20х20 сантиметров, затаскивающую меня в мир иллюзий и разврата, но еще одна вещь, которой меня не научили в детстве, — думать своей головой, а не слепо подчиняться кому-либо из близких. Не будь у моих чувств подпитки, я бы нашла в себе силы задушить то безумие, которое начало зарождаться в моей душе и снова заставить поверить в прежний обман: страсть к Рафаэлу. Но нет! Я не захотела расстраивать Солнышко на ночь глядя и сдалась под ее пристальным взглядом. Дура! Теперь мне уже не выбраться из этого омута... Хотя, может быть, вот оно — настоящее чувство? Что навеки соединило Рафаэла и Луну и позволило им верить в невозможное: в возвращение душ с того света. Может, не стоит сопротивляться и надо просто поверить моей девочке, которая просто не способна причинить мне зло?

А тем временем жизнь в городе не стоит на месте, и открываются все новые неизвестные подробности жизней тех, с кем знакома не первый год. Как выяснилось, последний холостяк в городе, наш доктор Эдуардо, вовсе не холостяк: несколько лет назад, находясь на практике в Рио-де-Жанейро, он женился на довольно миловидной, по его словам, девушке, но спустя некоторое время после бракосочетания она набросилась на него с ножом: оказалось, что бедняжка страдает психическим расстройством и до последнего времени находилась в санатории для душевнобольных. И вот недавно ее выписали, и она приехала в город.

Солнце говорила мне, что встреча со столь сильным эмпатом (ведь мы-то с ней знаем, что Алессандра или Шурочка, как Эл повадилась ее называть, никакая не сумасшедшая, а действительно одержима призраками, поэтому может остро чувствовать эмоции окружающих людей, читать мысли и даже предсказывать беду) не пойдет мне на пользу и даже спутает все планы, но я твердо решила перестать жить мечтами и устроить праздник в ее честь, чтобы во время него у Гуто была возможность поцеловать Серену и, как следствие, разорвать помолвку дикарки с Рафаэлом. Пару часов назад я уже успела сходить к Эдуардо и обо всем договориться, напирая на то, что раз Алессандру выписали, значит, она может жить в обществе, а он, нехороший, держит ее взаперти. Сначала доктор сомневался, но под натиском моей обворожительной улыбки, согласился, что пора выводить женушку в люди. Завтра начнется подготовка к празднику. Ну, а пока у меня есть время немного посходить с ума, раз уж эта участь неизбежна.

— Все Маргошеманишь? — услышала я у дверей.

— Солнце! А я уже начала было скучать!...

— Вижу, как ты скучаешь,- кивнула она в сторону ДВД, — Небось, уже всю до дыр засмотрела и файлы заедают на сценах с Зимовским.

— Всего лишь 45 серия, — улыбнулась я, — и сцены с Антоном я по сто раз не прокручиваю...

— О-ой, — смеясь, закатила глаза девушка, — не прокручивает она! Ню-ню.

— Юная леди!!!

Она присела рядом на кровать, и помолчав пару секунд будто решаясь на что-то, сказала:

— Вообще-то я по делу.

Я тут же поставила на паузу и посмотрела на Элезинью, ее же взгляд, казалось, блуждал по всей комнате, избегая меня.

— Что происходит, Солнце? — уже начиная волноваться спросила я. — Что-то случилось?

— Нет, все в порядке, — улыбнулась Эл, заметив мою тревогу. — Просто я хотела тебя спросить, попросить, — она начала так запинаться, будто внезапно забыла все португальские слова.

— Милая, говори уже, а то ты меня до могилы доведешь, — полу-шуткой сказала я.

— Кристя, я хочу пригласить тебя на свой день рождения, — скороговоркой произнесла она

Сперва у меня отлегло от сердца, но потом я задумалась: разве это возможно. Она ведь из другого времени и я не знаю, как попасть туда.

— На день рождения? — только и смогла сказать я вслух, — а когда? И, главное, как?

Эл вздохнула и, улыбнувшись, спросила:

-Так ты согласна?

Я, взвесив все «за» и «против", молча кивнула, все еще ожидая ответа.

— Все намного проще, чем ты думаешь. Конечно тебе понадобиться моя помощь, но, думаю, все будет хорошо, — затараторила она, очевидно очень волнуясь, желая мне все объяснить.

— Стоп. Стоп. Стоп, Солнышко, давай потише и по порядку, — остановила я Солнышко, так как перестала разбирать все дальнейшие слова. — Как я могу попасть в твой мир, твое время?

— Если по-простому, то ты просто его представишь, — уже спокойнее, почти шепотом ответила она.

— Представить? — уточнила я. — Но ведь представить можно все что угодно...

Эл вздохнула и посмотрела на меня, как на маленького ребенка, которому вот уже в десятый раз показывают одну и ту же букву. В ее глазах читалась усталость, но она продолжала искать слова для объяснения.

— Объяснять долго, — сказала, наконец, она, должно быть, не найдя их. — День рождения через две недели. Я все расскажу потом.

— Хорошо, — согласилась я, не имея, если честно, никакого желания вникать во все эти сложности, — но как же твои родители? Как ты им объяснишь, что я появилась из ниоткуда?

— Ну, почему из ниоткуда? Я перемещу тебя перед своим домом, а сама потихонечку вернусь в квартиру. Ты позвонишь в пропускное устройство, назовешь номер квартиры и скажешь, что ко мне, затем — поднимешься на лифте и позвонишь в дверь. И все!

На словах все звучала просто, но если, честно, я плохо представляла, как все это сложиться на самом деле, ну да ладно....

— Ну, ладно, Кристюш, я ненадолго: ко мне сейчас учительница придет. Я полетела!

И Эл пропала, нагло улыбнувшись.

Приглашение Эл заставило отвлечься от мыслей о плане расставания Рафаэла и Серены и подумать о чем-то более приятном: я совершенно не знала, что дарить своему Солнышку, а она, безусловно достойна самого лучшего... Тут мой взгляд упал на мою старую фарфоровую куклу. Этой дорогой игрушке было примерно столько же лет, сколько и мне, а если быть совсем точной, то эту милую вещицу подарила бабушка на мой третий день рождения. Тогда еще не было Луны, и я была единственной и, как следствие, любимой внучкой. Кукла была очень красивой, почти как живая, с голубыми глазами, светлыми льняными волосами и длинными черными ресницами в шелковом розовом платье, по сей день сохранившемся в первозданном виде. И я вспомнила, как Эл любовалась этой красавицей, даже боясь взять в руки, чтобы не разбить.

"Ну, конечно! Я подарю ей куклу! — озарило меня. — Не эту: с ней связаны едва ли не все счастливые воспоминания, — другую. Как-то проходя мимо одного из магазинов, я видела на витрине много прелестных кукол, ничуть не хуже!"

Мысль о том, что я, наконец, смогу обрадовать мою девочку, порадовала меня, и на лице появилась искренняя улыбка, когда я представила, как она обрадуется. Но неожиданно предвкушение сменилось прагматичной мыслью: "Нет.... Фарфор слишком хрупкая вещь для ее координации. Она сама мне об этом говорила, когда я предложила однажды взять игрушку в руки, чтобы рассмотреть получше, а я хочу, чтобы мой подарок приносил ей радость как можно дольше... Придется подарить пластмассовую, но в нашем времени они не так уж сильно уступают фарфоровым. Но куклы для моей Единственной будет недостаточно: она достойна куда большего, чем просто игрушки!"

Перед моими глазами встал обычный образ Элензиньи: небольшого роста, хрупкая и нежная в своих вечных незатейливой водолазке или футболке и спортивных штанах и ее визит на тот злополучный праздник. Она сказала тогда, что эти незамысловатые джинсы и пиджак поверх корсета — самое элегантное, что нашлось в ее гардеробе. Видимо, ее, как и меня в ее возрасте, не особо баловали нарядами. Но я же могу это исправить!

"Я закажу у Мадалены самое красивое платье!" — решила я.

Окрыленная мыслью, что с подарком я определилась, я достала из закромов сумочку с кошельком и пересчитала имеющиеся в наличии деньги. На куклу, конечно, хватит с лихвой, но вот на платье... тем более срочную работу без примерок и прочего — исключено! А значит, мне необходимо всеми правдами и неправдами добыть необходимую сумму и, конечно же, сделать я это могла только через Рафаэла. Недолго думая, я оправила юбку и направилась в оранжерею, где он на тот момент работал.

Войдя в оранжерею, я оказалась среди столь ненавистных мне роз, запах которых, казалось, хотел меня задушить, но я лишь на секунду закрыла глаза, сжала руки в кулаки и натянула на лицо самую приветливую улыбку.

— Рафаэл, — окликнула я подрезающего стебель ботаника.

— Кристина? — спросил он удивленно, повернувшись на мой голос. — Ты что-то хотела?

— Рафаэл, понимаешь, мне нужны деньги... Просто необходимы... — мое лицо выражало в этот момент саму стыдливость и невинность, хотя кто бы знал, как я ненавижу унижаться. — Я бы не стала тебя тревожить, но... Ладно! Оставим это! Мне нужны деньги, и все!

— Но я же только несколько дней назад выплатил тебе зарплату, — немного обескуражено откликнулся Раф.

— Да, но... Я же сказала, это важно.

— Ну, хорошо, — сдался хозяин дома. — Сколько?

Я молча достала из кармана сложенный вчетверо листок с написанной на нем довольно крупной пятизначной суммой и протянула его Рафаэлу. Взяв записку, он долго молчал, точно изучал ее, но, наконец, ответил.

— Кристина... Но это... Это очень большая сумма! Зачем тебе столько денег?

— Моя мама... У нее откуда-то взялись огромные долги. Уж не знаю, как так получилось, только мы физически не можем найти такой суммы... — Я уж подумала пустить для верности слезу. — Просить тетю Агнесс или бабушку бесполезно; они считают нас чуть ли не нахлебницами, и в этом случае не согласятся заплатить и сентаво...

Как и следовало ожидать, мои слова пробудили в Рафаэле жалость: это безо всяких ведьминских штучек Элензиньи читалось в его глазах, но, очевидно, выплатить единовременно такую сумму было проблемно даже для него, а время и так было на исходе. И я знала только одно: если он откажет дать мне денег добровольно, ради моей девочки я вытрясу их из него силой. Но, к моему везению, этого не понадобилось. Поколебавшись еще немного и о чем-то пораздумав, Рафаэл медленно произнес:

— Когда тебе нужны деньги?

— Сегодня, Рафаэл, сегодня последний срок, — откликнулась я таким тоном, точно напугана до последнего нейрона. — Я до последнего надеялась, что мы сможем справиться сами, но...

— Хорошо, Кристина, иди в дом, — в голосе Рафаэла послышалась какая-то странная обреченность, — я выпишу чек, и ты сможешь обналичить его в ближайшие часы.

В который раз поражаюсь я наивности того, за которого еще две недели назад готова была порвать любую и любого, кто станет на моем пути. Впрочем, все было ровно так, как я рассчитывала: Рафаэл не стал тянуть со своим обещанием и выписал чек почти сразу же, и я обналичила его в ближайшем банке. Не прошло и двух часов, а я уже стояла у дверей самого дорогого ателье города с кругленькой суммой в пухлом конверте и эскизом платья, который мы с Эл как-то сами и набросали.

— Кристина! Пришла заказать себе платье? — улыбнулась мне модистка, как только я вошла внутрь.

— Насчет платья — угадала, — улыбнулась я, — но не себе — подруге.

— Вот как, — выдохнула Мадалена. — И где же она?

— Кто?

— Как кто? — удивилась хозяйка ателье. — Твоя подруга, которой ты хочешь заказать наряд.

— Ах, да, конечно, — опомнилась я, улыбнувшись сконфуженно. — Ее не будет здесь: я хочу сделать сюрприз. Но я принесла все необходимые мерки и примерный эскиз платья.

— Примерный? — изогнула бровь Мадалена.

— Ну, скажем так, я не художник, — с некоторым сарказмом откликнулась я, — ей тоже далеко до живописца. Так что считай наш набросок стартом для размышлений.

— А нельзя ли как-то описать желаемое на словах?

— На словах... — Я задумалась. — Оно должно быть в меру элегантное, но в то же время не роскошное и, ни в коем случае, не вычурное. Немного пошлое. Да, пожалуй, но, опять же, не слишком, только чтобы сделать ненавязчивый акцент на груди. И оно обязательно должно быть рубиново-красным.

«Пора уже Эленьзинье из пацанки превращаться в девушку, у которой будет не только душа, но и внешность... — почему-то решила я. — А то она совсем себя не ценит.»

Мадалена не совсем поняла, что от нее требуется: такие заказы поступают нечасто, — но все же кивнула.

— И еще, — добавила я, словно только что вспомнила, — оно должно хорошо смотреться без каблуков.

— Хорошо, Кристина, — приходя в себя от обилия информации, вымолвила Мадалена и развернула листок с мерками, после чего резко изменилась в лице. — Кристина! Но я не шью для детей!

— А никто и не требует. Девушке, для которой предназначается наряд, около 20 лет.

— И когда должен быть готов заказ?

— Дней через двенадцать, — ответила я и положила перед модисткой конверт с оплатой. — Надеюсь, этим я оплачу и заказ и скорость его выполнения.

Março, 21

Прошло две недели, подарки были упакованы в красивые обертки, я надела одно из лучших платьев, не слишком открытое, и в меру строгое, уложила волосы, добавила чуть-чуть макияжа, и вот по среди моей комнаты появилась именинница.

Я подошла к Эл и нежно обняла ее слегка притронувшись губами к ее щекам:

— С Днем рождения, милая, — улыбнулась я,

— Спасибо, — немного грустно улыбнулась она, — большое спасибо, Кристюх.

Я понимала, что сейчас нам предстоит перемещение, и мои руки, казалось, сами собой вспотели; видимо, мое волнение не ускользнуло от Эл, и она улыбнулась наблюдая за моими передвижениями по комнате, пока я брала в руки подарки, убирала на место косметику, короче делала все чтобы отдалить момент перемещения. Когда казалось уже все стояла на своих местах, я вздохнула, и встала напротив Элезиньи:

— Ну, все я готова.

— Не совсем, — хитро улыбнулось мое Солнышко, осмотрев меня с ног до головы.

— Что-то не так? — удивилась я.

— Возьми пальто, — коротко сказала она.

— Что? — сначала не поняла я.

— У нас прохладно на улице,возьми пальто, — повторила она и кивнула в сторону кровати, на которой лежал нужный предмет одежды. — Хорошо, что нам знакомая, когда свои вещи отдавала, оно случайно попало.

— Ну, конечно, — поняла я, — Будет странно, если я приду с улицы в одном платье.

Я взяла пальто и накинула себе на плечи.

-Вот, сейчас готова, -улыбнулась Эл, и протянула мне руку, — Закрой глаза, ничего не бойся, думай об обо мне, а я поведу тебя.

Я послушно выполнила просьбу Эл. Расслабилась и закрыла глаза, полностью доверившись моей девочке. Сначала я ничего не чувствовала и наблюдала перед глазами темноту, но потом пошли странные разноцветные круги, в ушах зазвенело, после чего я почувствовала пронизывающий холод и сильный ветер, обдувающий лицо. Я думала, последнее от перемещения, но тут Эл сказала:

— Открывай глаза. Мы на месте. А я домой, тебя ждать: холодно.

На улице действительно было холодно, я плотнее запахнула пальто и посмотрела на высокий дом, возле которого оказалась. Теперь мне нужно было подойти к двери нажать на нужные кнопки и сказать, что я к Элезинье .Она обещала, что сама ответит, но на случай, если это будет, кто-то из ее родителей, я выучила пару фраз по-русски, правда с ужасным акцентом, но мне же надо будет хоть как-то объясняться с ее родителями. Я подошла к двери и начала на кнопки домофона.

— Да, — услышала я совершенно незнакомый голос, должно быть, ее матери.

— Извините, вы можете открыть дверь, — сказала я, запинаясь еще больше Эл в первый раз. — Я Кристина.

В трубке не ответили, только заиграла веселая неприятно исполненная музыка "Собачий вальс" и я открыла дверь.

Подъезд... Лестница... Лифт... Дверь в холл, ведущая в ту часть, где находилась квартира Элен, была уже открыта, как и дверь в саму квартиру.

Меня встретила невысокая темноволосая женщина в очках. Должно быть, это и была мама моей девочки.

— Здравствуйте, — сказала она, естественно, по-русски, на что смущенно ответила улыбкой.

— Мама, кто там? — из-за угла показалась Эл. Почему-то в своем доме она казалась еще меньше ростом и как будто более робкой в передвижении. — Кристина!

За ней хвостом плелся толстый кастрированный кот обычной дворовой окраски, но видно, что породистый, который тут же подошел ко мне и начал обнюхивать. Я послушно протянула животному руку, чтобы ему было легче, но только хотела погладить, как котяра ощетинился из его страшно пасти вырвалось грозное шипение.

— Милый котик, — улыбнулась я Эл, отдергивая руку и переходя на родной язык.

— КошКА, — поправила меня Эл. — Девочка. Зовут Динка.

— Беременная?

— Откормленная, — усмехнулась Эл.

Динка, видимо, убедившись, что я не опасна, отправилась по своим делам. Я повесила пальто в приоткрытый шкаф.

— Ну что, пойдем? — улыбнулась Эл.

— Пойдем, — ответила я.

Довольно широкая площадка, что была перед дверью, за поротом сменилась узким коридором, где вдвоем мы с Солнцем едва умещались, поэтому мне пришлось идти прямо за ней.

— Ну, вот и моя комната, — пройдя пару метров, Эл завернула направо, в комнату с открытой дверью.

Помещение было совсем маленьким, примерно девять квадратных метров, наполненное сувенирами и множеством мягких игрушек. Разложенный диван за углом, параллельно двери, окно напротив, стол в нише между шкафами; над ним — полка, на треть заставленная книгами (как я поняла по небольшим картинкам на корешках и оформлению обложек — беллетристика), и два навесных шкафчика; у стола — стул с мягким сидением и кресло на деревянном каркасе с реечной спинкой и деревянными перилами. Розовые обои и пушистый бежевый ковер на полу, А еще тумбочка с телевизором в углу вплотную к окну.

— Как ты живешь в этой клетке? — спросила я удивленно.

— Считай это привычкой, — кивнула она на кресло, а сама села возле стола, где стоял ноутбук. — Мы перенеслись рано, еще не все гости собрались, как только все подъедут, мы сядем за стол,-объясняла она.

-А много будет гостей? — с какой-то опаской спросила я.

-Да, нет, тетя, пара подруг...

— Пара подруг? — настропалилась я.

— Ну... Как пара... Одна подруга со своей мамой, и все.

— Они знают португальский?

— Размечталась...

Я оглядела мое Солнышко с ног до головы, на ней как всегда были чуть потертые джинсы, и свитер, ну, ничего праздничного,и тут я вспомнила о подарках.

Я положила один сверток на диван, а второй протянула Элезинье.

Эл открыла упаковку, где лежало красное платье, ровно такое, как было нарисовано на эскизе, (разве что не вкривь и вкось, но это даже хорошо)

— МЯУ!!! — взвизгнула Эл не своим голосом.

Я аж невольно передернулась: Элензинья, конечно, всегда была эмоциональна, но чтобы настолько...

— Эл, ну ты что, кошка — мяукать? — спросила я, хватаясь за сердце. — И зачем так кричать?!

— Извини. Это тоже привычка.

-Тебе нравится? — с улыбкой спросила я, хотя по ее лицу было видно,что она в восторге, — Помочь одеть? Должно быть в пору.

— Кристюха, это МЯУ! Это просто Мяу! Я «фф» шоке, — Эл, не стесняясь меня, начала переодеваться и минут через десять уже была в платье и черных, но не тонких колготках. — Где достала?

— Заказала у Мадалены.

Эл, вспомнив по фильму, кто такая Мадалена, округлила глаза.

— Ух ты ё! — девочка едва не подавилась при вдохе. — Судя по сериалу, она ж гребет немерено за свою работу!

— Берет, Эл, — поправила ее я. — Грести — это совсем другой глагол.

— Такие деньги не берут, — многозначительно ответила Эл.

— Ну, ты довольна?

— Спрашиваешь! Да это просто роскошный подарок!

— Это самое главное. Остальное тебя не касается, — ответила я. — Это, кстати, еще не все. Посмотри второй сверток.

Элензинья отставила в сторону коробку из-под платья и в предвкушении очередного чуда взяла оставшийся подарок. Осторожно, закусив губу, как маленький ребенок, развернула оберточную бумагу.

— Какая красивая кукла! — именинница бросилась мне на шею и крепко сжала в объятиях, не выпуская второй подарок из рук. Глаза ее горели в этот момент даже больше, чем при виде платья. Через секунду она отстранилась и стала разглядывать игрушку: она, как я и намеревалась, была пластмассовой, но довольно милой, а главное, необычной. Обычно подобным искусственным красавицам делают или темные, или светлые волосы, у этой же они были рыжие и длиннее, чем принято по стандарту и глаза зеленые. Не знаю почему, но как только я увидела эту куклу на витрине, я подумала о моей девочке и о типичном образе ведьмы.

— Я знала, что тебе понравится. Поставишь на видное место?

— Буду держать поблизости, — Элензинья расплылась в совершенно детской улыбке, — и буду называть Альзарой.

— Откуда такое имя?! — удивилась я, так как слышала о нем первый раз.

— Говорят, древне-финикийское, — пожала она плечами, но, мне кажется, лукавила.

— Ладно! — я улыбнулась в ответ: сложно было поверить, что этому ребенку уже двадцать лет. — В общем, с двадцатилетием тебя, родная! Будь счастлива.

— Кристюх.

— М?

— Вообще-то, мне сегодня только девятнадцать, — улыбнулась она. — Забыла?

Через полчаса прибыли и другие гости: как и говорила Элензинья, ее подруга детства со своей матерью. Подругу звали Галиной. Девушка крепкая, широкая в плечах, ростом выше Эл и чуть ниже меня, с темными до плеч волосами. Ее мать, Евгения, немолодая уже, полная женщина низкого роста с короткой стрижкой. Добродушная, веселая и активная.

Они подарили имениннице букет желтых кустовых роз, книги и кое-что из одежды, пожелав счастья, здоровья и, что слегка покоробило меня в связи с возрастом именинницы, расти послушной девочкой. (Для справки у Луны в этом возрасте уже родился Фелиппе, куда там расти!). Поздравив Эл, мать Галины ушла на кухню, чтобы поговорить с мамой моей Солнышко. Мы остались в комнате втроем.

По лицу Эл было видно, что она просто счастлива, чем и хотела поделиться, казалось, со всем миром, но мне было как-то неловко в обществе кого-то еще, кроме моей Солнышко, тем более, что та девушка обращалась к Эл по ее настоящему имени, о котором со мной подруга обмолвилась только раз и то перед тем, как переместиться сюда.

«Ненавижу свое имя! — объяснила она, отмахнувшись, когда я просила, почему она не называла его раньше. — О-о-очень "редкое", да еще и как у гимнастки!»

Молчание начало затягиваться до неприличия. Видно было, что Галине (так зовут подругу Эл) тоже не слишком уютно было в моем присутствии: скорее всего, смущал языковой барьер, а может, и мой возраст, явно далекий от двадцати. Девушки включили компьютер и о чем-то хихикали над каким-то произведением моей Единственной, меня совершенно не замечая.

— Крись, а ты чего отмалчиваешься? — хозяйка праздника обернулась ко мне в пол-оборота, перекинув руку через спинку стула. — Я ж уже не такое глухое дерево — переведу, если надо...

— Над чем хоть смеетесь? — спросила я первое, что пришло в голову.

— Как всегда: над всякой х... — Элен запнулась, поймав мой удивленный взгляд,- ерундой.

— Не надо мной, надеюсь? — спросила я полушуткой.

— Высокого ж ты о себе мнения! — хихикнула Эл. — Я бы тебя с этим словом никак не сравнила.

— Это мы все над Алинкиным сериалом, — пояснила вторая гостья. — "Голос сердца". Не смотрели?

"Не смотрели!" — меня передернуло от этой фразы. Так и хотелось ответить: "Я его не сморю — я там просто-напросто живу!", но я сдержалась. Элензинья умная девочка, и я здраво рассудила, что о ее магии не знает никто, кроме меня, даже подруга детства: не такая она натура, чтобы разбалтывать малопонятные тайны направо и налево.

А тем временем изображение страницы с напечатанным текстом исчезло с экрана ноутбука, и появилось другое: такая же белая страница, только на весь экран с синим текстом и небольшими картинками справа, и довольно большим изображением справа. Затем изменница нажала какую-то кнопку и раздались то ли первые аккорды какой-то мелодии, то ли биение сердца, из чего я сделала вывод, что это не фото, а видео.

Стало любопытно; я подошла к Элензинье сзади и, оперевшись на спинку стула локтями, заглянула в экран. Почувствовав спиной мое приближение, Элен поставила на паузу и оглянулась на меня, в то время, как на экране замерло изображение Рафаэла в студии со стаканом виски в руке.

— Что это? — спросила я, кивая на монитор.

— Творчество фанатов «Alma gemea» на тему Рафаэла... — немного виновато созналась мое Солнце. — Хочу посмотреть, то это видео, на которое мы тогда звук делали с тобой.

Я на мгновение оторопела, так как не помнила, чтобы мы делали звук на какое-то видео, но Элензинья одарила меня многозначительным взглядом, и сразу все стало ясно: она хотела узнать, можно ли наблюдать за изменениями в моей жизни через сериал. Оказалось, нельзя. Что ж, возможно, это и к лучшему: представляю я лица тех, кто как и Эл смотрели экранизацию книги не в первый раз и увидели бы изменения в сюжете, тем более такие парадоксальные, но я была немного разочарована, ведь теперь стало ясно, что возможности знать все на десять шагов вперед у нас нет, а значит, нет и козырей в рукаве.

А тем временем все уже было окончательно готово к застолью.

Мероприятие проходило в гостиной: комнате, на мой взгляд, не очень большой, но одновременно и не такой клетке, какую представляла собой комната Эл, метров около восемнадцати. Посреди помещения стоял стол, накрытый белой скатертью, на котором уже стояли холодные закуски и бутылки с напитками. Вдоль противоположной от входа стены был гарнитур, состоящий из нескольких тумб, серванта, секретера и бара. В серванте — хрусталь и несколько цветных семейных фотографий, в баре вместо напитков почему-то — какие-то провода и прочая техника. На одной из тумб, недалеко от окна стоял большой плоский экран. «Такие у нас телевизоры» — объяснила мне позже Эл, но после портативного ДВД, компьютера и телефона я уже ничему не удивлялась. В остальном — обычная гостиная: диван по левую сторону от входа, накрытый пледом леопардовой расцветки, кресла по углам, небольшой журнальный стол с явно вянущим фикусом на нем, желтые обои.

Эл посадили во главе стола, ближе к входу, Галина села рядом справа, я, как самая высокая из присутствующих, заняла место в кресле слева. Рядом со мной села мама Галины, потом — хозяйка дома. Отец Элен, высокий грузный мужчина с коротко стриженными волосами и частой щеткой усов, сел на противоположной стороне стола.

Сам праздничный обед, плавно переходящий в ужин, в подробностях описывать не стану: слишком много там было того, что неэтично было бы записывать даже в личном дневнике, ведь это совершенно другая жизнь, поэтому ограничусь несколькими фразами, относящимися ко мне лично. А ко мне лично относится только то, что за столом, среди абсолютно не владеющих моим языком людей, мне было еще более неловко, чем в комнате, где нас было всего трое и Элензинья без стеснения могла переводить мои слова. За столом же, несмотря на то, что являлась хозяйкой праздника, она совершенно зажалась: более серьезные темы, которые могли бы занять присутствующих за столом людей более старшего возраста, ей не давались: языковая практика у нее была только со мной, а социальных проблем в наших дружеских беседах мы не касались,А в общении с ее родителями, да и с матерью Галины, этих тем было не избежать, и от нашего разговора складывалось впечатление немого кино: из нескольких сказанных предложений озвучено было только одно.

В частности, мать Элен, просверливая глазами меня и дочь в новом платье, долго что-то говорила ей, почти неуловимыми взглядами указывая на меня, но переведено было лишь: "А где вы познакомились?", на что я невозмутимо попросила передать, что узнала я свое Солнышко в сети Интернет (хотя я слабо понимала, что это такое), а Эл сказала, что потом переведет все дословно. Фоном праздничного обеда был документальный фильм про школу, где училась Элензинья и про одну из учениц этой школы, у которой... А впрочем, это неважно.

Во время всего просмотра я то и дело ловила измученные взгляды Эл, просящие пощады, на которые я отвечала полной взаимностью. Для Элензиньи, как я поняла, этот фильм интереса не представлял и был лишней тратой времени, которое можно было потратить на общение, а еще в ее глазах читался стыд: моей девочке было стыдно за то, что я вижу все это. Мне же не было ни стыдно, ни страшно, ни неприятно, но на душе остался какой-то осадок противоестественности. Я смотрела на Элензинью. Я видела ее почти каждый день на протяжении довольно длительного времени, я к ней привыкла и принимала такой, как она есть и понимала, что таких, как она далеко не единицы. Меня смущало другое: зачем? Зачем выставлять все это на показ, если на людей это все равно не действует. Те, кто действительно готов воспитывать больного ребенка, те сделают это и так, а у кого сил не хватает — никакие фильмы не помогут. Для тех же, кого это реально коснулось — это просто жизнь. И уж тем более непонятно, чего ради смотреть такие вещи за праздничным столом и портить настроение всем присутствующим.

— Кристин, скажи чтоб вырубили, — сказала Элен вслух, не боясь осуждения, так как сказала на португальском, — может, хоть тебя, как иностранного гостя, послушают? Надоело. Фильм этот в 2005 снимали и по ТВ раза три на День защиты детей показывали.

— Твой День рождения, ты и проси, — ответила я таким тоном, что непосвященному человеку могло показаться, что говорим мы о содержании фильма. — В конце-концов, твое право.

— И твой шанс научиться ругаться матом по-русски, так как вот эта сеньора, — Эл многозначительно кивнула в сторону матери, — за это меня им тремя слоями покроет.

— Так уж и матом?

— Ну не матом, но мне достанется... А ты человек не заинтересованный, тебя судить не станут.

Я оглянула сидящих за столом. Кроме меня и моей Единственной все более или менее были увлечены происходящим на экране, что-то оживленно, иногда осуждающе обсуждали, задавали вопросы Элен и Галине, так что прерывать просмотр было бы признаком дурного тона, а я не хочу выставлять себя грубиянкой в глазах почти незнакомых мне людей.

Благо, скоро фильм кончился сам, собственно, как и первая часть обеда для большинства из присутствующих. Для большинства, потому что я еще доедала свою порцию бифштекса, в то время как мое Солнышко весьма красноречивыми взглядом то ли подгоняла меня, а то ли желала «Приятно подавиться». Когда с моей тарелки исчез последний кусок несчастной говядины под сыром, мое Солнышко посмотрела сначала на Галину, потом снова на меня и сказала:

— Ну что, пойдем перед десертом посидим в моей комнате, поболтаем?

— Да, конечно, — ответила я, промокая губы салфеткой, и по взглядам собравшихся поняв, что нас отпускают. — С Вашего позволения!

Я встала со своего места первая, за мной последовала Галина. Эл немного задержалась.

— Что там случилось? — спросила я, когда именинница нагнала нас в коридоре.

— Не что, а кто, — ответила она с сарказмом. — Есть у нас тут тормоз всего. Динской звать.

Я одарила Эл не понимающим взглядом.

— На дороге разлеглась — и хоть прыгай через нее, — пояснила Эл.

— Ну, это она у тебя может, — улыбнулась Галина.

— Ага.

— А что там твоя мать про меня говорила? — спросила я, направляя разговор в серьезное русло.

— Цитирую: "Совсем с ума сошла? Нашла мне, тоже, подругу: сорокалетнюю тетушку!"

— То есть, она против меня? — уточнила я.

— Да мне как-то на ее мнение в туалет сходить, если уж честно, — пренебрежительно заявила Эл. — Деньги ты не украдешь, нас не задушишь, значит, неопасна. А все остальное ее вообще не должно занимать.

Я от этих слов, как говориться, выпала в осадок и долго поднималась. Какая бы не была мать, но она мать и относится к ней столь пренебрежительно — кощунство.

— Так нельзя, — сказала я с укором. — Мать — самый близкий человек, который только может быть в жизни, особенно в твоем случае. Или ты скажешь, что и на мое мнение тебе наплевать?

— На твое — нет, — ответила мое Солнце, — но она не имеет права решать, с кем мне общаться. Или ты из-за ее слов готова послать меня куда подальше?

— Слишком много чести! — хмыкнула я, помогая своей Единственной открыть дверь. — Но так говорить правда нельзя: это, как минимум, противоречит правилам хорошего тона.

— Хорошо, — Эл прошла в комнату и снова оккупировала ноутбук. — Мне безразлично ее мнение. Так лучше?

— Ненамного, но хоть изложение более правильное, — ответила я, занимая на этот раз место ближе к ней.

— Ну что, я так понимаю, тебе клипы по «МарГоше» нужны? — сменила тему Элензинья, хитро улыбаясь.

Нет! Она решительно издевается! Нельзя хотя бы один день не занимать этой темой и без того только этим и занятый мозг и дать мне трезво взглянуть на мир?! А может, когда я посмотрю клипы и раз так десять увижу Зимовского в объятиях тех или иных женщин, с которыми так или иначе сводят его любящие фанаты, мне станет легче?! Хотя, навряд ли...

— Неправильно понимаешь, — широкая улыбка расплылась на моем лице, — это я просто к тебе поближе... Но раз предложила...

— Пейринг? — спросила она.

— Что?

— Пара, — пояснила Эл. — «Марго+Калуга», «Люся+Коля», а может... «Зима+Эльвира\Настя\Наташа\Каролина\Марго»?

От последнего имени я даже поперхнулась. Либо у поклонников столь развито воображение, либо с ума сошла не я, а уважаемые сеньоры сценаристы. Про то, что их что-то будет связывать с Егоровой Н.Б я уже знала из рассказов Элензиньи, как успела досмотреть до момента, когда сеньорита Мокрицкая покинула трудовой коллектив и перестала мозолить глаза особо сумасшедшим поклонникам, но вот что у Зимовского будет что-то с Марго?

— А что, и такое будет?!!! — поразилась я, отчего получила недоуменный взгляд со стороны Галины, не понявшей моих слов, но зато уловившей чересчур возбужденную интонацию.

— В мозгах фанатов еще не такое бывает, — улыбнулась мое Солнце и попыталась меня успокоить, — а в каноне — ничего, кроме взаимного соперничества.

— Я уж думала, сценаристы переборщили с алкоголем...

— Кстати, что ты решила по поводу нашего недавнего разговора?

— Какого разговора? — не поняла я, ведь результатом последнего нашего серьезного разговора было мое нахождение здесь, на ее празднике.

— Кристин, вот только не надо строить из себя глупую, — прицокнула Элен языком, — и опасаться тоже не надо: Галя не владеет португальским.

— Эл, но я правда не понимаю, о чем ты, — повторила я, хотя нечто смутное всплыло в моем сознании.

Тот разговор, произошедший несколько недель назад, о котором я писала раньше: разговор о параллельных мирах. Но что, по ее мнению, я должна была решить? Покинуть привычную среду, отказаться от недолгой, но вполне реальной жизни в пользу черной бездны, представленной иллюзией, каким-то параллельным миром, который еще не понятно, есть или нет? Я, конечно, сошла с ума, но не настолько, чтобы шагнуть в никуда и зависнуть где-то между правдой и ложью, причем зависнуть, возможно, в прямом смысле этого слова. ТАМ я лишусь всего: статуса, образования, корней и даже года рождения, так как в сто с лишним лет люди выглядят далеко не так, как в сорок, если вообще доживают до столь преклонного возраста. И что я должна была решить? Разумный ответ был только один: не задумываться об этом, чтобы на все аргументированные разумом "против" не появились не менее аргументированные, но душой "за".

И вот теперь Элензинья намерено ли, нет ли, разбередила уснувшую память об этом разговоре и о возможности в реальности, пусть и другой, быть с Антоном.

"Нет! Нечего тут и раздумывать! — твердо решила я. — Отказ и только отказ!"

Но только я собралась с духом, чтобы сказать, что я уже не в том возрасте, чтобы менять свою жизнь на все триста шестьдесят градусов, и, признаться по правде, даже не знаю, что буду делать, если не будет пожара и придется задержаться на этом свете еще хотя бы на десятилетие, как раздался голос мамы Элензиньи: нас приглашали к чаю.

Иногда я начинаю ненавидеть Элензинью лютой ненавистью! Вот скажите, по какой причине она напомнила мне о том разговоре, и ненавязчиво заставила поймать себя, то есть, меня на мысли, что Эльвира уволилась из издательства, а до отношений со всеми перечисленными выше барышнями есть еще несколько серий, и измени что-нибудь на этом этапе, события начнут развиваться иначе. Кажется, что девочка борется не за мое счастье, как таковое, а за то, чтобы я не мешала Серене и Рафаэлу строить любовь, и у истории под названием «Alma gemea» был действительно счастливый конец: без меня.

Во время всего чаепития сижу в какой-то прострации, помешивая ложечкой сто пятьдесят раз уже остывший чай и думаю... взвешиваю, совершенно не слыша голосов за столом, и иногда кидаю оценивающие взгляды на Эл. Смотрит, улыбается, но улыбка далека от непринужденной. Видно, что сидит она как на иголках в ожидании моего решения, подгоняет время. А я сижу и слушаю свои мысли.

Завтра праздник в честь Александры, праздник, после которого я соблазню Рафаэла. Я думаю об этом совершенно уверенно, потому что знаю наперед, как все будет: удачное мероприятие, Рафаэл увидит свою Серену в объятиях другого мужчины, разочаруется, подумает, что связь с Луной после того разговора исчезла, и теперь Серена — это только Серена; затем — возвращение домой, виски с подмешанным в него зельем, ночь, бессонная для меня, но так и не принесшая близости; под утро я прилягу рядом с его почти безжизненным пьяным телом, подожду, когда он очнется, улыбнусь и скажу, что мы провели вместе ночь, ну и дальше по списку, к концу. Только, по идеи, проделывая это, я должна быть счастлива, находясь в блаженном неведении того, что меня ждет. Однако изменения уже успели проявить себя: я знаю, что жить мне осталось примерно полтора года, и мне как-то все равно. В первые часы после просмотра «Конца» мне захотелось все поменять, резко, бесповоротно, поэтому я и поддалась воле Эл и наговорила Рафаэлу всякой ерунды от имени Луны, окончательно убедив его в правильности решения, а теперь мне уже все равно. Прожить короткую, но реальную жизнь, куда лучше, чем еще около пяти лет страдать по неизвестно кому. А с другой стороны, лучше сделать и пожалеть однажды, чем НЕ сделать, и жалеть в моем случае оставшиеся полтора года и говорить себе, что вместо того, чтобы... я могла быть рядом с Зимовским и мое сумасшествие перестало быть таковым.

От мыслей меня отвлекла приглушенная мелодия, доносящаяся из коридора. Это звонил телефон сеньоры Евгении. Как оказалось, за ней и ее дочерью уже прибыло такси, и пора было уезжать. На Элен в этот момент было больно смотреть: моя девочка только хотела пойти пофотографироваться, когда звонок прервал все веселье. Через пять минут гостьи еще раз пожелали имениннице всего хорошего и ушли. Мое Солнце молящими глазами посмотрела на меня.

«Ты-то хоть останься на чуть-чуть» — без труда читалось в этом взгляде.

Я посмотрела на часы, стоящие на полке. Половина восьмого вечера. В принципе я могла задержаться еще на час, но не больше, а то возникнут вопросы, как я буду одна добираться по темноте, да и на улице похолодало по сравнению с полуднем.

Я, скрывая от Эл свои недавние мысли на ее счет, помогла ей подняться и мы направились в ее комнату; на ходу она что-то крикнула отцу.

Эл не обманула: целых полчаса у нас заняла фотосессия на ее домашний фотоаппарат. Я была удивлена, как все сложно технически и просто в обращении устроено: в наше время с фотоаппаратом попробуй сладь, а тут — нажал одну кнопку, вторую и готово. Подобным образом одна только я сделала фотографий пятьдесят, и она меня сфотографировала, наверное, не меньше, это не считая того, что мы удалили. Потом отнесли фотоаппарат отцу Эл, чтоб он распечатал мне пару экземпляров. Я думала, что Эл и думать забыла о своем вопросе, но нет, когда я уже собралась уходить, она спросила:

— Ну, что решила?

— Нет, — твердо ответила я.

— Почему?

— Потому что праздник в честь жены Эдуардо завтра. Дальше ты знаешь. Я не хочу, чтобы потом меня сочли пропавшей без вести.

Эл поникла головой, но я ничего не могла сделать: не для меня все эти эксперименты. Хватит! Я направилась в сторону выхода из комнаты, и уже знала, что меня ждет: я выйду в подъезд, дальше Эл отправит меня домой, а завтра...

— Сколько сейчас времени? — неожиданно откликнулась Эл.

— Девять вечера.

— Я тебе обещаю, что ровно в 21:05 двадцать первого марта 1946 года ты будешь в доме Рафаэла, даже если пробудешь в "Маргоше" несколько лет.

Я вздохнула.

Открыв глаза, я огляделась вокруг: черная темнота без любого намека на луну или звезды. Несколько деревьев вокруг и многоэтажный дом с закрытой подъездной дверью. В пальто не холодно, в самый раз. Вечное начало сентября, когда осенние ливни еще борются с летним теплом, хотя я бы сказала, в России и летом стоит погода, в Бразилии характерная зиме. Это была уже не та Москва, где я провела последние семь часов, это был другой мир. Мир, где я стала на шаг ближе к неосуществимой мечте.

Глаза довольно быстро привыкли к темноте, и через секунду я стала различать сквозь темень очертания лица Эл, которая сразу после перемещения отпустила мою руку и теперь просто стояла рядом. Я вдохнула прохладный воздух и, сделав пару шагов, опустилась на скамейку, стоящую чуть в стороне от подъезда, прямо на краю газона. Ведьма последовала моему примеру и села рядом, слегка приобняв меня. Она долго молчала. Я — тоже. Да и что надо было говорить, я не знала. На моем прошлом, похоже, навсегда обосновался жирный красный крест, обозначивший и все мое будущее одной буквой португальского алфавита. Х [шиш] — кажется, у русских это сочетание звуков обозначает "ничего". Ветер усилился, стал порывистым, сухая листва на дереве над нами зашуршала бумажным звуком.

"Будет дождь",- решила я и вопросительно посмотрела на сидящую рядом девушку: если кто и знал, что будет со мной дальше, так это она.

"А может, просто вернуться домой?! — пыталась уговорить себя я, но здравый смысл уже бился в предсмертной агонии и вскоре утих. — Нет. Здесь мое счастье!"

— Ты говоришь по-русски? — прервала Эл царящую вокруг тишину, наверное, уже ночи.

— Ты же знаешь, что нет, — ответила я, и тут впервые за все время увлечения сериалом "МарГоша" и Зимовским, поняла: все наши планы бессмысленны. На то, чтобы хоть немного овладеть языком, требуется по меньшей мере несколько месяцев — у нас этого времени не было.

— А ты попробуй! — загадочно улыбнулась мое Солнце, и я поняла, что за этой улыбкой скрывается еще одна тайна сегодняшнего дня.

— Ну, хорошо, — сказала я еще по-португальски, ничему даже уже не удивляясь, и задумалась. — «Еж — птица гордая: пока не пнешь, не полетит», — процитировала я директора издания "Мужской журнал" Бориса Наумовича Егорова.

Как мне показалось, сказано это было на моем родном языке, что и требовалось доказать, но с лица Элензиньи все еще не сходила восторженная, как от успешной проделки, улыбка, смысла которой я не поняла.

— Вот видишь, не получилось, — сказала я, устав дурачиться. — Все, хватит. Проводи меня домой. В дом Рафаэла.

— Повтори еще раз, — попросила Эл, доставая из кармана спортивной куртки, которую одела в подъезде поверх платья, мобильный.

— Проводи меня домой, — послушно откликнулась я.

— Нет, не то, — запротестовала Элензинья, нажимая очередную кнопку, — про ежа.

— Элен! Перестань! Сейчас дождь пойдет, — устало выдохнула я. — Слышишь, вдалеке уже гремит.

— Тебе жалко?!!

— Ладно, — сдалась я. — Еж — птица гордая...

Не успела я договорить, как улыбка на лице моей девочки стала еще шире, и в ней без труда читался оттенок торжества. — А теперь, слушай, — сегодняшняя именинница вновь нажала на кнопку.

«Еж — птица гордая» — раздался из динамика мой собственный голос, и теперь уже я понимала, что звучал он не на португальском.

— Очередная штучка вашего времени? — спросила я несколько раздраженно.

— Ты меня понимаешь? — вопросом на вопрос ответила подруга.

— Конечно.

— А ведь в данный момент я говорю по-русски.

Хорошо, что я сидела, потому что до меня, наконец, начал доходить смысл происходящего: каким-то фантастическим образом я внезапно овладела родным языком моей девочки. Без всякого предварительного обучения я начала прекрасно понимать русскую речь и неплохо, с едва уловимым акцентом, говорить. Причем, это получалось как-то непроизвольно, словно автоматически: мне даже не надо было задумываться и мысленно переводить нужную фразу. Этот факт стал большим подспорьем нашему делу, но одновременно пугал: мне казалось, что я по-прежнему говорю на родном языке, просто все вокруг тоже овладели им, и я засомневалась смогу ли я по-настоящему говорить по-португальски в рамках этого измерения, или все будут слышать от меня только русскую речь вне зависимости от того, на каком языке я буду говорить на самом деле.

— А я в этом измерении смогу говорить по-португальски? — обеспокоенно поинтересовалась я.

— Конечно! — кивнула Элензинья. — Просто мысленно настройся на это, и все получится.

Я глубоко вздохнула, стараясь сконцентрироваться, как говорила мое Солнышко, и только хотела произнести какую-нибудь фразу, как раздался новый раскат грома, совсем рядом. Рваный бархат неба прочертила фиолетовая молния и тут же хлынул дождь, такой сильный, что, казалось, между нами и всем остальным окружающим миром вдруг выросла белая матовая стена. Мы быстро поднялись со своих мест и спрятались под козырек подъезда, чтобы не промокнуть.

— Значит так, — четко сказала Элен: времени на пространные разговоры у нас уже не было. — Это дом, где живет Марго. Ты снимаешь двухкомнатную квартиру этажом ниже, на восьмом, номер сорок пятый. Как пройдешь в холл — вторая дверь по правой стене. Все ключи, в том числе и от домофона, у тебя в сумочке, в дальнем отделении.

После ее слов, я машинально открыла сумочку и заглянула туда, куда сказала Элен; там действительно оказался брелок с несколькими ключами, которого раньше там не было.

— Как только зайдешь и разденешься, сразу иди в спальню, ты ее легко найдешь, — тем временем продолжала девушка. — Там в тумбочке возле кровати, в верхнем ящике, — деньги и документы.

— Какие документы?

— Твои... почти, — объяснила Эл. — Паспорта (заграничный и гражданский), виза на полгода, страховой полис по здоровью и два диплома: о педагогическом и экономическом высших образованиях, а так же — характеристика с мест работы.

Я смотрела на Единственную полными удивления глазами, стараясь понять, как за каких-то три минуты, затраченные на перемещение, в этом мире, где меня быть не должно, появились вдруг и документы, и квартира, которую я, якобы, снимаю, и все остальное, но раз Элензинья об этом говорит, значит, так и есть: она заранее все предусмотрела, чтобы не отправлять меня в никуда, непонятно лишь, когда она успела это сделать, ну да это и не должно меня волновать.

После того, как инструкции были получены, мы попрощались, я открыла дверь, приложив специальный ключ к запирающему устройству, и уже зашла было в подъезд, как меня вдруг словно молнией поразило:

— Что значит «почти?» — резко развернулась я, посмотрев на Элен, которая, к счастью, еще не успела исчезнуть, и стояла чуть-чуть в стороне.

— «Почти» — это «Не совсем», «частично», — терпеливо объяснила она значение слова.

Но мне нужно было не значение: его я прекрасно понимала, я хотела понять, как документы могут быть «почти» чьими-то, это же не любая другая вещь, которую можно взять напрокат в долгосрочное пользование.

— Я понимаю, что значит это слово! — вспылила я, забыв на мгновение о дожде и прохладе, и о том, что в итоге могу заработать простуду. — Я не понимаю, что значит «Почти мои документы»!

— Это значит качественная фальшивка! — Элензинья, видя что я выхожу из себя, тоже повысила тон, точно пытаясь меня перекричать; слава Богу, никого вокруг не было. — Потому что у тебя нет загранпаспорта, а в твоем гражданском стоит дата рождения 1906 год! И вообще, тебя в этом мире, похоже, и не было никогда.

— Нельзя было сделать настоящие?

— Кристюш! Я тебе все объясню завтра с утра, а сегодня я устала и промокла уже немного под дождем, — сказала Эл и исчезла.

Проснулась я рано. Ночная темнота только начала рассеиваться, и оттого воздух вокруг казался голубовато-серым и не совсем прозрачным, но тонкие серые занавески и почти невесомая тюль почти не скрадывали эти скудные солнечные лучи, поэтому без труда можно было разглядеть окружающую обстановку. Я находилась в просторной, светлой и от этого словно воздушной комнате с белыми фактурными обоями на стенах и высоким идеально ровным потолком. Двуспальная кровать, на которой я лежала, сделана из темного лакированного дерева и застелена белоснежным бельем. Я медленно повернула голову вправо и увидела у кровати небольшой комод, одновременно выполняющий роль прикроватной тумбочки, и туалетный столик, заставленный всевозможной косметикой. Мой взгляд остановился на циферблате электронных часов, стоящих на комоде. Пятнадцать минут седьмого. Еще вчера утром я бы сочла это несусветной ранью и поуютнее завернулась в одеяло, чтобы продолжить спать, но сегодня сна не было ни в одном глазу. Я медленно села, опустив ноги на пушистый светло-серый ковер, до сих пор осматриваясь, пока мои ноги не нащупали что-то мягкое, на деле оказавшееся тапочками. Не теряя времени, я накинула нежно-розовый шелковый халат, который висел на спинке кровати, и пошла обследовать новую квартиру.

Первое, куда я отправилась, была ванная. По размеру она лишь немного уступала спальне. Белый мелкий кафель на стенах и черный крупный на полу, под которым, должно быть, проходили коммуникации: он был почти горячий. Закрыв за собой дверь, я поймала свою отражение в зеркале, висящем над умывальником: гладкая без малейшего изъяна кожа, светлые волосы, спускающиеся до поясницы, выразительные глаза, остатки вчерашнего макияжа на лице и идеальная фигура.

«Хоть сейчас на обложку журнала» — подумалось мне, но в то же время я поймала себя на мысли, что это все, что осталось от меня прежней.

Я была не в Розейрале, и за спиной не было больше известности, не было уважения и признания в городском масштабе, не было прислуги, которой я могла бы управлять, пользуясь родственными связями с хозяином дома, не было даже средств, чтобы оплатить прислугу здесь. Да что говорить о материальном! У меня теперь не было даже того, что есть у каждого человека: прошлого. Я сейчас не вкладываю в это слово значение жизненного опыта, а говорю о самом факте существования человека когда-то раньше. Но одновременно я стала свободна: свободна от матери, Рафаэла, от Гуто и даже от той роковой ошибки — от всего. Моя жизнь — чистая тетрадь, в которой только что пишутся первые строки. Я свободна!

Я скинула с себя халат и, наладив воду, залезла в белоснежную ванну. Ничего так не приводит мысли в порядок, как контрастный душ.

Я оказалась права. После душа все плохие мысли улетучились, и я покинула ванную комнату полностью обновленной.

— Привет! Ну, как тебе новая квартирка? — когда я зашла в спальню, на кровати сидела Элензинья и смотрела на меня во все глаза.

— Еще не успела осмотреться, — откликнулась я, немного смутившись: на мне ничего не было, кроме белого махрового полотенца. — Отвернись, мне надо переодеться.

— Как скажешь, — Эл медленно переползла на другой конец кровати и села ко мне спиной. — Я тебя поздравляю.

— С чем? — не снимая с себя полотенце, я подошла к шкафу.

— Сегодня ты увидишь своего Антона воочию.

— Сегодня, — сразу забеспокоилась я, — Эл, а не слишком это быстро?

— Нет, не слишком! Ты же не сразу к нему в объятия кидаться будешь?! — моя девочка хлопнула в ладоши в знак окончания споров. — Или ты работать не собираешься?

— Работать? Солнце мое, кем работать? — удивилась я. — Единственное, кем я работала, это экономкой... Ну, еще давала уроки, но это было совсем уж за гранью моей памяти.

— Ничего. Сейчас возьмешь из комодика дипломчик и резюме, — Эл, пользуясь тем, что отныне я прекрасно понимала по-русски, говорила с уменьшительно-ласкательными суффиксами, словно издевалась, — и пойдешь в «МЖ» устраиваться на место сеньориты Мокрицкой, покинувшей издательство, главным бухгалтером... То есть начальником финансового отдела...

— Какая Мокрицкая?! Какой начальник финансового отдела?! — открыв шкаф, я выбрала один из костюмов и бросила его на кровать. — Элензинья, ты о чем?

— О тебе! — откликнулась девушка. — Ты ведь любишь Зимовского?!

— Да, иначе бы я ни за что в жизни не согласилась переместиться в другой мир, — ответила я, развязывая на себе полотенце и начиная одеваться.

— А значит, наша первоочередная задача — свести тебя с ним, — продолжила свою мысль Элен. — Я сейчас не говорю о тех методах, которыми ты пользовалась в отношении Рафаэла — я говорю о том, что для начала вам с Антоном нужно просто познакомиться.

— Ну, да... — согласилась я. — Но что из этого?

— Так... То есть ты не задумывалась о том, как это должно произойти? — с долей сарказма заметила мое Солнце.

— Не задумывалась, — созналась я, — скорее мечтала.

Да, моя болезнь прогрессировала с каждым днем, и, несмотря на то, что я говорила Элензинье, что Зимовский для меня есть и будет просто набором определенных качеств, никак не привязанных к имени собственному и оболочке, другого такого мужчины я себе представить не смогла. И невольно в сладких снах, которые я для успокоения называла кошмарами, я видела момент нашего знакомства. Темное время суток, полуподвальное помещение с кирпичными стенами, где располагался излюбленный бар всех сотрудников издательства «Хай-файв» под названием «Дедлайн». За стойкой суетится всеми любимый и, наверное, единственный в этом небольшом заведении бармен Витек, а около нее с другой стороны сидит, расслабленно опираясь локтем на стойку и прищурившись, Антон и потягивает виски. Я подхожу к нему немного сзади в коротком вечернем платье черного цвета, сажусь на соседний стул слева и, почему-то щелкнув пальцами, говорю:

«Стакан апельсинового сока, пожалуйста!»

В этот момент я вдруг ощутила то же, что чувствовала, когда взгляд Элензиньи пронзал меня насквозь, хотя моя девочка, сидела ко мне спиной, и от мыслей меня отвлек ее голос:

— Тут не мечты, тут реальность... Пусть и другая.

— Что? — я встрепенулась, и картинки, возникшие у меня в голове, на долю секунды застыли подобно стоп-кадру, а потом и вовсе рассеялись.

— Зато я задумывалась, говорю, — сказала Элензинья таким тоном, точно в первый раз говорила то же самое. — Ты должна оказаться в такой ситуации, чтоб Зимовский мог познакомиться с тобой, а не ты с ним. Ну, если ты, конечно, не хочешь повторения ситуации с Рафом.

— Но Антон не такой, как Рафаэл, он совершенно другой!

— Я про то же, — Элензинья кивнула. — И всяческие макаронные изделия ему на уши, как Рафаэлу, не повесишь.

— Он сам их кому хочешь по килограмму на каждое ухо повесит, — согласилась я, закончив приводить себя в порядок и сев на кровать.

— К тому же появление Гончаровой Анастасии в «МЖ» нам тоже должно быть не на руку, — говорила Эл.

— Гончаровой?! — Я наморщила лоб, стараясь вспомнить эту фамилию, но в голову не шло ничего, кроме классической литературы, а в «МарГоше» я эту фамилию не слышала.

— Ты до этого не досмотрела, но, я думала, знаешь... — протянула Эл. — Она появится в восемьдесят девятой серии вместо уволившейся Эльвиры, и у нее с Зимовским будет... Короче, все то же, что с Эльвирой!

«Да... — подумала я про себя, — хорошее, Солнце, ты мне объяснение дала: "все то же, что с Эльвирой!" А что "то же"? Махинации или?...»

— Но пока еще ее нет, — сочла нужным успокоить меня Эл, — а значит, шаг номер "раз" — опередить ее и занять место.

После этой фразы я поняла, что мы закончили тем же, с чего начали.

— Солнце мое, ну какой я начальник финансового отдела?! Ты что?

— Какой-какой? Обычный! Диплом есть? — в этот момент лицо моей девочки напомнило мое собственное, когда мы с матерью решили обмануть Рафаэла. — А больше ни о чем не думай.

Голос моей девочки звучал твердо и уверенно: она все решила давно и, мало того, спланировала все до мельчайших деталей. Я же все еще колебалась. Антон — единственный мой шанс быть счастливой без Рафаэла и прожить гораздо больше, чем мне отмерено, и отказываться от него я не собиралась, но бухгалтерия... В ней я не понимаю абсолютно ничего, даже самых азов, а потому слишком велика вероятность, как минимум, разоблачения, а как максимум — полного разорения журнала по моей вине.

— Эл, а нет другого способа? — уточнила я. — Допустим, подсесть к Зимовскому в баре, выпить с ним, разговорить и так познакомиться?

— Тоже вариант, — кивнула Элензинья, но не успела я обрадоваться, как она продолжила: — для любви на одну ночь. Ну, выпьете вы, ну, при лучшем исходе, снимите номер в отеле со всеми вытекающими. А дальше?! Зима не из таких, которые, переспав один раз с женщиной, женятся или заводят крепкие отношения — наутро он уйдет и даже имени твоего не вспомнит.

— Думаешь или знаешь?

— Слушай, Кристин, я не понимаю: ради этого ботаника морально неуравновешенного Рафаэла, который буквально создан для того, чтоб ему лапшу на уши наматывали и больше как мужчина ничего из себя не представляет, ты готова была глотку любому перегрызть и через труп перешагнуть, а ради Зимовского не готова пойти даже на маленькую аферу! —вместо ответа возмутилась Элензинья. — А знаешь, может, мы вообще зря все это затеяли и мне вернуть тебя домой к Рафаэлу?! И будешь ты перед ним всю оставшуюся жизнь на коленях ползать!

Слова девушки вновь попали ровно в цель. Только несколько минут назад я смотрела на себя в зеркале и говорила, что, переместившись сюда, я получила самое ценное: свободу, — а теперь сама же ставлю себе несуществующие преграды, словно жалею, о том что сделала. К тому же, Эл права: какое мне дело до условностей и «МЖ» как такового? Если с помощью постоянного места я смогу завладеть чувствами Антона, то не все ли равно, что потом станет с журналом? Это уже не зрелище, чтобы цепляться за место действия.

— Хорошо, Солнце, попробую, — вздохнула я, — но за благополучие МЖ не ручаюсь.

— Уж на крайний случай есть курсы бухгалтеров. Двухнедельные или трехмесячные....

— То есть, по той же системе, что я заговорила по-русски ты меня не научишь?

— А ты меня научишь прыгать с парашютом? — задала встречный вопрос Эл.

— То есть ты хочешь сказать, что научить меня русскому ты способна, а бухгалтерии — нет. Но почему? — не понимала я.

— Потому что русский я знаю, а бухгалтерию — нет. В школьном курсе экономики учат только, что такое фирма, бюджет и какие бывают налоги...

— То есть ты можешь научить только тому, что знаешь сама? Жаль, — скисла я, — Ну что ж, тогда поищи для меня курсы бухгалтеров. Или для себя... Ведь то, что знаешь ты, буду знать и я.

— Для тебя. Во-первых, меня не примут: я школу не закончила, а во-вторых как я буду туда-сюда мотаться? — сказала Эл категорично. — А теперь, к холодильнику и в МЖ.

— Слушаюсь, госпожа, — иронично сказала я и отправилась на кухню.

Как оказалось, кухни как таковой в моем новом жилище не было: она представляла собой часть довольно обширной гостиной, хотя некое разделение, конечно же, было.

В той части, где находился кухонный гарнитур, стены были ярко-оранжевого цвета, а пол и потолок — глянцево-черного. По правой стороне от полукруглой арки, условно разделяющей кухню и комнату, стояли плита, раковина, рабочий стол с висящими над всем этим шкафчиками и огромный серый холодильник. По левую сторону — круглый стеклянный столик на одной ножке и пара стульев.

За долгие годы пребывания в доме Рафаэла на правах не столько экономки, сколько родственницы, я привыкла, выходя к завтраку, видеть полностью сервированный накрытый стол, но на этот раз все было по-другому. Кухня встретила нас с Элензиньей колышущимися от ветра легкими синими занавесками и абсолютной пустотой: такое ощущение, что до этого момента там вообще никто не появлялся.

— А давно я сюда «по легенде» въехала? — поинтересовалась я, подходя к холодильнику и открывая его в поисках еды.

— Вчера, как и на самом деле, — пожала плечами моя девочка, присаживаясь на один из стульев. — Не волнуйся, все оплачено на три месяца вперед: уж это я наколдовала.

— И на том спасибо, хотя могла бы наколдовать еще и нормальной еды, — ответила я, не найдя в холодильнике ничего подходящего кроме банки натурального йогурта.

— Ну уж извини. Что могла... — ответила Эл. — В морозилке еще котлеты с пельменями и замороженные овощные смеси, в нижнем шкафчике — макароны и лапша быстрого приготовления. А в остальном — учись готовить, моя дорогая.

Я снова вздохнула: «Вот она, еще одна сторона новой жизни... Что ж, учиться так учиться...»

Спустя около пятнадцати минут трапеза была завершена, и я, оставив посуду в раковине, стала собираться на работу.

— Может, мне переодеться? — в очередной раз спросила я Элензинью, придирчиво рассматривая себя в зеркало.

На мне была белая шелковая блузка, коричневая кожаная юбка чуть ниже колен, не расклешенная, но и не совсем прямая и туфли на высоком каблуке. Волосы привычно были убраны назад при помощи шпилек. Шляпка под цвет юбки и миниатюрная сумочка довершали ансамбль. Но меня по-прежнему что-то не устраивало.

— Во что, Кристин? — Элен многозначаще оглядела лежащую на кровати гору одежды, которая, по моему мнению, не подошла. — Ты уже весь шкаф перемерила! У тебя другой одежды просто не осталось!

— Могла бы наколдовать что-нибудь, а не перетаскивать в эту реальность вместе со мной весь мой гардероб! — возмутилась я, поправляя юбку.

— Моя сила небезгранична! У меня и без того голова раскалывается от переутомления, а ты хотела, чтоб я за три минуты тебе еще и новый стиль подобрала! — возмутилась Элен. — Совесть вообще у тебя есть?!

— Ты еще вздумала повышать на меня голос?! — резко повернулась я к ведьме. — Между прочим, это ты заварила всю эту кашу! С самого начала!

Девушка посмотрела на меня ошарашенными глазами, которые вскоре заблестели отнюдь не искорками магии: она хотела заплакать, но сдерживала себя. Вскочив с кровати, точно забыв обо всех своих недостатках, Эл с достоинством ведьмы посмотрела на меня, обжигая взглядом все тело и пытаясь добраться до разума или даже души. Сложилось такое впечатление, что она вдруг захотела меня убить. В прямом смысле, физически уничтожить. Ее неестественно-влажные губы приоткрылись, и я готова была услышать самые страшные проклятия, но вместо этого девушка совершенно по-детски вновь опустилась на кровать и едва слышно произнесла:

— Прости, Кристюш... Конечно... Я не должна была... — она шмыгнула носом. — Прости... Я честное слово постараюсь, чтобы больше этого не повторилось.

— Ладно, Солнце, забыли, — из-за все-таки имеющегося у меня акцента получилось больше похоже на «забили». — Ну, так, может, все же попробовать что-то другое?

— По-моему, ты прекрасно выглядишь! — не согласилась она. — Красный тебе, безусловно, идет, но этот наряд выглядит более современно и как раз подходит под твою новую должность...

— Если меня еще примут, — почему-то усомнилась я в действенности нашего плана.

— Примут. Никуда Наумыч не денется! — заверила Элензинья со своей обычной ноткой лукавства в голосе. — Мы его в такие условия поставим, что отказать он ни при каких обстоятельствах не сможет.

— Предлагаешь шантаж? — хищно улыбнулась я.

— Ни в коем случае! У меня есть козырь получше. Ты... — тут она прервалась, взглянув на часы. — Так, ладно. Пять минут девятого. Рабочий день начинается в девять, а тебе еще надо добраться до «МЖ».

— Мне?! — удивилась я.

— Хорошо, нам, — вымученно выдохнула Эл. — Нам надо добраться до «МЖ».

— Вот, другое дело, И на чем будем добираться?

— На такси, естественно, — откликнулась мое Солнышко. — Или ты хотела, чтобы я наколдовала тебе новенькую иномарку и водительские права?

— Я бы не отказалась... при условии, что ко всему этому прибавился бы личный водитель, — улыбнулась я, собираясь выходить из комнаты. — Да шучу я, шучу!

Элензинья почти беззвучно усмехнулась, легла поперек кровати и, повернувшись на живот, открыла средний ящик комода.

— На, держи! — она протянула мне прозрачный целлофановый пакет, где аккуратно были сложены документы. — А то еще забудешь.

Я в очередной раз глубоко вздохнула и взяла из рук подруги пакет. Несмотря на внешнее спокойствие, я волновалась. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, и мне стоило огромных усилий сохранять дыхание ровным, но я держалась: не хотела, чтобы Элензинья видела мои эмоции.

— Что лежишь? — спросила я полушуткой и добавила, переходя на португальский: — Vamos! Vamos!

— Vamos! — выдохнула Элензинья, слезая с кровати.

На улице, оказывается, еще с ночи накрапывал непрекращающийся нудный дождь. Небо серое, затянутое тучами, довольно прохладно, если не сказать: «Холодно». Я в сопровождении Элензиньи вышла из дома и направилась в сторону дороги.

Мы шли медленно: благо, издательство не очень далеко от дома и, если обстоятельства сложатся благоприятно, в издательство можно добраться за пятнадцать-двадцать минут, а если очень повезет, то и за все десять, — и это давало мне возможность подумать. Если еще с утра все происходящее казалось каким-то размытым и призрачным, и я каждую секунду боялась проснуться, то теперь, оказавшись отнюдь не в утопии, я осознала, что все происходит на самом деле и, наверное, было бы глупым говорить, что это сумасшествие. Другое дело, сложится ли, сбудется? Или уже завтра я вновь проснусь в Розейрале, в своей комнате в доме Рафаэла и, как ни в чем ни бывало, пойду на праздник Алессандры и после сделаю свое черное дело. Может, все это... все, что происходит, — всего лишь вырезанные кадры фильма, или ненаписанные страницы книги? Может, мы и вовсе ничего не меняем и все идет, как должно идти? Может, это ИЗНАЧАЛЬНО должно было произойти в моей судьбе, а этот мальчик, что напишет книгу, Тере, просто никогда не узнает об этом, как не узнает никто или просто вычеркнет, чтобы не портить общей картины посторонними предметами?!

Когда я очнулась от своих мыслей, перед нами с открытой дверцей стоял черный блестящий от дождя автомобиль, из которого выглядывал довольно плотный водитель в черной куртке, ожидающий нас. Почувствовав, как мое Солнце намеренно слегка коснулась меня крабом, я сделала шаг вперед, села в машину и, продиктовав таксисту нужный адрес, протянула ему несколько купюр. Он кивнул, авто тронулось с места, а я, достав из сумочки пакет с документами, стала их изучать.

— Значит, 1969-й год рождения? — тихо поинтересовалась я у Эл на португальском, когда мой взгляд скользнул по соответствующей графе в паспорте.

— Ну, да, — так же тихо ответила Элен, — двадцать первое сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого. Разве не так?

— Вообще-то, шестой, — поправила я.

— Что «шестой»? — не поняла девушка.

— Тысяча девятьсот шестой, — шепнула я ей на ухо, хотя в этом не было необходимости: водитель вряд ли владел португальским, — год рождения.

— Тебе сорок в этом году должно?

— Не напоминай!

— Так да?

— Да.

— Значит, шестьдесят девятый! — не терпящим возражений тоном произнесла Элен. — Ты лучше послушай... Когда встретишь Наумыча, скажешь, что приехала из Бразилии по обмену опытом, что работаешь в подобном издании, и Эльвира, в свою очередь, сейчас греется на солнечном пляже в Сан-Пауло в перерывах между работой.

— Так Эльвира же по собственному желанию, вроде как, написала? — уточнила я. — Нет разве?

— А вот об этом ты ни сном, ни духом! — предупредила Элензинья. — «Ничего не знаю, давайте нанимайте!» Поняла?!

— А русский я откуда в совершенстве знаю?

— Подруга у тебя здесь русскоязычная живет. В «Артеке» вместе лет тридцать назад отдыхали, с тех пор начала учить и выучила!

— Может, уточнить, что с самой Элей? Чтоб наверняка?

— Можно, но лучше вообще эту тему не поднимать.

Тем временем за окном появилось до боли знакомое серое здание со стеклянными раздвижными дверями и золотистой табличкой с черными буквами. Машина резко дернулась, отчего мы с Эл слегка подались вперед, и остановилась.

— Ну, ни пуха, ни пера! — услышала я, выходя из машины.

— Что?

— «К черту» надо говорить, а не «что?» — ответила Эл.

— К нему всегда успеем, — пошутила я. — А пока просто пожелай мне удачи.

— Boa sorte, minha querida!!!

— Obrigada! — улыбнулась я, направляясь в сторону заветного здания.

Однако чем ближе я подходила к издательству, тем ощутимее становилась дрожь в коленях. Да, я Кристина Сабойя, не убоявшаяся однажды самого дьявола шла и тряслась перед приемом на работу! Впрочем, какой смысл обманывать саму себя: я прекрасно знала, что для меня это не просто прием на работу, точнее, совсем не прием на работу — для меня это прежде всего шанс. Шанс быть с Антоном, шанс разорвать замкнутый круг, шанс изменить жизнь на триста шестьдесят градусов и забыть о том, что прошло сто четыре календарных года с моего рождения и шестьдесят три — с момента моей возможной смерти. Я здесь, я жива, я стою и трясусь тут, как школьница перед выпускными экзаменами: примут ли, обратит ли Антон на меня внимание, как сложатся отношения с другими сотрудниками. И тут, неожиданно для самой себя, я развернулась и направилась обратно к машине, которая, благо, еще стояла на месте.

— Эл! Ну, не могу я! — пожаловалась я. — Не мо-гу. Não posso, você ouve?

— Ну, и чего ради мы тогда два часа собирались, деньги тратили?! — с сарказмом поинтересовалась Элензинья. — Нет уж, сеньорита Кристина, будьте так любезны... Не заставляйте Вас пинать, как того самого ежика!

— Какого еще ежика?! — возмутилась я. — Солнц, мне не до шуток!

— Который птица гордая! — воскликнула Эл. — Иди уже!

— То есть ты настаиваешь на то, чтобы я все-таки пошла в издательство?

— Ну, хочешь, можешь сразу к черту, — откровенно смеялась она, — что время-то тянуть?

— Тогда пошла! — резко выдохнула я.

— К черту?!!

— Высокого ж ты мнения о Егорове!

«Спокойно! Все получится!» — заверила я себя, уже более уверенным шагом отходя от машины.

Не успела я приблизиться к издательству, как нос к носу столкнулась с невысоким полным мужчиной в светло-сером брючном костюме пятидесяти лет с редкими короткими темными волосами.

— Кого-то ищете? — спросил он, видя как я собираюсь войти внутрь.

— Да, я бы хотела поговорить с... — я сделала вид, что вспоминаю имя, чтобы создать впечатление стороннего человека. — С Егоровым Борисом Наумовичем.

— Я Вас слушаю, — игриво улыбнулся директор издательства. — Вы по делу или как?

— Да, — едва заметно кивнула я головой.

— Тогда пройдем? — Наумыч, все так же улыбаясь, сделал жест рукой, пропуская меня вперед.

Мы вошли в здание, затем в лифт — обычное начало рабочего дня. С одним только "но": я здесь пока еще не работаю, и теперь все зависит только от того, как я себя буду держать.

«Как там говорила Элензинья?! Мы с Эльвирой с детства знакомы, и поэтому, увольняясь, она попросила меня ее заменить? -пронеслось в голове перед тем, как отрывистый звонок возвестил о том, что мы прибыли на нужный этаж, и двери лифта медленно разъехались. — Ох... Только бы они не догадались ей позвонить!»

— Приехали! — возвестил Наумыч, обращаясь ко мне как к старинной знакомой, и тут же переключился на молоденькую блондинку-секретаршу, стоящую на рецепшне: — Люсенька, что у меня на сегодня?

— Ой, здрасте, Борис Наумыч! — воскликнула Люся, отрываясь от телефонной трубки, точно совсем не ожидала увидеть начальника. — Значит, в час у Вас переговоры с инвестором, а в три — обед с рекламщиками.

— То есть до этого я совершенно свободен? — если не знать о том, что начальник относится к своей секретарше как отец к дочери, можно подумать, что он с ней заигрывал.

— Так точно, Борис Наумыч! — в шутку отсалютировала Люсенька.

— Ну, тогда сделай по чашечке кофе мне и моей очаровательной спутнице, — отдал он новое распоряжение обратился ко мне, указав направление по прямой: — Прошу!

Через две минуты я оказалась в помещении со светло-желтыми стенами, на которых висели небольшие картины, узким стеллажом, некоторые полки которого были до отказа уставлены фигурками СЛОНИКОВ, столом и крутящимся креслом у окна, а так же одиноким стулом в углу.

— Так что Вы хотели? — Наумыч, как джентльмен, подставил мне стул.

— Я по поводу вакансии директора финансового отдела, — откашлявшись, начала я, присев на стул.

— Вот Люся! Вот, молодец! Хорошо сработала! Только час назад попросил ее вывесить объявление на сайте, и вот он — результат! — растрогался мужчина, но тут же опомнился: — Извините.

— Да ничего, — улыбнулась я: меня вдруг охватило такое же чувство, как когда приходилось быть вежливой с Сереной, хотя к Борису Наумычу я не испытывала никакой неприязни. — Ну, так что насчет работы?

— Значит... Извините, Вы не представились... — начал директор издательства.

— Кристина. Кристина Сабойя, — исправила я эту нелепую оплошность.

— Не, ну что это? К такой красивой женщине и только по имени? — попытался пошутить он. — А как же отчество?

— Понимаете, я гражданка Бразилии, у нас не принято... — объяснила я.

— Где много-много диких обезьян, — пробормотал Борис Наумыч себе под нос, очевидно, думая, что я не расслышу.

— Что? — решила я играть по его правилам.

— Я говорю: Вы же в российском издании собрались работать, так что... Вот как Вашего отца зовут?

«Вот привязался! — в негодовании подумала я. — Какое это имеет значение?! С Аней, что ли, поругался?»

Но, тем не менее, здраво рассудила, что пока я не отвечу, дело с места не сдвинется, ответила:

— Леопольдо.

— Так вот, Кристина Леопольдовна, — начал Борис Наумыч, но нас снова прервали: в кабинет вошла Люся.

— Ваш кофе, — сказала она, поставив на стол две зеленых чашки с горячим напитком.

— Спасибо, можешь идти, — Борис Наумыч взял свою чашку и продолжил: — Почему Вас заинтересовал именно наш журнал?

— Мне Вас отрекомендовали как надежную и стабильную организацию, — ответила я.

— И кто же?

— Мокрицкая Эльвира Сергеевна, — ляпнула я, только потом вспомнив, что Солнце не рекомендовала мне ссылаться на Элю.

— Эльвира? — переспросил Наумыч. — Да, хорошая была сотрудница: все пятнадцать лет существования нашего журнала у нас проработала. Жаль, что ушла.

— Ну, время не стоит на месте, — улыбнулась я. — Людям иногда необходимо что-то поменять в своей жизни.

— Вот, верно подмечено! — мой возможный новый начальник оставался верен своей манере. — Еще рекомендации, резюме, характеристика с предыдущего места работы имеются?

— Да, конечно, — я достала из сумочки документы и положила перед мужчиной.

Он взял их в руки и долго изучал оригинал и переводы текстов требуемых докуметов. В это время я едва сдерживала волнение, ведь в руках у Егорова были сейчас не просто бумажки, а моя судьба. Если он откажет в трудоустройстве, придется действовать по моему первоначальному плану, а он, по словам Элензиньи, вряд ли принесет должные результаты. Впрочем, как знать? Может, он еще и поверит этим фантикам.

— Да у Вас превосходные рекомендации! — воскликнул директор издательства спустя пять минут, откладывая бумаги в сторону. — Безупречная служба, никаких опозданий, двенадцать лет стажа. И за что Вас уволили, не понимаю...

— Уволили? — переспросила я.

«Вот Элен! Что-нибудь да напутает!» — подумала я.

— Начальство сменилось, вот и уволили, — пришлось объяснить Наумычу. — Новый шеф на мое место свою жену посадил. Сами понимаете, новая метла...

— Ну да, ну да, сам таких не люблю. Вот не терплю просто! — согласился Егоров. — А все же, почему именно Россия?

— Да мне пару месяцев назад Эльвира звонила, сказала, что подумывает по поводу увольнения, — ответила я как можно более непринужденно, — вот и предложила мне попробовать в качестве эксперимента.

— А Вы?

— А что я? — Я в очередной раз улыбнулась. — Я на тот момент уже два месяца ничего подходящего найти не могла, да и подумывала над тем, что надо что-то менять... И вот, как видите, решилась.

— А Вы смелая, я погляжу.

— Скорее, решительная, — ответила я. — Так Вы согласны принять меня на работу?

— Не вижу никаких помех этому, — улыбнулся Наумыч и придвинул ко мне листок бумаги и ручку, — Пишите заявление.

Я взяла ручку и, придвинувшись поближе к столу, начала писать. Закончив, я вернула листок с заявлением и ручку Борису Наумычу.

— Готово.

— Люсенька, — произнес Борис Наумыч, нажав на кнопку селектора, — зайди, пожалуйста!

— Да, Борис Наумыч, — через пару минут вышеозначенная особа появилась в кабинете.

— Отнеси, пожалуйста, эти бумажки в отдел кадров. Пусть оформят, — отдал он распоряжение. — А Вы, — обратился он уже ко мне, — пойдемте со мной.

Мы вышли из кабинета и оказались посреди офиса. Наконец, я смогла вздохнуть спокойно: первый шаг был сделан, впереди — самое трудное: влиться в коллектив и начать сближение с Антоном.

— Марксисты-Ленинисты! Оторвитесь на секундочку от своих дел! — привлек к себе внимание Егоров, и несколько человек, среди которых были и легко узнаваемые мною лица, обернулись в нашу сторону. — Позвольте вам представить: Кристина Леопольдовна Сабойя. Новый начальник финансового отдела.

По толпе прошелся легкий шепот.

«Итак, «Мужской журнал»», — как говорила Марго, представляя издание инвесторам.

Проработав там лично, я еще больше убедилась в том, что это не просто издание, не просто коллектив, который выполняет каждый свою работу, — это целый мир, это единый организм, где каждая клеточка-человек, знает то, что делает или сделала другая.

По мнению Антона оно не представляет из себя ничего иного, кроме как ферму: в лифте с тобой едут исключительно коровы, шефство над всем этим взяла курица, а все остальные особи мужского пола (*за исключением самого Антона*), конечно же, КОЗЛЫ. Эл называет "МЖ" Розейралом в миниатюре, я же, в память о гордой птице, лишенной возможности летать без посторонней помощи, окрестила всех (и себя я не исключаю) ежиками. Но с этого места поподробней.

Начнем с самого главного ежа, я бы даже сказала, ЕЖИЩА: Борис Наумович Егоров. Самый добродушный и позитивный начальник, какого только можно представить. Недавно отметил пятидесятый День Рождения. Именно он пятнадцать лет назад превратил захолустную конторку своего тестя в то, что мы имеем на сегодняшний день. Несмотря на то, что в стране вот уже двадцать лет царит капитализм, в стенах издательства все по-прежнему именуются "Марксистами-Ленинистами" и подчиняется закону "Свобода, равенство, братство". Всем напиткам предпочитает коньяк, всем антидепрессантам — большие белые таблетки. Уже полгода находится в состоянии хронического разводного процесса, обожает свою двадцатитрехлетнюю дочь Наталью, которая на самом деле ему вовсе не дочь, а так же без ума от знаменитой радиоведущей Анны Сомовой.

Второй человек после него — это, конечно же, И... Прошу прощения, Маргарита Александровна Реброва, легенда и основа, так сказать, всего этого измерения. Главный редактор. Тридцать пять лет. Красивая голубоглазая шатенка с практически идеальными параметрами фигуры. Умна, амбициозна, язвительна. Загорается быстро, как спичка, и потом долго и изощренно может припоминать обиды, но если ее не злить, может быть хорошим и верным другом. Любит Андрея Николаевича Калугина, суши, виски и футбол. Не любит готовить, сериалы и, конечно же, своего зама и "заклятого друга" Зимовского Антона Владимировича.

Еще полгода назад была мужчиной по имени Игорь Семенович Ребров или Гоша. С Зимовским были друзьями с детства. До сих пор мечется и не знает, кем хочет быть, отчаянно ищет свою прежнюю оболочку.

Об Антоне я уже писала довольно много, но более объективный портрет не помешает никогда. Высокий голубоглазый блондин крепкого телосложения с довольно коротко даже для мужчины волосами. Не сказать, чтобы очень красив и примечателен: напротив, внешностью его природа одарила незаурядной и ничем не примечательной в толпе, но зато наделила неподражаемым шармом и великим искусством обольщения. Это не мое субъективное мнение, ведь через его постель (как ни противно писать такое о любимом человеке) прошли десятки женщин модельной и не очень внешности, многие из которых до или после отношений с ним попадали на развороты и даже обложку «Мужского журнала». С самого первого дня основания издания занимает в нем место заместителя главного редактора и до некоторого времени его это вполне устраивало: авторитета среди прочего "планктона" у него было достаточно, финансовая сторона вопроса тоже не давала повода к огорчению, выше — только лучший друг, который может и поделиться лаврами, — но с появлением Маргариты Александровны его резко потянуло на карьерный рост, ведь по его мнению, нет ничего хуже, чем "ходить под бабой". Ради своей цели готов смести любого, кто встанет на пути, однако физическая расправа — далеко не его стиль: он предпочитает изощренные моральные пытки. На душу же выгодных ему людей готов двадцать четыре часа в сутки лить сладкий сироп и в разумных приделах подкреплять отношения с финансовой стороны, а самым ценным для себя партнером считает начальника финансового отдела, кем бы он ни был, так как без столь ценных связей не сможет проворачивать свои финансовые махинации. Так же в круг его интересов входят футбол, хороший коньяк и виски.

Фаворит же нашей Марго, Андрей Николаевич Калугин, занимающий в конторе место главного художественного редактора, полная противоположность Антону, если двух таких разных людей вообще можно сравнивать. Рост средний, телосложение худощавое, хотя накаченное, волосы темные, глаза голубые, стиль: "Что на работу, что в магазин": никаких костюмов и галстуков. Тихий, скромный, незаметный, старается ни с кем не конфликтовать, хотя при надобности, если дело касается работы, может отстоять свое. Всегда готов поддержать в трудную минуту или порадоваться за друзей и коллег, но шумных мероприятий старается избегать. Долгое время причина столь странного для мужчины неженатого поведения оставалась тайной, но все те же полгода назад выяснилось, что причина есть и очень весомая: Калуга в одиночку воспитывает семилетнюю дочь Алису, мать которой, Екатерина, бывшая жена Андрея, вот уже шестой год находится в обществе санитаров и врачей в одной из московских психиатрических клиник, где лечится от шизофрении, причем без толку.

Калугин любит Марго без памяти и является единственным из всего нашего коллектива, кто посвящен в великую тайну. Из-за этого голубки часто ссорятся, так как Андрей боится однажды проснуться в одной постели с Гошей.

На этом выдающиеся личности нашего журнала заканчиваются, и начинается махровый "офисный планктон", как то: Любимова Галина Степановна (начальник отдела моды), Кривошеин Валентин Иванович (культурный обозреватель), Егорова Наталья Борисовна (сотрудник отдела моды), Люся (всеми любимая секретарша Бориса Наумыча) и Пчелкин Николай (курьер).

Любимова — женщина во всех смыслах видная, в последнее время старается быть элегантной. Добрая, веселая и позитивная, хотя в жизни у нее не все так гладко, как она хочет показать остальным. Старается пресекать на корню любые сплетни, хотя сама заядлая их любительница, человек спокойный и не азартной. Если сеньориты Любимовой нет на рабочем месте, значит, данная особа находится на кухне: самая большая ее страсть — это поесть. Пирожными и бутербродами она заедает и радость, и горе. А если вместе с Любимовой на рабочем месте нет и незабвенного Валика Кривошеина, значит, эта сладкая парочка находится... в женском туалете... за весьма интересным занятием, для которого все нормальные люди используют постель.

Кривошеин — робкий и стеснительный мужчина, лет тридцати от роду. При друзьях и коллегах строит из себя мачо, но на деле... Еле-еле успевает накропать свой обзор к концу месяца, и после просмотра оного главным редактором от оригинала не остается и половины, но Валик не унывает. Параллельно с работой является клавишником в какой-то клубной рок-группе, поет. Еще одна его страсть — организация офисных тотализаторов, на которых местные обитатели иногда проигрывают по ползарплаты.

Если Элензинья говорит: "Ты мне кого-то напоминаешь", — то имеет в виду в первую очередь не себя, а Егорову Наталью Борисовну двадцати трех лет от роду. Как можно догадаться по ФИО, является эта особа любимой дочерью Бориса Наумовича. Она всегда была единственным, любимым, и, как следствие, избалованным ребенком. Родители не чаяли в ней души и не пожалели денег на ее образование: аттестат с отличием, какой-то самый «крутой» ВУЗ, двухгодичная стажировка в Лондоне, и вот он — результат. Упрямая кукла с завышенной самооценкой, к своей цели идет напролом по головам и трупам, а на людях притворяется бедной несчастной-овечкой и ведет себя в точности как маленький ребенок. В издательстве по сравнению со всеми работает без году неделю, зато строит из себя великого начальника и в тайне мечтает когда-нибудь в неотдаленном будущем занять место отца. С первого взгляда влюбилась в Калугина. Во время кризиса в их с Марго отношений, Наташе даже удалось прельстить Андрея, некоторое время они встречались и даже жили вместе в квартире Калугиных. Однако Андрей подсознательно понимал, что по-настоящему не любит никого, кроме Маргариты, а к Егоровой-младшей относится с нежностью и заботой, как о ребенке или просто подруге, и их отношения начали довольно быстро трещать по швам. Чувствуя, что не может больше удерживать Калугу силой, Наташа выдумала беременность, и они едва не поженились (уже была назначена дата свадьбы и выбран ресторан) и не уехали в Испанию, где Наташе предложили работу наши испанские инвесторы, но Наташе никак не удавалось забеременеть, а Андрей настаивал на медицинском обследовании, поэтому девушке пришлось сказать, что ребенка она "благополучно" потеряла, а потом долго и упорно изображала из себя невинную жертву обстоятельств, но Андрей твердо заявил, что, хотя она в любой момент может обратиться к нему за любой помощью, на кольцо с печатью в паспорте, а главное, на сердце ей рассчитывать бесполезно. Теперь Наташа постоянно крутится где-то возле него и строит им с Марго козни. Недавно, развлекаясь с одним из друзей, по-настоящему забеременела, после чего организовала очередную аферу и подстроила все так, точно этот ребенок "снова" от Калуги, но тот сомневается, требует генетической экспертизы и вообще ясно дает понять, что, если этот ребенок действительно от него, он признает это, будет платить алименты и все такое прочее, но его сердце прочно занято Маргошей.

Осталось рассказать только о Люсе и Коле. Рассказываю.

Как я уже писала в предыдущих записях, Люся — молоденькая блондинка, секретарша Бориса Наумовича, которая тайно и совсем по-детски влюблена в своего шефа, либо просто считает его идеалом своего мужчины. Студентка, у которой еще нет своего жилья, а самостоятельной жизни хочется, поэтому она снимает квартиру. Издалека очень похожа на куколку, так как свои светлые волосы часто собирает в два озорных хвостика или косички, и лишь изредка изменяет этому стилю. Часто носит одежду ярких цветов, в макияже преобладает насыщенно-розовый цвет. Характер этой особы можно определить одним словом: "ветер" — настолько он переменчив. Большее время она, конечно, веселая, общительная, милая и озорная, но, несмотря на это, очень ранима, поэтому часто обижается и плачет по мелочам. Первейший генератор сплетен — если доверить ей тайну, через пару часов об этом будет гудеть вся редакция. Невооруженным глазом видно, что ей нравится курьер Коля, но сама девушка утверждает, что «Сто лет он ей не нужен» и дает ему от ворот поворот.

Коля, высокий темноволосый юноша, напоминающий выражением лица Пиноккио из сказки, — личность вообще темная. Все, что о нем известно, — это то, что он студент и у него есть бабушка, которую однажды Борис Наумыч случайно сбил на машине. Старушка, слава Богу, пострадала не сильно, но чтобы как-то загладить свою вину и при этом не предстать перед законом по полной программе, Наумыч принял на работу ее внука-студента. Парень он с виду неплохой, но вечно сует свой нос не в свое дело, подслушивает под дверями и первый в очереди на любые тотализаторы: будь то офисный или футбольный. По всем сомнительным мероприятиям Зимовский обращается к нему. Никогда не отказывается от аперетивчика на любых вечеринках. Из более невинных увлечений — Люся и фотография, мечтает переквалифицироваться в помощника главного художественного редактора.

Вот это все и представляет из себя «Мужской журнал».

Прошло две недели с тех пор, как я работаю в незабвенном «МЖ». Болит все: от головы, раскалывающейся от обилия информации, до желудка, истосковавшегося по нормальной пище вместо той отравы, что приходится мне употреблять в последнее время. Эл довольно быстро подыскала мне трехмесячные курсы смены квалификации, так что прихожу домой часов в двенадцать ночи и бревном валюсь на кровать от усталости, иногда даже не находя в себе сил на то, чтоб дотянуться до телефонной трубки и заказать пиццу (в последнее время только ей и питаюсь, не считая йогуртов, кофе и бутербродов), не то что стоять у плиты и что-то готовить. Но тем не менее, можно с уверенностью сказать, что с нашей основной задачей я довольно успешно справляюсь.

Довольно хорошо изучив характеры окружающих меня людей, я без проблем влилась в коллектив, и все воспринимают меня так, словно я всегда была здесь, хотя и проявляют завышенный интерес к моей персоне. Отсутствие у меня соответствующего занимаемой должности образования тоже никто пока не замечает, так же как отсутствия опыта, и мне для этого не приходится даже сильно стараться, чтобы скрывать этот щепетильный факт. В первые две недели после сдачи номера все равно НИКТО НЕ РАБОТАЕТ, а начальство и не думает этому препятствовать: у Марго свои более важные, чем работа, дела (как же, она напала на след Гоши, то есть, той, кто сейчас в теле Гоши) и в редакции она вообще не появляется, а Наумычу всю плешь проела бывшая жена, Каролина, и ему тоже не до подчиненных, а им только это и надо. Единственный, кто переживает за будущий номер — это Калуга, который и рад бы работать, но не может этого делать, пока главным редактором не будет объявлена тема номера, остальные же, старательно делая вид, что их главная цель — в кратчайшие сроки опустошить холодильник, моют мне кости. Но самое важное для меня произошло не в последние дни, а в первый же час после официального вступления в должность.

Как только Борис Наумыч объявил перерыв, связанный с появлением нового работника, оконченным, распустил сотрудников по их рабочим местам и сам скрылся у себя в кабинете, ко мне подошел Зимовский.

— Можно Вас на минуточку? — я до сих пор стояла посреди офиса, не зная, куда податься, и Антон тронул меня за плечо.

— Да-да, конечно, — я оглянулась, и в моих глазах невольно проскользнула тень удивления: «Я только появилась. Чем же я могла так быстро привлечь его?!»

— Антон Владимирович, — представился он: видимо, мой взгляд был расценен как неуверенность в обращении, или же Зиму просто привлекла моя внешность, выделяющаяся из серой массы офисных физиономий.

— Кристина... — в свою очередь произнесла я и хотела добавить столь непривычное мне «отчество», но, мысленно представив как в таком случае прозвучит мое полное имя, лишь поморщилась, — для Вас просто Кристина.

— Ну, вот и познакомились, — иронично усмехнулся Зимовский, увлекая меня в свой кабинет.

Как только мы вошли, он медленно и тихо закрыл за нами дверь и направился в противоположную часть кабинета, к окну, я же осталась в углу наблюдать перед собой стену. Обычно резкая и решительная, я чувствовала себя неловко, оставшись наедине с зам. главного редактора. Это было странно, ведь я никогда не ощущала себя так ни в присутствии Гуто, ни даже Рафаэла. Возможно, это всего лишь иллюзии, подкрепленные решительностью Элензиньи, но надежда, которая до этого слабо тлела в душе подобно угольку, сейчас стала крепче: казалось, шанс выжить и прожить долгую счастливую жизнь с мужчиной, реально достойным меня, из призрачного стал вполне материальным.

— Да расслабьтесь Вы! — Зимовский обращался ко мне, но я спиной чувствовала, что его взгляд устремлен в окно. — Я хочу всего лишь сделать Вам предложение.

— Предложение? — я резко обернулась и удивленно посмотрела на Антона. Смутно я, несомненно, догадывалась, какова будет суть сказанного, но, во-первых, сомневалась не слишком ли быстро для этого, ну, а во-вторых, не хотела выдать свою заинтересованность раньше времени: хорошие манеры никто не отменял даже в агрессивном двадцать первом веке. — Какое предложение?

— О взаимовыгодном сотрудничестве, — Антон развернулся и подошел ко мне на небезопасно близкое расстояние, что заставило мое сердце комком встать в горле. Если бы наше знакомство имело более долгую историю, я могла бы подумать, что он хочет меня поцеловать. — Не стану скрывать, у меня была другая кандидатура на место начальника финансового отдела, свой человек, так сказать. Понимаете?

«Конечно, понимаю! Гончарова!» — подумала я с неприязнью и даже брезгливостью, как будто речь шла о чем-то склизком и отвратительном, хотя все, что я знала об этой особе, так это то, что она должна была прийти сюда и занять место Эльвиры. Как в издательстве, так и в жизни Антона. Но вслух я ничего не сказала, лишь покорно кивнула.

— Но я буду совершенно не против, чтобы эту должность занимали Вы, — тем временем продолжал он абсолютно деловым тоном, словно речь и правда шла о какой-то сделке. — Если, конечно, Вы будете на моей стороне и окажете мне кое-какие услуги...

Я все больше убеждалась в правильности своих предположений, и тем меньше была моя уверенность в том, что старт не окажется финишем. Ведь речь вряд ли была об услугах, которые женщина за деньги или безвозмездно может оказывать мужчинам, если то позволяет ее воспитание, тут дело обстояло куда более глобально.

«Ну что, Кристина, напросилась на место Эльвиры и Гончаровой — будь любезна исполнять» — с некоторым сарказмом подумала я примерно в то же время, когда с губ моих сорвалось со странным придыханием:

— Все что будет в моих силах, — я решила отказаться от роли наивной дурочки. — Можно узнать суть вопроса?

— Не думал, что Вы окажетесь настолько сговорчивой, Кристина, — Зима ухмыльнулся. — Впрочем, лишние проблемы не нужны ни мне, ни Вам, поэтому это даже хорошо.

Пустые слова начали меня немного утомлять: никогда не любила демагогию, когда речь шла о делах, — но, не забывая о хороших манерах, продолжала стоять и внимательно слушать, улавливая каждое движение губ заместителя главного редактора.

— Разговор будет долгим: Вам лучше сесть, — точно опомнившись, что долгое время заставил даму стоять на ногах, он указал на крутящееся кресло около стола: место, которое в другое время занимал он сам. С его стороны это, пожалуй, было верхом любезности.

Не став отпираться, я любезно приняла его приглашение и опустилась в кресло, зачем-то сделав в нем пол-оборота и оказавшись боком к столу.

— В общем, — Антон, в свою очередь, подошел к столу и обеими ладонями уперся в его крышку, — у меня есть несколько финансовых схем, которые помогли бы улучшить мое благосостояние и убрать некоторых конкурентов, — произнес он, окончательно развеяв мои сомнения. — Ну, и Ваше финансовое положение тоже пойдет в плюс, если мы будем партнерами.

— Не совсем понимаю, о чем Вы, — призналась я: за словами «несколько финансовых схем» могло скрываться множество вариантов афер.

— О, ничего особенного, — пожал плечами Зима, точно речь шла о сущем пустяке, — лишние деньги на моделей, рекламу и прочую шушеру, которой на самом деле нет. Бабосы сами потекут к нам в карман! И будем мы их переводить в специально отведенное место. Согласны?!

Антон еще раз неподражаемо улыбнулся и подмигнул так, что на лице моем невольно появилась улыбка хищницы. Настораживало лишь одно: слишком уж быстро Зимовский взял меня в оборот! Я еще и дня не проработала в издательстве, и он физически не мог знать, что я за человек. Любой, кто наделен честностью или хотя бы здравым умом немедленно пошел к директору и вызвал бы милицию, услышав его просьбу. Я, конечно, не собиралась делать ни того, ни другого, но откуда Антону было об этом знать?

«Все это более чем странно...», — мысль, наполненная подозрением, обволокла на минуту мой разум, подобно туману, заставляя сомневаться в реальности происходящего. Но, подняв голову и вглядевшись в лицо зам. главного редактора, я все поняла по одному его испытывающему колкому взгляду: он проверял, подхожу ли я ему или меня надо как можно скорее смести с дороги, чтобы я не мешала его планам, а для этого, как известно, не нужно хорошо знать человека: такой вопрос сразу выявит честного человека. А чем меньше я проработаю здесь, тем меньше вероятность, что мне поверят, даже если я пойду к Наумычу.

Пауза начала затягиваться до непозволительности — еще секунда, и Антон бы понял, что его изучают, а это могло бы сильно усложнить дело. Этого допускать было нельзя, поэтому я, скинув с себя маску благородного размышления над полученным предложением, я ответила, как можно меньше выдавая заинтересованность в самом предприятии:

— Это стоит обдумать тщательнее. Вы, Антон Владимирович, кажется, что-то говорили о благосостоянии? — я сделала едва уловимый поворот в кресле. — Каковы же проценты?

Я сама не знаю, зачем это произнесла. Должно быть, перемещение в другую реальность как-то повлияло на мое сознание... А впрочем, во мне всегда была предпринимательская жилка, ведь с детства я только и слышала, что миром правят деньги, другое дело, что в Розейрале иначе как найти выгодную партию их было не получить, а здесь...

Антону, должно быть, это понравилось — он хмыкнул и лукаво улыбнулся, увидев во мне в этот момент верного союзника. Он отошел от стола и, подойдя к шкафу, извлек оттуда нечто, что пока было скрыто от моих глаз его широкой спиной.

— Люблю деловых людей, — со стороны, где стоял заместитель главного редактора раздался легкий звон стекла. — Думаю, жадничать не стоит. Как насчет пятьдесят на пятьдесят? — когда он развернулся, в руках у него было два небольших широких стакана с темно-янтарной прозрачной жидкостью, слегка прикрывающей дно.

— Ну, на большее, я полагаю, рассчитывать не приходится, — ответила я с иронией и небольшим кокетством, пожалуй, даже сильным для первого разговора, — так что я согласна.

Теперь взгляд Зимовского окончательно стал походить на взгляд кота, которого нежно почесывают за ушком: он явно не ожидал от меня такой сговорчивости — я же просто не стала откладывать неизбежное, тем более, что на данном этапе нас могли связать только они: эти милые хрустящие бумажки.

— Виски? — Зима протянул мне один из стаканов и при этом смотрел таким взглядом, от которого любая растаяла бы, как плитка молочного шоколада на летнем солнцепеке: видимо, при одном взгляде на меня, у него созрели планы на вечер. — За нашу, так сказать, сделку.

Я сходила с ума по Антону уже не первый месяц, для меня он был идеалом, почти полубогом, но это сумасшествие еще не до конца искоренила во мне здравый смысл — иногда он выходил из затяжной комы и заставлял задумываться и здраво оценивать свои поступки и их возможные последствия.

«- Эл, а нет другого способа? Допустим, подсесть к Зимовскому в баре, выпить с ним, разговорить и так познакомиться?

— Тоже вариант, для любви на одну ночь... наутро он уйдет и даже имени твоего не вспомнит» — всплыли в моей памяти отрывки недавнего разговора с моей единственной.

«Если ты сейчас согласишься выпить, будет почти то же самое!» — шепнул мне разум, и я, приняв из рук Зимовского стакан с алкоголем, поставила его на стол подальше от себя, произнесла:

— Извините, Антон Владимирович, я не привыкла пить на работе. Как-нибудь в другой раз.

— Может, сегодня вечером?! — Зимовский, уже ничуть не стесняясь, пожирал меня глазами, хотя в данной обстановке и пожирать-то было нечего: все цивильно, закрыто и девственно, как первый весенний цветок.

— Как-нибудь в другой раз, Антон Владимирович! — вставая, повторила я строго, но тем не менее оставляя ему твердую уверенность, в том, что этот «другой раз» обязательно настанет и, возможно, довольно скоро. — Com licença!

Последнюю фразу я произнесла находясь почти в дверях и намеренно по-португальски, так как сухое русское «извините», на мой взгляд, слабо соответствовало обстановке.

Я была уверена, что Зима после этого плюнул мне в спину, но это были лишь предположения, а реально до слуха донеслось лишь: «Для Вас — просто Антон».

Солнце уже находилось в зените — до обеда оставался еще час, но мой мозг упорно отказывался работать на голодный желудок: вчера полночи искала в интернете (хотя с этим зверем я на «O senhor» и, похоже, это хроническое) как проворачивать те схемы, о которых рассказывал мне Зимовский, в результате чего случайно скачала сотню вирусов и, похоже, отправила на кладбище основную программу (кажется, она называется "операционная система"), поэтому, когда проснулась сегодня в без десяти восемь, на завтрак не оставалось времени. Я шла по направлению к кухне, вспоминая о событиях двухнедельной давности, и о том, что в связи с недавно объявленной темой от этого выпуска нам ничего не урвать (хотя до того, как на экране ноутбука, одолженного мне Элензиньей на время, пока я не обзаведусь собственным, появились фотографии голых девиц, я успела прочитать несколько статей о том, как делаются такие дела в техническом отношении), когда от мыслей меня отвлек звук голосов.

— Странная она какая-то, эта Кристина Леопольдовна, — говорила Люся. — Сегодня пришла злая, как я не знаю кто, послала меня в типографию за платежками, а когда я ей их принесла, сказала, что еще со сметами не разобралась...

— А потом еще на Наумыча сорвалась, что еще не подписаны: мол, тема названа — бюджет не утвержден, а зарплата под вопросом.

— Да мужика ей не хватает! — вставил свое Коля.

— Слушай, Коля, хватит уже! — одернула его Любимова.

— Угу, — скептически отозвалась Наташа, — если она только у Зимовского и торчит!

Вот тут уж я не выдержала! Да, со стороны могло показаться, что наши с Антоном отношения развиваются куда стремительнее, чем того требуют приличия, но на самом деле это не совсем так: большее время, проводимое в кабинете зам. главного редактора, занимает обсуждение нашего «мероприятия», и лишь изредка он проявляет активные попытки поползновения в мою сторону.

— А я-то думаю, почему в умывальнике мыла нет! — с такими словами я появилась на кухне. — А это они тут стоят, кости мне моют! Может, вам еще средство для мытья посуды принести?!

— Между прочим, Кристина Леопольдовна, — не осталась в долгу Наташа, — до обеденного перерыва еще целый час!

— То-то я гляжу, Вы, Наталья Борисовна, уже кофе хлещете! — поспешила заметить я. — Как же, дочь директора — все можно, а простой сотрудник зашел водички попить — так это ж все, смертный грех!

Демонстративно повернувшись к ней спиной, я достала из шкафчика чашку и налила себе простой воды: после таких попреков мне понадобился уже не кофе, а таблетка от головной боли.

— Да?! А как там с бюджетом на следующий номер?!

А с бюджетом на следующий номер было неважно: составить-то я его составила и даже успела посоветоваться с Галей по поводу смет на костюмы, вот только этот бюджет вряд ли окупится: тема номера — интервью с неким Вилли Шепардом, автором книги о Тибете, медитации, диетах и «Ин-янь под одеялом». Последнее является скандальным трудом на сексуальную тему, что и должно разогреть интерес читателей, но, и в этом я соглашаюсь с Калугиным, мужчина в кимоно на обложке мужского журнала — это явно не для целевой аудитории, поэтому Наумыч все еще размышляет.

— Бюджет вот уже, — я посмотрела на наручные часы, — восемнадцать с половиной часов покоится на столе директора издания.

— Подожди, Кристин, как восемнадцать часов? — встрепенулась Галя. — Это со вчерашнего дня?

— Ну да. Я перед уходом все Наумычу на стол сложила, — ответила я и впервые не солгала: вчера, покидая рабочее место, я действительно отнесла все бумаги на подпись Егорову, но его уже не было, поэтому пришлось оставить их на столе. — А что?

— Просто, в таком случае, он должен был уже подписать: завтра последний срок.

— Так завтра же, — пожала я плечами, — может, завтра и подпишет.

— На Егорова это не похоже... — протянула Любимова.

Я пожала плечами в ответ, запила таблетку и собралась выходить с кухни, как столкнулась в дверях с Борисом Наумычем.

— А, Кристина Леопольдовна, — сказал он с радушием сердобольного хозяина, — вливаетесь, так сказать, в коллектив?

— Можно сказать и так, — я в который раз за неделю улыбнулась Наумычу через силу: не потому что плохо относилась — просто именно на рабочем месте меня ухитряются довести больше, чем при общении с Сереной.

Как ни странно, кроме как с Антоном за эти две недели я так ни с кем и не сошлась. Те, кто в качестве героев сериала вызывали нечто, похожее на симпатию, на деле оказались совершенно не подходящей для меня компанией. Ну, что мне, слушать как вздыхает из-за сопромата куколка-Люсьен или слушать трескотню Наташи о том, что ее сильно недооценивают? Нет уж, не просите. Максимум, на что мне приходится соглашаться — чашка кофе в «Дедлайне» напару с Любимовой. Несмотря на свою необъятную любовь к бутербродам, она тут единственный адекватный человек, не считая Марго, которая, видя мои отношения с Зимовским, на контакт идет слабо.

— Это замечательно, вот только работать тоже надо... — изрек начальник. — Когда мне ждать бюджета?

— Так... Борис Наумыч, — опешила я. — Они у вас на столе со вчерашнего дня...

— Так если бы они там были, — перефразировал Наумыч, — я бы не спрашивал.

Недоумевая, я направилась вслед за начальством в его кабинет.

Шло время. Ощущение нахождения в сериале с каждым днем все больше отступало, и окружающий меня мир перестал казаться картонной декорацией, когда боишься лишний раз опереться спиной на стену, чтобы она случайно не опрокинулась, обнажая за собой «каморку старого Джепетто». Я почти привыкла вставать рано утром под противный писк будильника, больше напоминающий пожарную сигнализацию, и, распахивая шторы, видеть за окном не ухоженные залитые солнцем дорожки домашнего сада, а бесконечную серость. Практически наощупь, плохо соображая, тащиться под прохладный душ и, еще завернутой в полотенце, впархивать в кухню-гостиную, одним легким нажатием кнопки запуская кофемашину, а вторым — через плечо включать пультом телевизор, чтобы тишина не давила на слух, пусть в такую рань там в лучшем случае можно было поймать либо выпуски утренних новостей, либо мультфильмы и сериалы для среднего школьного возраста. Останавливаясь, как правило, на последнем, чтобы не занимать не до конца проснувшийся мозг ситуацией в мире, я подхватывала заготовленную с утра на диване одежду и быстро надевала ее на себя, пока кофеварка, дребезжа и едва не подпрыгивая, готовила мне ароматный бодрящий напиток. После чашки кофе и пары бутербродов с маслом, мой мозг начинал работать хоть как-то, и я, борясь с желанием просто сгрузить посуду в раковину и забыть до возвращения с работы, споласкивала чашку и в темпе убыстренной съемки возвращалась в спальню приводить себя в порядок. И снова по сигналу, но на этот раз телефонному, который возвещал о подъехавшем авто, захватив в прихожей сумочку и ключи, выскакивала из квартиры, нередко сталкиваясь у выхода из дома с Марго. Та на ходу здоровалась, садясь в свой автомобиль, или просто отмахивалась, зная, что на работе мы еще столкнемся и не раз, возможно даже, в лифте, ведь прибывали в издательство почти всегда одновременно. Захватывал меня в последние несколько недель Антон, хоть порой и недовольно бурчал себе под нос, что: «В современном мире обеспеченная женщина просто обязана сама быть за рулем».

«Ну, если ты обещаешь подарить мне автомобиль, я обещаю подумать!» — расплывалась в улыбке я, устраиваясь на сидении и кладя руку ему на плечо, обычно получая в ответ шутливое: «Да пошла ты, Кристина Леопольдовна!» — и машина трогалась, иногда так резко, что приходилось цепляться за ручку двери, чтобы не влететь подбородком в сидение.

Отношения между нами по-прежнему представляли из себя «верх романтики и взаимной заботы» с примесью проводимых вместе выходных.

До сих пор помню, как после первой нашей совместной ночи, насладившись прохладным предрассветным ветром и, откровенно говоря, замерзнув, так как была завернута в простынь, хотела вернуться в кровать и насладиться сном в объятьях Антона, но, развернувшись, увидела, что он лежит на боку, приподнявшись на локте, и молча с хитрецой за мной наблюдает. Меня тогда почему-то насмешил этот взгляд и взъерошенные волосы, и я хихикнула, деликатно прикрыв рот ладонью.

— Что, Кристина, — борясь с зевотой, произнес он. — Все-таки переспали?

— Ага, — откликнулась я, мягкой поступью приближаясь. — Кажется, ты был не против. Не так ли?

— Вот только не надо ерничать и набивать себе цену, — фыркнул он. — Можно подумать, в первый раз такое.

— Такое — в первый раз, — улыбнулась я, не разрывая зрительного контакта, — обычно я более осмотрительна…

Я подошла к кровати, медленно и грациозно становясь коленом на постель, и потянулась за лаской. Антон уже готов был ответить, протянув руку, чтобы в следующую минуту перехватить меня и начать новую игру тел, но в этот момент раздался оглушительный грохот, глухой хлопок и треск.

— Евпатий-Коловратий! — выругался Зима, посмотрев туда, где секунду назад была моя нога.

Я проследила за его взглядом. Со спинки кровати внатяжку свисал провод, а ноутбук, который до этого мы только чудом не уничтожили ранее, обнаружился на полу, лежащим на боку с погасшим абсолютно черным экраном.

Романтический настрой мгновенно улетучился. Отпрянув от Антона, я встала и, обогнув кровать, бережно подняла умную машинку. Крышка устройства с одной стороны отошла от корпуса, буквально повиснув на связке тонких разноцветных проводков, а на экране красовалась паутинообразная трещина.

Уже понимая, что технике, мягко говоря, пришел конец, присела на край кровати и, поставив компьютер на колени, дрожащей рукой нажала на кнопку включения. Внутри что-то загудело и защелкало, вселяя надежу, что не все еще потеряно, но вскоре аппарат издал противный ритмичный писк и затих навсегда.

— Вот и переустановили систему, — заглянув мне через плечо, констатировал Антон, судя по всему, почесывая в затылке. — Кажется, твоя подруга осталась без компа…

Я же, должно быть, была белее мела, ощущая, как кожу стягивает в области затылка, а в виски ударяет жар. Внутри меня уже медленно нарастала паника, точно случилась катастрофа, и только природная выдержка не давала мне вскочить и начать кричать в пустоту, и от Зимы мое состояние не укрылось.

— Да ладно тебе, Кристин, — он положил ладонь мне на плечо, — эту рухлядь все равно давно уже пора выкинуть! Она устарела еще лет пять назад! С зарплаты себе новый купишь! Можем даже сегодня после работы съездить.

— Да, конечно… — заторможено, почти не слыша его, откликнулась я.

Меня занимала не столько несвоевременная гибель машинки, сколько то, как моя девочка объяснит это родителям. О том, что девушка обладает чудесным даром, не знал никто из ее окружения. Она мне даже как-то призналась, что не до конца уверена, что перемещается ко мне физически, то есть, был шанс, что, если кто-то зайдет в ее комнату в этот момент, то увидит девушку спящей или просто сидящей и смотрящей в одну точку. Следовательно, признаться, что одолжила мне ноутбук, и я его разбила, она не могла. Зато могла случайно уронить устройство сама, но мне даже страшно было тогда помыслить, что с ней сделают, если узнают, что она разбила отцовскую вещь, которую одолжила, чтобы сравнить его производительность с современным.

Я провела ладонями по лицу и протяжно выдохнула, чтобы успокоиться.

«Если мужчина не хватился ноутбука за все это время, то, может, и дальше не вспомнит!».

— Ну, раз уж мы все равно не спим, — голос Зимовского снова заставил вынырнуть из тяжких размышлений, — может, сделаешь нам по чашечке кофе? Мы ведь его так и не выпили. И хватит уже смотреть на эту железку, как на могилу любимого хомячка!

— Терпеть не могу хомяков! — фыркнула я, отставляя остатки компьютера на тумбочку. То, что меня уже второй раз просят приготовить кофе в собственном же доме, меня не заботило. На тот момент я еще не отвыкла, что ко мне относятся не многим лучше, чем к хорошей прислуге. — Но ты прав. Кофе нам обоим сейчас не помешает.

Резко выдохнув, избавляясь от гнетущих мыслей, я накинула халат и вышла из комнаты. Не так я представляла переход наших с Зимой отношений от деловых к романтическим, но одно могла сказать точно: этот переход стал незабываемым!

Иронично улыбнувшись, я вдруг поняла, что тишину квартиры разрушает едва различимый звук посторонних голосов, а зайдя в гостиную, едва не задохнулась от удивления и некоторого негодования. На стуле, опершись локтем о барную стойку, наматывая на палец прядь светлых волос, сидела моя единственная и с пространной улыбкой смотрела какой-то мультфильм по каналу для детей.

— Ты что тут делаешь?! — на одном дыхании быстро прошептала я.

Я всегда рада была видеть свое солнышко и прекрасно осознавала, что если бы не она, меня бы тут не было, но иногда ее природная наглость и непосредственность переходили всякие границы, как, например, теперь.

Элензинья, заметив меня, повернула голову и улыбнулась.

— Тебя жду, — фыркнула она. — Хотела, как всегда, появиться у твоей постели и потренировать твою нервную систему, но вовремя поняла, что у тебя гости.

— Вот именно. Как я объясню твое появление Антону? — не осталась в долгу я, минуя ее и подходя к шкафчику с посудой, и тут резко развернулась, повинуясь внезапной догадке. — Ты что, за нами подглядывала?!

— А тебе бы этого хотелось? — беззаботно пожала плечами девушка, то и дело кидая взгляд на небольшую плетеную корзиночку с печеньем, стоящую на стойке еще с прошлого завтрака, но по выражению моего лица поняв, что я в шаге от того, чтобы швырнуть в нее полотенце, стала чуть серьезней. — Нет. Я не настолько извращенка, чтоб вживую… А Зимовский меня даже и не увидит. Можно? — кивнула она в сторону корзинки, уже протягивая к ней руку.

— Бери, — на автомате кивнула я, возвращая свое внимание к приготовлению кофе ставя турку на плиту и зажигая огонь. — Стоп! Ты хочешь сказать, что еще и невидима?

— Нет. Просто исчезну раньше, чем ты успеешь приготовить кофе, — моя единственная тут же схватила печенюшку и вгрызлась в нее зубами, словно никогда сладкого не ела. — Я просто пришла узнать, что у тебя с компом? Баннер так и висит?

От этого вопроса я вздрогнула и скривилась, чувствуя, как начинают ныть разом все зубы, и чуть было не обожглась об успевшую нагреться ручку турки.

— Нет. Уже не висит, — ответила я, шумно вдохнув сквозь сжатые зубы, не зная, как продолжить под вопросительным взглядом. Никогда не думала, что буду искренне извиняться. — Солнце, я его уронила…

Солнце же лишь хмыкнула, подставив ладонь под подбородок, чтобы поймать неудачно отломившийся кусочек печенья.

— Ну, оно и к лучшему: коды искать не надо для разблокировки, — произнесла, наконец, она, зажав обломок лакомства в кулак.

— Нет, Эл, ты не поняла… — почти простонала я, убирая начинающий бурлить кофе с огня. — Я физически уронила ноутбук, и он разлетелся на детали.

На пару секунд Элензинья замерла, окончательно расправляясь с печеньем и явно переваривая полученную информацию. На секунду мне показалось, что юная ведьма готова вцепиться мне в глотку или, по крайней мере, разрыдаться от отчаяния, но она лишь неопределенно щелкнула пальцами.

— Ты хоть информацию свою на флэшку скинула?

Я, немного удивленная такой реакцией, медленно кивнула.

— Тогда выбрось клей и возьми гвозди, — махнула рукой она.

— Что? — за несколько месяцев общения с девушкой я до сих пор не всегда могу понять смысл сказанных ею выражений, даже теперь, когда языкового барьера между нами нет вовсе.

— Ничего страшного — говорю, — повторила моя Единственная с широкой улыбкой.

Я не поверила своим ушам, не понимая, виной всему является банальное желание утешить меня или бесконечная безответственность девушки. Даже я, у которой по раннему замечанию этого Солнца, диагностирована полная атрофия совести, под землю готова была провалиться, увидев, что осталось от дорогостоящего прибора, а она лишь отмахивается от проблемы, как от надоедливого насекомого, совершенно не задумываясь о последствиях.

— Но ты ведь сказала, это компьютер твоего отца… — все меньше понимала я, подталкивая девушку если не скрыть следы преступления, то хотя бы придумать убедительное оправдание.

— Ага. Был, — не стала отрицать Элензинья. — Он думает, что давно разобрал его на винтики и забыл. Иначе стала бы я одалживать тебе такую не маленькую вещь на неопределенный срок?

Она снова весело фыркнула, болтнув ногою в воздухе, и потянулась за очередной порцией печенья. И тут настала моя очередь возмущаться.

— И ты мне ничего не сказала?! — вскрикнула я, но тут же, осознав, что Антон мог нас услышать, спохватилась и чуть сбавила тон. — Элен, у меня чуть сердце не разорвалось, когда я увидела, что стало с этим компьютером, и представила, что тебя могут жестоко наказать!

— Ну, по поводу первого, — Элензинья перевела взгляд с печенья в своих руках на меня, потом обратно, и все же вернула лакомство в корзинку, — у меня бы тоже сердце в пятки ушло после такого. Все-таки ноут, каким бы древним он ни был, — это не пульт от телевизора — вещь дорогая и сложная. А учитывая, что поломка может привести к потере информации, все совсем печально. Ну, а насчет второго, ты не спрашивала. Я думала, тебе вообще все равно, откуда я что беру — хоть из воздуха!

— Солнышко! — на этот раз уже я пыталась достучаться до ее непутевой головы, перейдя на слегка раздраженный шепот. — Я же не за железку — я за тебя переживала! Мне бы очень не хотелось, чтобы тебя наказали. И, если бы ты сразу мне все рассказала, может, наше свидание с Зимовским не было бы изрядно подпорчено!

Моя Единственная виновато опустила голову, поигрывая шнурком на просторной кофте.

— Прости, Кристюш, я правда не подумала…

«В который раз» — мысленно хмыкнула я, хотя и понимала, что девочка имела полное право обидеться. Ни одному нормальному человеку в голову не придет, что кто-то способен, позабыв обо всем, оставить оборудование на кровати, а потом еще и с силой спихнуть его на пол.

Ситуация вышла более чем абсурдной — я не нашлась, что ответить, и лишь интуитивное чувство затянувшегося времени заставило выйти из ступора и приняться разливать кофе по чашкам.

— Ну, мне пора, — вытянув ноги, Элензинья медленно сползла со стула и встала. — Не буду тебя задерживать. И не бери в голову поломку ноутбука. Все бывает. Мне пора.

И прежде, чем я успела как-то отреагировать, девушка исчезла. Я, ставя пару чашек с кофе на поднос, лишь вздохнула. В этом была вся юная ведьма: заявиться ко мне без приглашения в пижаме и тапочках и с самым невинным видом изменить вектор моего настроения в абсолютно противоположную сторону и исчезнуть, оборвав разговор на половине — такое ее поведение уже не вызывало ни удивления, ни раздражения. Даже когда она обижалась, вот так, как сейчас, исчезая с виноватым выражением на не по годам наивном личике, я знала, что часа в три ночи вновь проснусь под ее пристальным взглядом, и обнаружу это Солнце у моей кровати. И не важно, кто из нас должен просить прощения, все будет так, как будто ничего и не случилось. Еще раз напомнив себе об этом, я взяла поднос и отправилась в спальню.

Антон уже поднялся с кровати и сейчас со всей своей бесцеремонностью ищейки прохаживался по моей спальне, разглядывая обстановку и явно намереваясь по ней составить мой психологический портрет. Оставалось лишь с ехидством пожелать ему удачи. За те несколько минут, что ушло у Элензиньи на создание более или менее пригодных условий для жизни в этом измерении, она лишь сумела скопировать обстановку в квартире Марго, и моя спальня отличалась от ее разве что более светлыми тонами, а учитывая, что в ней мне находиться почти не приходилось, обжить комнату я толком не успела.

Заметив меня боковым зрением, Антон спешно вернул на прикроватную тумбочку тонную золотистую рамку с черно-белой фотографией и, заложив руки за спину, откашлялся, словно совсем тут не при чем.

— А у тебя уютно. Любишь ретро? — он кивнул на фотографию. — Ты тут великолепно вышла.

Осторожно отодвинув оставшиеся с вечера чашки, в одной из которых все еще оставалось больше половины остывшего напитка, я поставила поднос уже со свежим кофе и взяла в руки рамку. По коже невольно пробежали мурашки. Это была одна из немногих моих фотографий. Еще совсем юная, с завитыми крупными локонами волосами, я улыбаюсь со сцены местного клуба, а мэр города водружает мне на голову корону, которая только издали кажется прекрасной и переливающейся бриллиантами, грани которых отражают свет ярких люстр, превращая лучи в своих гранях в маленькие радуги, а на деле является дешевой бутафорией, как для дешевых спектаклей.

«Удивительно, как эта фотография оказалась здесь? Обычно она стоит в гостиной дома бабушки и тети Агнесс в память о том, что когда-то и я была предметом их гордости, хотя бы формальной».

— В цвете она бы смотрелась не так изящно, — ответила я, ставя рамку на место. — Но, как говорит одна моя подруга: «Это было давно и неправда».

Антон хмыкнул, присев на край кровати, потеряв интерес к этой истории. Я подала ему чашку и, взяв свою, устроилась рядом. Зима сделал глоток и поморщился: горячий — я же неспешно крутила свою чашку в руках, лишь иногда, для приличия, делая небольшой глоток. И, хотя произошедшее ночью пробудило неистовое чувство голода, этот разговор и фотография изрядно притупили его, подпортив аппетит. Несколько минут мы просто молчали, пока Зимовский, в очередной раз глотнув напиток, вдруг не выдал:

— Разве мы в квартире не одни?

Я, поставив чашку на блюдце, посмотрела на него с удивлением.

— Я слышал, как ты разговаривала с кем-то на кухне, — пояснил он.

«”Не волнуйся, Кристюш, он меня даже не увидит!” — мысленно повторила я слова Элензиньи. — Зато услышал он ее безо всяких усилий!» — я вновь почувствовала себя загнанной в угол. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вчера, кроме нас с Зимовским, в квартире никого не было. Не было и звонка в домофон или дверь, которые своей громкостью способны мертвого из могилы поднять. А от осознания того, что пока двое, пусть и уже взрослых людей, развлекались ублажением друг друга и не услышали скрежет ключа в замочной скважине, в квартиру мог кто-то проникнуть и устроиться за стенкой, любому станет не по себе.

— Ах, это… — я беззаботно усмехнулась, неопределенно махнув рукой в сторону. — Я звонила подруге, сообщить о безвременной кончине ее железного друга. Но варить кофе и держать трубку телефона очень неудобно — пришлось воспользоваться громкой связью.

Зимовский хмыкнул, отставив уже опустевшую чашку на другую тумбочку, где все еще покоились остатки ноутбука. Мужчина явно не понимал, по какой причине я настолько зациклилась на поломке, что при первой возможности побежала о ней сообщать. Со стороны это действительно выглядело немного нелепо, потому я поспешила исправить ситуацию. Так же отставив в сторону чашку, которая незаметно для меня успела опустеть, я придвинулась чуть ближе к Зиме и, запустив пальцы в его и без того находящиеся в беспорядке волосы, взъерошила их еще больше.

— Антон, — мурлыкнула я ему в самое ухо, — теперь, когда ты оценил степень моих кулинарных возможностей, может, продолжим то, от чего нас оторвал столь досадный случай?

— Боюсь, единственное, что мы с тобой успеем, — он медленно, чтобы я смогла удержать равновесие, отстранился и, широко зевнув, посмотрел на наручные часы, — это собраться и отправиться в наш серпентарий.

Я несколько разочарованно на него посмотрела, стараясь унять игривые искорки, уже начинающие разогревать кровь. Ночью все произошло настолько спонтанно, что я даже не успела увериться в реальности происходящего — мне было явно мало. И услышать отказ было несколько обидно.

«Чертово ведро с болтами!» — мысленно выругалась я, понимая, что если бы не эта хитроумная машинка, никто из нас не вспомнил бы ни о кофе, ни о пресловутой работе, и я бы подрагивала сейчас от сладких ласк Антона или, по крайней мере, нежилась в его объятьях.

— Ты не против, если я первым воспользуюсь ванной? — Зимовский тем временем уже поднялся, и захватил с пола валяющиеся там брюки.

Я пространно кивнула. Мне было все равно. Ветреная сеньорита Удача явно повернулась ко мне не самым эстетичным местом с самого утра.

— Вам не идет обижаться, Кристина Леопольдовна, — пристально посмотрел он на меня, обернувшись у самых дверей. — Возможно, Вы мне сегодня еще понадобитесь в офисе.

«Ну да, конечно, офисный стол стол-то уютней кровати, а жаться по углам, как подростки, куда романтичнее!» — ухмыльнулась я своим мыслям, и тут на глаза мне попалась рубашка Зимовского. Я взяла ее в руки. Так и не нашлось времени, чтобы ее застирать.

Вздохнув, поняла, что пока Антон в ванной, неплохо было бы разобраться с посудой, поднялась, и, закинув рубашку через плечо, с подносом в руках направилась на кухню, и по пути стукнула в дверь ванной. Из-за нее через несколько секунд высунулась рука Зимовского

— Благодарю покорно! — откликнулся мужчина сквозь шум воды, взамен протянув мне мою же зубную щетку с пастой и полотенце. — Скоро выйду!

«И кто у кого в гостях? — закатила глаза я. — Хотя сама виновата: надо было первой идти».

И он действительно вышел. Через полчаса. Словно воду для душа приходилось нагревать кипятильником. Занимаясь чисткой зубов на кухне, я не материлась лишь потому, что не позволяло воспитание, и в мыслях искренне благодарила проектировщиков дома за раздельный санузел, а свое Солнышко — за зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа.

Однако, когда, сияя ехидной улыбкой, Зима показался в дверях при полном параде, разве что без пиджака, оставшегося в прихожей на вешалке, времени на взаимные подколы уже не оставалось.

— Прости, пришлось воспользоваться феном, чтобы высушить не только волосы, но и рубашку, — хмыкнул мужчина, хотя в его тоне слышалось не столько сожаление, сколько своеобразный укор мне. — Не мог же я явиться на работу в заляпанной рубашке. Но теперь путь свободен.

Он сделал карикатурно-приглашающий жест.

— А времени на такие мелочи уже не осталось, — в тон хмыкнула я- По московским пробкам, скажи спасибо, если не опоздаем.

— Кстати, тебя подвезти, или ты, как обычно, на такси? — спросил он, двинувшись в сторону прихожей.

— Ну, если такой импозантный мужчина предлагает свои услуги, то зачем просить о них кого-то другого, да еще и за деньги? — продолжила игру я.

— Тогда жду тебя внизу, — Антон надел пиджак и, звякнув ключами в кармане, вышел за дверь.

Негромкий короткий звонок, возвещающий об остановке лифта на нужном этаже, выдернул меня из размышлений, заставляя вспомнить, что описанные выше события остались в недалеком, но все-таки прошлом. На дворе середина удивительно теплого для Москвы февраля. «Удивительно теплого» в данной ситуации означает, что днем столбик термометра редко опускается ниже минус пяти градусов, а то и вовсе доходит до нуля, а ночью может дать все минус пятнадцать. В результате вместо классического «мороз и солнце» чаще приходится наблюдать мелкий снег вперемешку с ливнем и бесконечную серость. А еще молиться всем известным в мироздании богам, чтобы за ночь не подморозило, и дороги не превратились в каток. Но даже при такой погоде я умудрялась мерзнуть в том пальто, что наколдовала мне моя единственная при переходе, и таким же образом полученных сапогах, поэтому с первого же аванса побежала покупать себе пуховик и подходящую для климата обувь. От покупки шубы меня предостерегла Любимова, точнее, внешний вид ее норковой шубки, на которую она копила полгода, после парочки недель под снегопадом из реагентов. Мое зимнее одеяние хоть и выглядело не так роскошно на манекене, и стоило раз в пять дешевле, зато не так жалко подметать им грязную кашу под ногами, почему-то именуемую в Москве снегом, да и не так обидно, если по пути на работу или домой, какой-нибудь придурок обдаст грязью из-под колес. Да и на разницу в цене я смогла позволить себе довольно мощный, как убеждал продавец-консультант, ноутбук с новейшей операционной системой и мобильный телефон. Теперь я стала полноценным пользователем всех этих «гаджетов» двадцать первого века, несмотря на то, что они только съедают время и портят зрение. Но что делать, если данное время требует ежеминутно быть «на связи», и после нескольких часов отключенного мобильного знакомые начинают тебя мысленно хоронить? Курсы бухгалтеров остались позади, а Антон — не комнатная собачка, чтобы постоянно держать его возле себя, так что я решила из природной любознательности исследовать все возможности такого чуда техники, как ноутбук, особенно теперь, когда для открытия простого текстового файла не нужно было ждать пять минут. Увериться в своем решении мне помогла перенесенная еще месяца три назад простуда, когда мне не оставалось ничего иного, как с температурой под тридцать девять лежать в кровати и спасаться антибиотиками и горячим чаем с ромашкой. Именно в то время, когда буквы в книге перед глазами расплывались, а мозг почти не усваивал информацию, моя Единственная предложила спасаться от скуки сериалами, причем не по телевидению, а по записям в сети Интернет. Загоревшись этой идеей, я решила начать с того, откуда девушка и узнала обо мне, но хватило меня лишь на пару серий.

«В детстве Кристина казалась бесчувственной, — качала головой моя бабушка на экране. — Помнишь, им с Луной подарили по щенку?»

«Конечно, — отвечала ей тетя Агнесс. — Моя Луна даже спала со своим щенком! А Кристина своего чуть не заморила голодом!».

Ну, разумеется, чуть не заморила! Промышленных кормов для животных тогда не было, по крайней мере, в нашем небольшом городке, а все объедки доставались пёсику Луны. Кроме того, мне тогда было восемь лет, и я была вне себя от ярости, когда «милый щеночек», который оказался далеко не комнатной собачкой, а самым что ни на есть ротвейлером, сгрыз мои новые туфельки, на которые мы с мамой едва наскребли денег — вот и решила наказать негодника трехдневной диетой. Не говоря уж о том, что по жизни больше любила кошек, но моя кузина выплакала себе щенка, и мне решили сделать такой же подарок: «Чтобы девочка не завидовала сестре».

После этой фразы я решила, что с меня хватит, и стала искать нечто более отвлекающее, пока по цепочке ссылок не набрела на «Доктора Хауса» и за неделю болезни серию за серией проглотила два сезона. А потом такие киновечера вошли в привычку, как и пролистывание чужих интернет-дневников с кулинарными рецептами, обзорами технологических новинок в разных областях и, что снова случилось с подачи моей девочки, любительской литературой, где среди текстов с откровенной пропагандой разного рода извращений, можно было отыскать вполне приличные работы уровня: «Хоть сейчас в издательство». Иногда сама себе ужасаюсь: если бы еще год назад мне кто-нибудь сказал, что я буду увлекаться подобным, я бы, не задумываясь, назвала его сумасшедшим и попросила держаться подальше. Но ведь год назад я и подумать не могла, что моим доверенным лицом станет юная ведьма из будущего.

Двери лифта разъехались. Я сделала шаг навстречу заключительному на этой неделе рабочему дню, когда Антон, что все это время был в этом же лифте, вместе со мной и Марго, взял меня за руку, заставив повернуться.

— Загляни ко мне в перерыв — сходим куда-нибудь пообедать, — улыбнулся он, притягивая к себе и слегка зажимая губами мочку моего уха.

Я улыбнулась, начиная млеть в его объятьях, и понимая, что после такого пожелания удачного дня не смогу нормально работать.

— Так, народ, выходим! Не задерживаем процессию! — отрезвила нас Марго, — Давайте-давайте, Кристина Леопольдовна! — она сделала ладонью жест, точно выметает меня из кабины.

— Извините, Маргарита Александровна! — откликнулась я с едва уловимым в голосе ехидством и коротко откашлялась, заправляя за ухо выбившийся из прически локон.

Больше не оглядываясь, я, цокая каблуками, направилась к своему рабочему месту, и тут на меня чуть не налетел Калугин.

— О! Кристин, привет! — воскликнул он слегка ошарашенно.

— Привет, — откликнулась я дежурно, оглядывая его снизу вверх, пытаясь понять, куда он так торопится, и по какому-то странному, точно испуганному, взгляду поняла, что разговор не окончен.

— Слушай, Кристин, у меня тут проблемы… — Андрей провел пальцем под носом, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Извини, аванс я тебе сегодня выплатить не могу — Наумыч три шкуры снимет, — выпалила я на одном дыхании, не представляя, что еще ему может быть нужно от директора финансового отдела.

— Да нет… — Андрей замялся еще больше. — Тут такое дело… У меня дочь есть: Алиса…

— Да, я знаю, прекрасная семилетняя девочка, — через силу улыбнулась я, впрочем, как в большинстве случаев в своей жизни.

«Но я-то тут причем?» — добавила я мысленно.

— К ним в футбольную секцию приезжает какой-то бразильский футболист вместе с десятилетним сыном: провести серию показательных тренировок — она загорелась идеей выучить язык. Вот я и подумал: ты ведь из Бразилии, и по-русски говоришь прилично. Позанимаешься с ней?

— Зачем? — поморщилась я от удивления. — В современном мире все владеют английским. Или, на крайний случай, такие люди путешествуют с переводчиками…

— Я пытался объяснить ей то же самое, — в каком-то отчаянии произнес художественный редактор, — но она сказала, что я и так не угадал ей с подарком на День рождения, и что иностранные языки развивают мозг.

Видно было, что Калугин просто со стыда сгорает, унижаясь перед человеком, которого знает всего несколько месяцев, но смотрел он на меня с видом бездомной собаки на морозе.

— Двадцать первый век! — парировала я, все еще надеясь, что Зимовский предложит мне более интересный вариант времяпрепровождения. Уже месяц уговаривала его сводить меня на мюзикл «Мастер и Маргарита», и он даже обещал купить билеты «где-то на конец этой недели». Но даже если это будет не сегодня, мы прекрасно сможем провести время у Антона. — Есть же интернет, сайты с программами, онлайн-курсы… В конце концов, можно просто найти дипломированного педагога, — попыталась я как-то сгладить ситуацию.

— Что ж, видимо, придется, — удрученно вздохнул Калугин, принимаясь рассеянно чесать в затылке, соображая, как ему это лучше сделать. — Только вот все курсы, что я нашел, от двенадцати лет, и стоят они… Ладно.

Калугин махнул рукой и уже собирался отправиться по своим делам, как за его спиной появилась Марго, которую к этому моменту я успела потерять из виду.

— О чем сыр-бор?

— Да, Марго, я же говорил: Кристина не согласится, — ответил он. — Зря ты пообещала Алисе что-нибудь придумать!

«Интересно! — отметила я про себя. — Обещала Марго, а просить подошел сам Калуга! Впрочем, противоположное вряд ли повлияло бы на мое мнение».

Я лишь пожала плечами.

— Неужели так сложно помочь? — фыркнула Реброва, глядя на меня. — Не человек, что ли? Сама же как-то в «Дэдлайне» хвасталась своим дипломом о педагогическом, да выла, что восемнадцать лет убила на воспитание племянника. К тому же, сегодня будет ответственный футбольный матч по телику. Мы с Андреем и Антоном планировали собраться у меня, посмотреть компанией. Андрей может взять Алису. Пообщаетесь. Если совсем ничего не выйдет — откажешься, а девочка хоть от пробного урока удовольствие получит.

Я вздохнула, стискивая зубы так, чтобы со стороны это напоминало дружелюбную улыбку. Зима почти постоянно повторяет мне, что не доверяет нашему главному редактору и старается из откровенной конфронтации перейти к дружеским отношениям, чтобы подобраться к ней поближе и выяснить, что же она скрывает, поэтому я даже не удивилась. Планы на вечер стремительно рассыпались.

— Если дело в деньгах — заплачу, не вопрос, — окончательно остановил мои колебания Калугин. Уж лучше тебе, чем сомнительному незнакомцу.

— Ладно, так уж и быть, — согласилась я, решив, что занятие с Алисой скрасит мой вечер куда лучше очередного сериала. После матча Антон все равно будет способен разве что на пьяные бредни. — К которому часу ты ее приведешь?

— К половине девятого, — ответил Калугин. — У тебя как раз будет время подготовиться.

— Ага, — поддержала его Марго. — Особенно если ты, как всегда по пятницам, улизнешь на два часа раньше. А теперь — живо все работать! — хлопнула она в ладоши, даже не дожидаясь моего ответа.

«Можно подумать, ты будешь сидеть тут до последней минуты, — фыркнула я мысленно. — Наумыча сегодня нет — вообще с обеда свалишь!».

Так оно и случилось. Еще перед обеденным перерывом Марго, сославшись на важную незапланированную встречу, выскочила из издательства и больше в этот день там не появлялась. А еще раньше, зайдя к ней, чтобы уточнить кое-какие детали по работе, я успела заметить на экране ее компьютера открытый лунный календарь.

«Вычисляет затмение! — быстро сообразила я. — Не удивлюсь, если в самое ближайшее время в издательство вернется уже успевший всеми подзабыться Игорь Ребров, а Маргарита Александровна Реброва навеки канет в лету!».

В тот момент я даже посочувствовала Антону, предвидя, как он сначала обрадуется возвращению лучшего друга, а потом будет крайне разочарован изменившимися отношениями.

Но, так или иначе, а мне не надо было больше никого брать на слабо, и закончив работу пораньше, я выпорхнула из издательства, вслед за решившей точно так же половиной редакции, так что дома оказалась примерно за два часа до назначенного времени. Спокойно загрузила в стиральную машину вещи, переодевшись в один из привычных костюмов, которые теперь, из-за моды, вынуждена была носить, в основном, дома я принялась искать на просторах всемирной паутины обучающие карточки и тексты для детей от двух до пяти лет. Алиса не так давно, но все же вышла из этого возраста, но ведь Калугин сам сказал, что девочке нужно «что-то попроще». Истратив на все это дело весь запас времени, больше десятка печатных листов, краски в принтере и собственного терпения, я с улыбкой открыла дверь коллеге с его дочерью. Но после первых восторгов, вроде: «Вау! А Вы правда из Бразилии?» и «Я обещаю быть самой лучшей Вашей ученицей!» — эта бойкая девочка стала с опаской поглядывать на своего собирающегося уходить отца, словно я была монстром из преисподней или каким-то маньяком. Впрочем, в чем-то она была права: наигранная улыбка на моем лице, и ласково произнесенное: «Ну что, Алиса, будем знакомы? Можешь называть меня сеньорита Кристина» — выглядели несколько зловеще в глазах ребенка. Я уже хотела развести руками и сказать, что все это делалось только ради нее, и если она не хочет заниматься, то я не стану настаивать, когда сам Андрей выдвинул предложение провести занятие в квартире Марго.

— Андрей, ты уверен, что это удобно? — удивилась я. — Все-таки шумно, да и народу много.

— Алиса застеснялась — я ее знаю, — Калугин кивнул в сторону дочери. — А так я смогу присутствовать на первом занятии.

«Можно подумать, это я накануне валялась у него в ногах с просьбой порадовать девочку!» — подумала я, но произносить этого вслух не пришлось: Андрей решил пояснить:

— Я просто боюсь, она от эмоций может лишнего тебе наговорить. При мне поспокойней будет.

От наигранной улыбки уже начало сводить скулы. Конечно, и в Розейрале встречались такие личности, которые, несмотря на всю свою доброту и открытость, сами не знают, чего хотят, и этим раздражают, но сейчас это больше походило на наглость. Так и хотелось спросить: «Ты позаниматься с ребенком просил, или заставить отказаться от этой идеи?», — но я не люблю, когда мои усилия проходят даром, поэтому, сдержав протяжный вздох, кивнула.

— Ну, пойдем!

И вот уже полчаса из обещанных полутора мы с Алисой сидим за барной стойкой со стороны кухни, и, стараясь не замечать реплик комментатора и шум трибун, льющийся из телевизора, а так же иногда их заглушающие возгласы Марго с Зимовским, и звон пивных бутылок, чуть ли не шепотом на ухо объясняла Алисе материал, иногда запинаясь больше, чем она, в попытках осознанно переключаться с португальского на русский. Благо, девочка действительно была сообразительной — схватывала на лету, даже быстрее, чем когда-то Элензинья, и вскоре, перестав меня бояться, раскрепостилась, и сама начала задавать интересующие вопросы. Похоже, именно об этом предупреждал меня ее отец. Временами, когда девочка вела себя особо эмоционально, готовая скакать на месте, Калугин кидал на нее строгий взгляд и тихое: «Алиса!».

Среди этого балагана никто сразу не обратил внимания на громкую серию звонков в дверь, повторяющихся с пугающей настойчивостью. Судя по всему, во время подобных мероприятий соседи снизу и по лестничной клетке часто наведывались пожаловаться на крики, шум или громко работающий телевизор, но после пяти десяти минут, бесполезно проведенных под дверью, обычно уходили.

— Да когда ж они уже свалят?! — возмутился Зимовский, переглянувшись с Марго. — Не так уж мы и шумим.

— Понятия не имею, — проговорила та, не отрывая взгляда от экрана.

Однако, когда стало понятно, что непрошенные гости отступать не собираются, а к уже непрекращающемуся звону прибавились удары в дверь, похоже, руками и ногами, хозяйке квартиры ничего другого не оставалось, кроме как, отбросив в сторону шарф с эмблемой любимой команды, пойти открывать. Опасаясь, как бы визитёры не оказались головорезами с оружием, за ней последовали Калугин и Антон. Алиса тоже явно напряглась, глядя на меня вопросительно-испуганным взглядом, явно не готовая в таком состоянии воспринимать новую информацию. Мне не оставалось ничего другого, как взять девочку за руку и выйти вместе с ней в коридор.

Никаких бандитов там не обнаружилось. В нескольких шагах от двери стояла невысокая полная женщина, на вид чуть старше моей матери, и рассматривала потолок.

— Маргарита, у Вас ничего не течет? — спросила она.

— Нет, — немного растерянно ответила Реброва.

— А у меня — чуть ли не ручьем! — отозвалась гостья. — Я уж как только в сорок пятую не долбилась — не открывают. И тихо там. А телефона я не знаю… Вот, думаю, МЧС вызывать.

— Пресвятая Дева Мария! — приложив руку к груди, я, чуть не сбивая с ног женщину, «ломанулась» на выход. — Это моя квартира!!!

— Евпатий-Коловратий! — вторил мне Зимовский, направляясь следом.

Решив не дожидаться лифта, мы дружной процессией спустились на этаж. Дрожащими от волнения пальцами, кое-как справилась с ключом, вставила его в замочную скважину и открыла дверь, из-под которой уже вытекала вода, хотя я ума не могла приложить, откуда ей было взяться: машинка давно отключилась, а все краны были закрыты. Как только дверь была распахнута, Зимовский, за два месяца уже ориентирующийся у меня, как у себя дома, направился на кухню, проверять целостность шлангов и наличие закупорки в стиральной машине — Калуга, руководствуясь интуицией, побежал в ванную, чтобы удостовериться, нет ли поломок там. Мы же с Марго первыми попавшимися под руку подходящими для этого предметами, стали убирать воду, высота которой нам обеим доходила до щиколотки.

— В ванной все в порядке, — через минуту отрапортовал Андрей.

— Да чтоб вас всех! — раздался разгневанный голос Зимы с кухни. — Кристина!!!

От этого возгласа сердце упало в пятки.

«Ну, точно машинку прорвало! Чтоб провалился этот технический прогресс!» — плохо соображая, всунула Калугину в руки тряпку, которую не успела выжать, побежала на голос и замерла, можно сказать, на пороге. С потолка лил настоящий дождь!

«Да что ж за Армегеддец-то по мою душу?!» — распахнув дверцы одного из нижних шкафчиков, я подставила под струи самую большую кастрюлю, какая только имелась в наличии.

— Марго!!! — взвизгнула я, поворачивая голову в сторону коридора, пытаясь как-то увернуться от струй воды. — Кто надо мной живет?!!

— Понятия не имею! — откликнулась та. — Значит так: вы с Антоном идите разбираться, а мы с Андреем тут тебе поможем. Еще сейчас Ане позвоню. Все равно, пока наверху поток не иссякнет, — судя по звуку, Марго отжала очередную тряпку и отдала Калугину ведро, — мы тут ничего сделать не сможем.

Повторять дважды не пришлось. Промокшим, в расклеивающейся обуви, пришла наша очередь подниматься и долбиться в двери, но открывать нам явно не собирались. Однако, в отличие от нашей ситуации несколько минут назад, за ней слышался не «голос» телевизора, а шум очень мощного потока воды и детский истерический плач. Медленно накатывало осознание, что ситуация может быть куда серьезней, чем кажется на первый взгляд.

— Есть кто дома? — прокричала я, надеясь, что гипотетический малыш, если, конечно, это действительно ребенок, а не просто запись, скорее откликнется на мой голос, чем на раздраженное рычание Антона, который готов был рвать и метать. — Откройте дверь, пожалуйста!

Плач за дверью на секунду затих, дав мне время подумать: «Значит, там точно живой ребенок!» — а после возобновился с новой силой. Вода, как и на моем этаже, уже начала выливаться из-под двери и растекаться по полу подъезда. Из соседних квартир, грозясь вызвать, цитирую: «ментов» — стали высовываться люди, но, увидев происходящее, тут же начинали охать, кричать и пытаться дозваться хозяев затопленной квартиры.

— Я сейчас в МЧС позвоню! — воскликнул тучный коротко стриженый мужчина в синих джинсах и белой майке, не до конца прикрывающей живот.

— И «Скорую»! — вторила ему женщина в халате и бигуди, доставая из кармана халата телефон.

Я же, понимая, что счет, возможно, идет на секунды: и так было затоплено два этажа — решила действовать тверже.

— Антон, — обратилась я к Зимовскомому, — ломай дверь!

— Спятила? Это же незаконное вторжение!

— А если там, — кивнула я на дверь, — еще и плита включена? Другие электроприборы? Закоротит — пискнуть никто не успеет!

— Вот-вот! — продолжил мужчина в майке. — Спецы когда еще приедут!..

Остальные дружно закивали. Благо для нас, дверь была не самого высокого качества, и, стоило такому крепкому мужчине, как Зима, заручившись поддержкой толстяка, пару раз налечь плечом на дверь с разбега, как она распахнулась. Воды в этой квартире было куда больше, чем в моей, и стоило двери открыться, она своеобразной волной хлынула в коридор. Внимания на это, впрочем, никто не обратил, как и на мальчугана лет пяти, стоящего на довольно высоком комоде, и ревущего в голос. Я невольно подумала, что если бы он туда не забрался, то мог бы утонуть. Толстяк, закатав брючины выше колена, без слов бросился в ванную, Антон последовал за ним, а женщина в бигуди — на кухню. Тут же послышался звон металла: должно быть, кастрюль. Мне же, несколько растерянной и подуставшей от беготни по лестнице, ничего другого не оставалось, кроме как, несмотря на воду выше колена и мокрую юбку, подойти к мальчугану.

— Ты один? — спросила я первое, что пришло в голову, хотя понимала, что иначе бы катастрофа не достигла таких масштабов.

— С ба-а-абой! — не прекращая плакать, с ужасом смотря вниз, отозвался ребенок.

Сердце мое сжалось сначала от злости, а потом и от тревоги. Подумалось, что единственная причина, по которой взрослый человек мог допустить глобальный потоп в квартире — это либо физическая немощность, либо резкое ухудшение здоровья.

— А где она? — я старалась не показывать волнения.

— В доме напротив, чай пьет, — малыш всхлипнул. — А мама с папой в другом городе работают.

«”Прекрасно”! Просто “прекрасно”! — у меня руки чесались прибить этих клинических имбецилов, которые оставили маленького ребенка одного и даже не перекрыли подачу воды! — Хоть спички ему в руки не сунули!».

— А это не ты, случайно, наплакал? — попыталась я развеселить мальчугана: его крик давил на нервы и барабанные перепонки.

— Нет. Это кран. Баба спать уложила, а я кораблики захотел пускать. А кран не выключался, и как на-а-ачал плеваться! — вовлеченный в разговор малыш стал успокаиваться.

Тем временем подача воды прекратилась. Кто-то, очевидно, успел сбегать за инструментами и перекрыть злосчастный кран. Оставалось только вычерпывать воду ведрами, и надеяться, что моя квартира за это время не пришла в похожее состояние.

Еще полчаса после описанных выше событий пришлось ждать ту самую нерадивую бабушку, ставшую невольной причиной бедствия, которой добрые соседи уже сообщили о случившемся. Переступив порог, она даже не знала, ругать ли ей внука, или молча впасть в отчаяние, а когда мы всей дружной процессией провели ее по пострадавшим квартирам, тут же начала причитать и оправдываться. Между почти бессвязными извинениями и оправданиями, она то и дело повторяла, что является пенсионеркой, а дети у нее дармоеды: оставили ребенка на старуху и укатили в другой город.

«Как будто мне от этого легче!» — думала я, но деликатно улыбалась и даже в каком-то роде жалела, понимая, насколько крупную свинью ей подложил внучек, но в той же степени уже начала размышлять, насколько мне будет полезна ее компенсация.

Каково же было мое удивление, когда моя же собственная соседка снизу, так рьяно оравшая: «Заливают, гады!» — вдруг начала успокаивать старушку, а попутно — уговаривать меня на оплату «вскладчину».

— Какая наглость! — не сдержала возмущения я. — У вас-то только на потолке пятно, а у меня еще неизвестно, что с полами и мебелью будет.

— Так время-то вечернее было, — стояла на своем старуха. — Если б Вы по гостям, милочка, не шлялись, такого бы не было! Теперь Петровне ремонт делать! А на одну пенсию в семь тысяч-то попробуй что наваяй. Да у нее и суммы такой нет.

Я хотела четко дать понять, что мне абсолютно безразличны ее финансовые трудности, и что это не я оставила пятилетнего ребенка, не предупредив, что с водой играть нельзя, и что мне далеко не шестнадцать лет, чтоб быть дома к восьми вечера как штык, но на плечо мне легла рука Зимовского, успокаивая. Тут же разум слегка прояснился, и я поняла, что ссориться с соседями — не лучший выход, и я лишь вздохнула.

«Может, и ко мне отнесутся с пониманием».

— Давайте поговорим об этом утром, — улыбнулась я и, получив утвердительный кивок, удалилась, увлекаемая Антоном.

Однако думать об отдыхе было слишком рано. Большую часть ночи я с помощью Антона, Марго и Калугина пыталась навести хоть какой-то порядок в затопленной квартире. Некоторые вещи были безнадежно испорчены, другие можно было воскресить благодаря длительной сушке. Радовало лишь, что до выплаты следующей арендной платы, а значит, и визита хозяйки, оставалось около двух недель, а значит, исправить хоть что-то я еще успею. Проводив незапланированных гостей только ближе к рассвету, я с трудом добралась до кровати и буквально рухнула на нее, так что требовательная трель дверного звонка в полседьмого утра, острыми иголками вонзилась в мозг. Недоумевая, кому что надо в такую рань, накинув халат, пошла открывать. На пороге стояла хозяйка апартаментов.

— Здравствуйте, Кристина Леопольдовна, — поздоровалась она.

— Доброе утро, — кивнула я. — Что-то произошло? — решила сыграть я в дурочку.

— Это уж вы мне скажите, — нахмурилась женщина. — Может, все-таки впустите? Или Вы там что-то прячете?

Я нервно сглотнула, но выбора у меня, похоже, не было. Отступив на шаг, позволила женщине войти, а сама отправилась в спальню за деньгами.

— Вот, — вернувшись, я протянула арендодательнице пухлый желтый конверт.

Анфиса Валерьевна, а именно так звали хозяйку, даже не глядя на меня, выхватила его, продолжая придирчиво оглядывать обстановку. Даю слово, она не только заметила, но и успела материально оценить последствия вчерашнего происшествия.

— Ох, Кристина Леопольдовна, как же так? Мой итальянский ламинат! А немецкий гарнитур, сделанный на заказ! Я уж не говорю о технике, — махнула она в сторону гостиной.

— Я не виновата, если кто-то из соседей оставляет малолетнего отпрыска без присмотра, — не теряя спокойствия, ответила я.

— Конечно, нет, — сладко улыбнувшись, покачала головой женщина. — Только вот...

От этого «только вот...» как-то противно засосало под ложечкой. Хозяйка квартиры вытащила листок формата «А4» и протянула мне. Это оказался договор аренды квартиры, которую я снимала.

— Вот, там есть пункт три-точка-два, и там написано, что за любые происшествия и повреждения имущества отвечает съемщик.

— Но... Меня даже не было дома в этот момент.

— Это меня мало интересует, — пожала плечами Анфиса Валерьевна. — Тут прописано, что Вы в ответе и, поверьте, если вдруг станете отпираться, то я свяжусь со своим юристом.

От слов о юристе я похолодела. Не надо говорить, что документы у меня фальшивые, как и вся моя личность. Стоило копнуть поглубже, и ждали бы меня тюремные нары.

Тем временем Анфиса Валерьевна быстрым движением схватила мою стоявшую на комоде сумочку.

— Что Вы делаете?!

— Вы, дорогая моя, помимо оплаты за этот месяц, должны за все испорченные вещи около двухсот тысяч рублей. Я заберу у вас это, — она сжала в ладони мою визовую карту. — И срока у вас — три дня.

Я обомлела:

«Три дня?!» — да эта старая дура ополоумела! Где, по её мнению, я должна найти двести с лишним тысяч за три дня?!

— Анфиса Валерьевна, — нацепив именно то выражение благожелательности и даже лебезения, с которым я обращалась к бабушке, особенно после того, как старая ведьма отдала драгоценности Луне, я попросила. — Возможно отсрочить хотя бы на неделю? Три дня — это очень короткий срок, боюсь, я не смогу собрать всю сумму.

— Три дня, и не днём больше, — смерив меня очередным уничижающим взглядом, ответила она. — Через три дня я плыву в кругосветный круиз и хочу уладить все дела до отъезда. Знаете, как неприятно, когда на отдыхе вас одолевают мысли о незавершённых делах? Вы же понимаете, теперь я просто не могу вам доверять. А если за это время Вы не потоп, а пожар устроите? — с неким пренебрежением, словно разговаривала с малым ребёнком, сказала Анфиса Валерьевна.

— Но я... — в какой раз заикнулась я о своей невиновности, но тут поняла: что бы я сейчас ни сказала, это не будет услышано. Эта мерзавка явно решила стрясти с меня уже озвученную сумму, и если у неё действительно хватит неадекватности тащить меня в суд, то ничего хорошего не выйдет.

Я молча кивнула, мысленно желая чтобы её лайнер затонул как Титаник, вместе с ней, или её потеряли на каком-нибудь необитаемом острове, где много зверски голодных хищников.

— Я рада, что мы друг друга поняли, — растянув накрашенные ярко-розовой помадой губы в победной улыбке, произнесла она и вышла за дверь не прощаясь, словно я больше недостойна её внимания.

Несколько секунд я стояла неподвижно, отсутствующим взглядом смотря на закрытую дверь, а после в моей голове словно что-то щелкнуло. Я, в одно мгновение сорвавшись с места, побежала в спальню и схватила лежащий на тумбочке мобильный. Запрос об остатке средств на лицевом счете выдал неутешительные данные: я осталась практически без накоплений. Дрожащими пальцами набрала номер Антона и долго вслушивалась в тишину, пока автоответчик его голосом не сообщил мне о крайней занятости абонента, а при повторном наборе и вовсе раздавалось механическое сообщение о том, что абонент вне зоны действия сети.

«Ну, почему так не вовремя?» — подумала я, и тут же вспомнила про веками проверенный способ связи: личный визит. Вот только точного адреса Зимовского я до сих пор не знала, но в этом мне могла помочь Марго.

«Надеюсь, хоть она не решила уйти из зоны действия» — и, к счастью, мне улыбнулась удача.

— Алло, — раздался сонный голос в трубке.

— Привет, Марго, — отчеканила я. — Извини, если побеспокоила. Не могла бы ты сказать мне адрес Антона?

— А ты что, еще не знаешь? — усмехнулась Реброва.

— Представь себе, как-то к слову не приходилось…

— Ну ладно, — хмыкнула Марго. — Записывай.

Я послушно присела на край кровати и, придвинув поближе ежедневник, приготовилась писать.

— Что случилось-то? — когда я уже хотела попрощаться, поинтересовалась наш главный редактор.

— Нашлись добрые люди. Доложили о вчерашнем.

— Ну, так это же хорошо! — воскликнула Марго. — Теперь «Петровне» не отвертеться!

— Если бы! — выдохнула я. — Хозяйка с меня все требует. Согласно контракту.

— Сочувствую, — искренне отозвалась Маргарита. — Я эту суку не понаслышке знаю. До тебя парень был — она его чуть без штанов не оставила.

Я, решив, что данную фразу можно расценивать в качестве предложения помощи, вздохнула.

— Слушай, Марго, мне очень неловко, но у тебя не найдется двести тысяч? Рублей, естественно.

— Да, сейчас, только из-под матраса вытащу! — по тону было слышно, что никаких денег у нее под матрасом нет. — У Зимовского спроси. Он у нас мужик запасливый.

— Спасибо, Марго, ты меня очень выручила, — я решила пропустить ее сарказм мимо ушей. — До свидания.

Я отключила связь и вздохнула, вырывая из ежедневника листок с адресом Антона и схемой проезда к его дому на автобусе.

Спустя полтора часа я, замерзшая и едва не задавленная толпой в автобусе, стояла напротив железной двери многоэтажки с кодовым замком, набирая необходимую комбинацию букв и цифр. Кодовое устройство послушно запищало, давая понять, что пошел сигнал, но ответа не было. Подождав около пяти минут, я уж подумала, что ошиблась адресом, и, вынув из кармана, сверилась с запиской. Все было правильно.

«Хотя могла неправильно услышать» — я попробовала в очередной раз набрать Антону, и уже начала выговаривать, услышав голос, но вовремя поняла: это снова был автоответчик.

«Может, его и дома нет, а телефон разрядился…».

Я вздохнула, сжав телефон в ладони, и задумалась. Стоять здесь и ждать, что Антон соизволит ответить, было глупо, а возвращаться в испорченную квартиру, в сотый раз прокручивая в голове диалог с хозяйкой, совсем не хотелось. Гонимая каким-то непонятым чувством тревоги, я двинулась к автобусной остановке, решив по пути попытать удачу в последний раз, набирая уже другой номер.

— Борис Наумович? — не замедляя шага, проговорила я в трубку. — Здравствуйте! Узнали?

— Да, конечно-конечно, Кристина Леопольдовна! — его голос, как всегда, был полон оптимизма. — Чем обязан?

— Мне нужна Ваша помощь, — вздохнула я, — не телефонный разговор. Я могу подъехать?

— Подъехать?.. — судя по голосу, начальник был немного озадачен. — Ну, хорошо. Я сейчас в редакции: много работы, знаете ли. Но, пожалуй, смогу уделить Вам несколько минут своего времени.

— Благодарю, — откликнулась я искренне. — Буду где-то через час.

Получив согласие, кивнула на прощание, точно начальник мог увидеть этот жест, отключила связь и, сунув телефон в карман, занялась покупкой билета. Расплатившись, бережно убрала кошелек обратно в сумочку даже до того, как кассир протянула сдачу. Пришлось небрежно сунуть купюры в карман, так как нужный мне автобус уже подъехал. Заскочив в салон перед самым закрытием дверей, я медленно продвигалась к электронному контроллеру. Просунув в специальную щель билет, дождалась зеленого разрешающего огонька и прошла дальше в салон. Все места в салоне были заняты и я, оглядевшись, встала в стороне.

Ехать стоя было неудобно: на каждом повороте меня мотало из стороны в сторону, а когда водитель тормозил, приходилось хвататься за поручень, чтобы не упасть. Тогда я еще не знала, что это только начало настоящего кошмара. Пару остановок спустя, народу набилось столько, что повернуться, не наступив никому на ногу, или не столкнуться с кем-нибудь нос к носу, стало крайне затруднительно. У нескольких пассажиров были большие сумки, пакеты и коробки, которые заняли большую часть салона, заставляя людей стоять ещё теснее. И вот, когда мне показалось, что ещё секунда — и я просто упаду без чувств среди всего этого «великолепия», объявили мою остановку. Без особых церемоний, лишь повторяя вежливое: «простите», — когда чувствовала, что нечаянно толкнула или наступила стоящим на пути к дверям на ногу, выскочила на своей остановке и пошла к зданию редакции «МЖ». Оказавшись внутри, я привычным движением потянулась к сумочке за пропуском и обомлела. Чуть выше дна красовалась огромная дыра

«Где я могла её так разодрать?!» — недоумевала я. Ещё больше озадачило отсутствие кошелька. Я была так ошарашена, что даже не сразу сообразила, что меня просто обокрали, порезав сумку.

«А ведь там, помимо денег, были все мои документы!!! — от осознания этого факта меня бросило в холодный пот. — Сегодня определенно "удачный" день. Что ж, может у Наумыча мне больше повезёт» — Я, чиркнув чудом сохранившимся пропуском по устройству, прошла дальше по коридору.

Вымотанная до предела через полчаса я вышла из кабинета начальника. В голове царила полная пустота, и я просто шла по коридорам, не особо замечая, кто попадается мне навстречу.

Ноги сами привели меня в «Дэдлайн».

«Прямо краеугольный камень всего измерения» — усмехнулась я про себя. Именно здесь большинство сотрудников «МЖ» расслаблялось после трудовой недели, а то и просто рабочего дня. Здесь назначали не слишком формальные деловые встречи, заходили отметить радостные события, заливали горе. Местный вечно юный бармен Витёк знал всех наших «гордых ёжиков» в лицо и считал добрыми приятелями, так что иногда даже не спрашивал о заказе — мигом приносил предпочитаемое, не задавая лишних вопросов.

Я же была здесь редким гостем и, в основном, забегала в обед перехватить так называемый: «бизнес-ланч» или очередную чашку крепкого кофе, когда слышать бредни обитателей серпентария на офисной кухне становилось совсем невыносимо. Лишь раз я задержалась здесь вместе с дружным коллективом на новогоднем корпоративе, и то лишь по настоянию Наумыча да сладким уговорам Антона, утверждавшего, что нечего мне в одиночестве сидеть дома под ёлкой в компании ноутбука, пока все остальные дружно веселятся. «И потом, ты же хочешь избавить меня от общества дочурки Егорова?». Был ли он тогда прав, я до сих пор не поняла, но это был как раз тот случай, который недавно припомнила мне Реброва, уговаривая позаниматься с Алисой.

Именно во время того праздника, в вихре общего веселья, забыв о правилах этикета, я развлекала себя отнюдь не светскими беседами. А затем, за неизвестным по счету бокалом шампанского, изливала душу Марго и Любимовой на тему, что так хорошо мне впервые в жизни и, кажется, начинаю жалеть, что всю молодость положила на воспитание племянника и заботу о доме погибшей кузины и ее же муже, в надежде, что он рано или поздно во мне женщину увидит. Женщину, а не друга!

«Во повезло твоей сестрице с мужиком! — отфыркиваясь после очередного допитого залпом коктейля, проговорила Любимова. — Всякое видала, но чтоб за восемнадцать лет — и ни-ни!..»

«Да ты откуда знаешь, Галь? — опершись локтем о стол, Марго запустила пятерню в волосы. — Любой нормальный мужик за это время повесился бы без бабы!» — она посмотрела на меня и добавила громче, чтобы перекричать музыку: «Может, он от горя импотентом стал?!»

Меня даже в том глубоко нетрезвом состоянии перекосило от стыда и возмущения. Возможно, сказалось мое далеко не современное, близкое к аристократическому, воспитание, а возможно, я просто боялась найти в этой крамольной фразе рациональное зерно. Впрочем, чему я удивилась? Мужчина есть мужчина, даже если он в женском теле!

«Да ну вас! — я с грохотом отставила опустевший фужер, размышляя, не наполнить ли его вновь, и продолжила так же громко — Самое обидное — я его все эти годы обхаживала — и ничего! А тут появилась какая-то восемнадцатилетняя свиристелка, дикарка из леса — месяца не прошло, он уже ей предложение сделать собрался! — Рука моя все же потянулась к зеленой высокой бутылке, хотя, помнилось, в начале торжества обещала себе не больше двух бокалов. — Родственная душа вернулась, как же! А вообще, Любимова, вам с Марго не меньше повезло! Кривошеин с Калугой из того же теста!»

«Знаешь, — Галя с отвращением посмотрела на опустевший фужер и отставила его на расстояние вытянутой руки в знак того, что пить больше не собирается, — если для того, чтоб это проверить, надо сначала сдохнуть, я этого делать не собираюсь!»

От того, чтобы не выговорить еще больше, меня тогда спас Антон, незаметно для нашей компании подошедший к столику.

«А не пойти ли нам на танцпол? — он достаточно ловко для человека подшофе двумя пальцами взял из моих рук вновь наполненный фужер, который я едва успела поднести к губам, и поставил его перед Марго. — Музыка же для нас играет!»

«Да, — с рассеянной улыбкой я подала ему руку. — Пошел он, этот Рафаэл!».

Теперь от этого вечера осталось лишь маленькое черное платье, пара метров зеленой и синей пушистой мишуры, убранной куда-то подальше в шкаф, да куча фотографий и коротких видеозаписей в ноутбуке, просматривая которые я невольно ловлю себя на мысли: «Как хорошо, что никто из моих знакомых родом из Розейрала сороковых годов их никогда не увидит!». Ну, и еще воспоминания об огромном портрете Любимовой в красивой деревянной раме, появившемся в первый рабочий после новогодних праздников день на стене офисной кухни над диваном. Это Валику Кривошеину каким-то образом стало известно о наших с Галей пьяных бреднях, и он решил выразить свои чувства, заказав в нашей типографии увеличенную версию одной из лучших фотографий Любимовой и просиживал под портретом в обеденный перерыв с кружкой бульона быстрого приготовления, а когда в кухне появлялась сама «женщина с портрета» кидался к ней со словами: «Если ты меня оставишь, я восемнадцать лет — ни-ни! А то и больше!».

«Тоже мне, родственная душа нашлась!» — фыркала в ответ Галя, взъерошивая его волосы.

Но через неделю эта шутка парочке изрядно надоела, портрет был со стены торжественно снят и отправлен домой к вышеозначенной особе, после чего судьба этого предмета искусства терялась в безызвестности.

Я спустилась в полуподвальное помещение с отделанными красным кирпичом стенами. Как всегда громко, но ненавязчиво звучала музыка. Народ небольшими группами по факту знакомства равномерно располагался за столиками, употребляя и беседуя, не выходя за рамки приличного. Кое-где были одиночки с планшетными компьютерами в руках, неспешно потягивающие свои напитки и хмурившиеся в попытках подключиться к бесплатной беспроводной сети. Из знакомых лиц заметила лишь двух простого вида мужчин из типографии, закусывающих пиво сушеной рыбой и обсуждающих футбольный матч.

«Конечно! Все они так! Как на корпоративе гулять и денег под номер побольше зарезервировать — так это мы лучшие друзья, а как мне помощь нужна...»

Вздохнув, прошла к барной стойке и опустилась на стул вполоборота. Витёк сопроводил меня слегка удивленным взглядом.

— Кофе или апельсиновый сок? — задал он странный для этого времени суток вопрос, очевидно, боясь оскорбить меня более смелым предложением.

— Виски, — огорошила я его своим ответом, выкладывая на стойку рядом с собой мобильный телефон и несколько мелких купюр.

— Проблемы? — с участием поинтересовался он, вытирая белым полотенцем внутреннюю часть стакана.

Я лишь неопределенно махнула рукой. Рассказывать о своих проблемах еще и ему, по крайней мере, в трезвом уме, не хотелось. Грубить, уподобляясь прочему нашему офисному планктону, тоже. Бармен, кажется, понял все без слов и отправился выполнять заказ. Я с грустью покосилась на давно погасший телефон. Рука, слегка подрагивая, потянулась к нему. Разумом я отчетливо понимала, что это бессмысленно: в очередной раз мне ответит механический голос — но в то же время теплилась надежда: «А вдруг? Вдруг именно сейчас?..» — буквально двумя нажатиями кнопок заставила аппарат выполнять свою работу!

«Приветствую! Если Антон Владимирович не отвечает — он сильно занят. После сигнала можете сообщить, что…» — дослушивать я не стала, яростно давя на кнопку, заставляя устройство замолчать.

«Чертов автоответчик! Ненавижу!» — я отшвырнула сотовый на стойку с такой силой, точно это он был виноват во всех моих бедах.

Где-то совсем рядом со мной раздалось деликатное покашливание. Я выпрямилась и повернула голову. За стойкой стоял, насвистывая, Витёк, а рядом со мной на столешнице стоял низкий, но широкий стакан, чуть меньше, чем на треть заполненный янтарной жидкостью, в которой, подтаивая, плавали два крупных кубика льда.

Кивнув Витьку в знак благодарности, схватила стакан и залпом осушила содержимое. Алкоголь тут же обжег горло, заставляя закашляться, но от предложенного расторопным барменом стакана воды отказалась жестом.

Кажется, сказка про путешествие во времени вокруг меня начала рушится. И всего-то и надо было для этого, что сесть в одну большую лужу, причем, в некотором роде, в прямом смысле. Я вдруг осознала, как одинока в этом мире. Все, кто на протяжение нескольких месяцев присматривался ко мне, стал считать своей, восхищался моей трудоспособностью и элегантностью, обращались за помощью, испарились в один миг, как только помощь понадобилась мне! За прошедшие несколько часов я успела обзвонить всех: от Любимовой и Кривошеина до Люси и Коли. Вдуматься только: я, начальник финансового отдела с зарплатой, приближенной к шестизначным цифрам, звонила и плакалась секретарше, едва сводящей концы с концами и разрывающейся между учебой и работой, и находящемуся в схожей с ней ситуации курьеру! Все, как один, жалели, качали головами, обещали помочь, но как только узнавали, в какую сумму вставал вопрос, чесали головы и говорили, что сами бы обрадовались, обнаружив у себя в закромах такие деньжищи. Валик, правда, обещал свести меня с хорошей ремонтной бригадой, а Коля — подсказать места, где можно подешевле купить качественные стройматериалы, но данный вопрос не был сейчас первостепенным. Наумыч и вовсе отказал, хоть и рассыпаясь в извинениях, ссылаясь на то, что: «Нету у меня в данный момент такой суммы — хоть режь! Даже в счет зарплаты!». Предложил подождать до следующей пятницы, но к тому времени я уже окажусь на улице. Так что единственное, чем смог помочь добродушный шеф, когда увидел, что я сдерживаюсь из последних сил, чтобы только не впасть в истерику в его присутствии, — это угостить меня стаканом воды, лично проводить до дверей кабинета и прямо из бумажника дать мне денег на такси, чтобы хоть обратно не пришлось ехать на автобусе. Ими-то я и расплатилась сейчас за выпивку.

«И что мы имеем в итоге? — размышляла я, рассеянно крутя пустой стакан в пальцах. — А ничего не имеем! Тупик в конце туннеля!»

Я вздохнула, ругая себя за эйфорическую расточительность за все время пребывания в этом измерении, ровно как и за то, что потеряла свою природную бдительность. На момент моего появления в этом времени квартира была оплачена на три месяца вперед, вот я и занялась своим здесь обустройством, тратя почти все заработанное на обновление своего гардероба и техническое оснащение квартиры, откладывая деньги лишь на коммунальные услуги и питание, также обходившееся «в копеечку», учитывая, что питаться приходилось в кафе или заказывать продукты на дом. Не говоря уж о том, что первый месяц мою работу в издательстве выполнял специально нанятый мною человек ровно за половину причитающейся мне суммы — вот и выходило, что даже всех моих накоплений не хватит, чтобы погасить ущерб.

Вариант со взятием кредита в банке, ровно как и попытки через суд взыскать с соседки сумму, равную реальному ущербу, отпал сразу. Я до сих пор вздрагиваю, видя представителей правопорядка на улице: если обычную проверку или покупку сим-карты мои документы еще выдержат, то соваться с ними в суд — крайне опасно.

«И дай того Высшие силы, если Элензинье вообще удастся “достать” мне новые!» — напомнила мне о произошедшем мысль.

Единственным доступным вариантом оставалось «отщипнуть» недостающее от «честно сэкономленных» от выпусков, но я не могла этого сделать без ведома и разрешения Антона, а этот представительный господин уехал от меня еще вчера, сославшись на важные дела, и до сих пор не появлялся.

«Может, с ним что-то случилось? — внезапно посетила меня мысль. — Да нет, чушь! У плохих новостей — длинные ноги! Я бы уже знала!»

На глаза навернулись слезы. Сама того не замечая, я, захмелев, теребила в пальцах ремешки сумки.

— Витёк! — щелкнула я пальцами. — Еще. Двойной. Безо льда.

— Вы уверены, Кристина Ле… — начал бармен, смотря на меня с сомнением.

Я ударила ладонью по столешнице, не давая договорить.

— «Сеньорита Кристина», — выделила я интонацией первое слово. — И нету у меня никакого отчества. Не-ту.

— Хорошо, — немного оторопел Витёк, — сеньорита Кристина. Так Вы уверены?

— Думаешь, у меня даже на это денег не хватит? — усмехнулась я.

— Нет, просто… — мужчина стушевался, не зная, чем ответить, и скрылся под стойкой, доставая оттуда непочатую бутылку.

Я внимательно следила за его действиями, чтобы в любой момент заметить и пресечь подвох, но тот, смотря на меня сочувственным взглядом, медленно откупорил изящную прямоугольную бутылку, придвинул мой стакан ближе и налил ровно двойную дозу. Я схватила стакан, едва его дно звякнуло о лакированную поверхность, и сквозь стекло посмотрела на Витька. Тот горестно вздохнул

— А знаешь что, Витторио, — произнесла я и хихикнула, невольно ловя себя на том, как похожи имена местного бармена и повара в ресторане Оливии, — за родственные души!

Тот пространно кивнул, очевидно, решив, что спорить себе дороже. Я, не ожидая другой реакции, вновь опрокинула стакан, заглатывая виски, точно лекарство, и передернулась всем телом. Дыхание вдруг перехватило, от рези в глазах по щекам покатились слезы: я чувствовала, что задыхаюсь. Мой не привыкший к столь крепкому алкоголю, выпитому залпом и в таком количестве организм изо всех сил старался понять, что же в него влили, и как теперь с этим справиться. На этот раз, судорожно хватая ртом сухой прокуренный воздух, отказаться от буквально всунутого мне в руку стакана с водой и толстой дольки лимона я уже не смогла. Сделав пару больших глотков и вонзив зубы в кусок лимона, наконец, поняла, что могу вздохнуть полной грудью, хотя в голове и ощущался жар, а сердце в груди билось так, словно хотело пробить грудную клетку.

— Спасибо, Витёк, ты меня просто спас! — немного придя в себя, осипшим голосом протараторила я, вытирая слезы рукой, в тот момент совершенно не задумываясь о том, во что этот интуитивный жест превратит мой макияж.

— Ну так, закусывать надо, Кристина… — мужчина осекся под моим строгим взглядом. — Можно просто «Кристина»?

Я пространно кивнула. На меня вдруг с новой силой накатили усталость и апатия. Картинка перед глазами вдруг начала мутиться и не то, чтобы расплываться — прыгать и дергаться, как неумело сделанная видеозапись. Голова от этого закружилась, а к горлу уже стала подступать тошнота: не острая, заставляющая думать лишь о том, как добежать до дамской комнаты и не оскандалиться по дороге, а нудная, закручивающаяся где-то внутри бесконечной невидимой спиралью. С такой можно проходить несколько часов, мучаясь не меньше, а то и больше, чем от острой боли.

Чтобы как-то облегчить свое состояние, сложила руки, как ученик на уроке, положила на них голову и прикрыла глаза. Сквозь пелену тупой боли в голове вспомнился Розейрал и моя не слишком-то любимая, но все-таки родня.

«Вот “счастье” бы было, если бы они увидели меня в таком состоянии! Особенно бабушка! — правый уголок рта при этой мысли дрогнул. На полноценную улыбку не было сил. — Это же позор! Скандал! Бесчувственная, холодная, но всегда вежливая и правильная Кристина Сабойя напивается вдрызг в дешевом кабаке, в подвале под издательством! Какое уж там неумение Серены правильно вести себя за столом и ходить на каблуках! Тьфу!» — мне вдруг самой от себя стало противно, а ведь это еще даже не похмелье!

«Да, Кристина, похоже, в тебе просыпаются отцовские гены… Или эти… Как их там? “Чебурашки”, во! Хотя причем тут Чебурашки?! Милые же зверьки были… пока не вымерли. Или это не они вымерли?!. Как бы там ни было, а я слышала, сеньор Леопольду Пинту не только играл, но и крепко пил во время игры. Может, потому и проиграл все, что у нас было, пустив нас с матерью по миру!»

Мысли в голове путались с каждой секундой все больше, превращаясь в бесформенную массу, из которой то и дело прояснялись отдельные фразы и эпизоды. Почему-то подумалось, что, узнай бабушка и тетушка Агнесс, что у меня затопило съемное жилье по причине чужого разгильдяйства, и с меня требуют деньги, оплатили бы долг не раздумывая! Покачали бы головой, в очередной раз воззвали к моему чувству вины, но оплатили бы.

«Не то, что некоторые!» — я вновь безуспешно попыталась проглотить вставший в груди комок.

Мобильный рядом со мной вдруг засветился ярко-синим и разразился какой-то популярной российской мелодией. Ни слов, ни мотива разобрать я уже была не в состоянии. Я даже протянуть руку и заставить этот набор сложных деталек замолчать была не в силах.

«Надо было начинать с коктейлей!» — поморщилась я от этого звука.

— Кристюш, ты что тут делаешь? — раздался рядом со мной голос, который я способна была узнать даже в пьяном угаре. — Я тебя еле отыскала по всему… — она осеклась, обводя взглядом помещение, — городу.

Я с трудом открыла глаза, кое-как различив рядом с собой светловолосый девичий силуэт.

— А по мне не видно? — спросила я с ироничной улыбкой. — Организовываю свои похороны! Витёк! — я с трудом подняла голову и сфокусировала свой взгляд на бармене. — Предложи даме что-нибудь повкуснее!

Элен строго посмотрела на Виктора и вздохнула.

— Кристин, пошли отсюда, — я почувствовала, как своими тонкими ледяными пальчиками юная ведьма попыталась впиться в мое запястье, но даже руку мою от поверхности столешницы оторвать не смогла. — Ты на себя не похожа!

— Куда? — я резким движением скинула ее руку с моей и демонстративно отвернулась. — Некуда мне идти, понимаешь, не-ку-да!

— Домой, Кристюш, домой, — девушка продолжала с настойчивостью маленького ребенка дергать меня за руку. — Давай, поднимайся. Аккуратно, медленно…

Но я лишь отмахнулась.

— Куда домой? В Розейрал?! — я фыркнула, плохо справляясь с собственным же языком. — Не поеду я ни в какой Розейрал! Мне стыдно! Стыдно мне, понимаешь?!

Я вновь уронила голову на руки, на этот раз прямиком лицом вниз и глухо застонала. Мне действительно было очень стыдно. На секунду мне показалось, что нахожусь не в «Дэдлайне», а в городском клубе Розейрала, а вокруг собрались вся моя родня и знакомые. Качают головами, что-то осуждающе говорят, перешептываются, смеются, тычут в меня пальцами… А откуда-то сверху, вся в белом, точно невеста, на меня смотрит Луна и злорадно так улыбается.

«Что, добилась-таки своего, стерва?!» — я снова застонала, на этот раз громче и надрывнее, и впрямь собирая на себе взгляды, правда не розейральцев, а посетителей бара, которые наблюдали за моим поведением, как за спектаклем.

У меня не осталось сил даже реагировать на то, что моя Единственная продолжает хватать меня за руки, теребить за плечо, говорить что-то про квартиру, три дня и свежий воздух.

— Сгинь, нечистая! — я передернула плечом, чтобы скинуть с него ее руку. — Пропади! Я остаюсь!

Но девушка явно не собиралась сдаваться, пытаясь заставить меня хотя бы подняться с места, очевидно, решив, что дальше будет легче.

— Так, дамочка, Вам непонятно объяснили?! Руки убрала! — и снова знакомые голос и интонация врезались в мозг раскаленными иглами.

Несмотря на разрывающую голову изнутри боль, я повернула голову и широко улыбнулась. Изображение перед моими глазами расплывалось, но не узнать появившегося рядом с ведьмой мужчину я не могла.

— O Inverno*... — протянула я, чувствуя, что мое сознание проваливается в затягивающую неизвестность вместе с навязанным умением изъясняться по-русски. — Anton, meu amor...**

— Так, я не понял, кто сюда пустил эту малолетку? — мужчина тем временем схватил мою Единственную за локоть и стал оглядываться, как будто кто-то может дать ему ответ. — Охрана!

Но прежде, чем в зале успели засуетиться, моя девочка начала что-то спешно ему объяснять, пытаясь вырваться — слова уже сливались для меня в монотонный гул, и все свои силы я тратила лишь на то, чтоб оставаться в сознании. В какой-то момент мужчина коротко кивнул, резко отпустил девочку и удалился из поля моего зрения, а через несколько секунд я почувствовала, как мне на плечи заботливо опустился мой же пуховик.

— Так, Кристина, пойдем… Пойдем со мной, — ласково проговорил Зимовский мне на ухо, обнимая и тем самым призывая довериться ему.

Я медленно, царапая маникюром в попытке удержаться поверхность стойки, игнорируя головокружение, поднялась и, несмотря на слабость в ногах, двинулась к выходу, бережно поддерживаемая Антоном.

— Я могу сама, — когда добрались до дверей, пытаясь придать себе более трезвый вид, я высвободилась из поддерживающих объятий Зимовского и, гордо выпрямив спину, шагнула вперед.

Тут же споткнулась о первую же ступеньку и чуть не полетела навстречу полу, но Зима подхватил меня твердой рукой.

— Сама ты сейчас можешь только личиком асфальт подметать! Напилась — веди себя прилично, — гаркнул Антон, подхватывая меня на руки. — Так ты хотя бы целая доберешься.

— Докуда? До Розейрала? — спросила я, искренне не понимая, куда он меня тащит.

— Пока до моей машины, — вздохнул Антон.

Морозный воздух и мелкий снег, падающий мне на распущенные завитые локонами волосы, слегка прояснили мой разум. По крайней мере, мысли в голове больше не образовывали собой полную кашу из слов, воспоминаний, языков и событий. Из меня начал выходить хмель — все тело прокололи мурашки, и я, окольцевав шею Антона руками, прижалась к нему плотнее, чтобы согреться.

— Ну где же ты раньше был, Антон? — с какой-то совершенно детской интонацией произнесла я, стараясь в тусклом свете проезжающих по дороге машин, разглядеть его глаза.

— Отсыпался, — рявкнул он. — Повыключал все телефоны, компьютеры… Кто ж знал, что ты из-за этого надерешься, как…

Мужчина снова горестно вздохнул, аккуратно ставя меня на землю перед машиной и, не переставая придерживать, зазвенел ключами в кармане. Затем распахнул передо мной дверцу и, снова подхватывая на руки, загрузил меня на заднее сидение, как вязанку дров. Хотя, почему «как»? В тот момент я и была — дрова.

— Постарайся, пожалуйста, мне салон не испачкать, — буркнул Зимовский, усаживая меня поудобней и пристегивая ремнем безопасности.

Как и сколько мы ехали, я уже и не помню. Помнила только легкий мороз и то, как прятала заледеневшие руки в карманы и комкала подкладку. Перчатки мы, похоже, выронили еще в «Дэдлайне». Тело било не то от холода, не то от озноба. Крепко зажмурив глаза, я тихо постанывала и время от времени не то теряла сознание, не то просто проваливалась в сон, а резко приходя в себя, распахивая глаза, словно от кошмара, начинала нести бессвязный бред про то, что меня выперли из квартиры, захапав все мои накопления, кроме тех, что накануне оставила в баре, в качестве моральной компенсации и вообще «Все это только для тебя, Антон!».

Он лишь сдержанно сопел, наблюдая за мной через зеркало заднего вида, да иногда поддакивал, чтобы успокоить, хотя наверняка даже не слушал. Может, это и к лучшему: одним только Богу с Дьяволом известно, что я тогда ему наговорила! Когда я оказалась в этом измерении то, основываясь на содержании сериала, готовила себя к тому, что это мне придется время от времени тащить Зимовского на себе после очередного корпоратива и с упорством приводить его в чувство, но даже представить не могла, что на первый раз мы поменяемся местами!

Однако правду говорят: «Пути Господа неисповедимы» — и это не я Зимовского, а он, не зажигая свет в прихожей, затащил меня, почти бесчувственную, в прихожую. Не до конца затворив входную дверь, чтобы из подъезда мог поступать неяркий свет, избавил от уличной одежды и обуви, затащил, несмотря на все мои протесты и сопротивления, в ванную, поставив под душ, а сам на этот раз деликатно, давая возможность побыть наедине с собой, прикрыв дверь, ждал снаружи, чтобы потом, услышав как поток воды иссяк, забрать меня, завернуть в свой же халат и прямо в нем уложить в постель, где я провалилась в сон до ближайшего позыва организма.

Нормально уснуть снова удалось лишь к утру, а, открыв глаза, я даже не сразу поняла, где я, и что происходит. Первое, что увидела, был огромный белый ЖК-телевизор, стоящий в нише между двумя высокими узкими шкафами, и поморщилась, пытаясь вспомнить, что же произошло. Голова тут же отозвалась на эту попытку тупой изнуряющей болью, словно вместо нее у меня на плечах был колокол, в который только что с размаху ударили чем-то тяжелым. Широко зевнув и протерев глаза, чтобы прогнать витающую в воздухе муть, стала оглядываться. На невысоком черном столике, придвинутом почти вплотную, обнаружился стакан с прозрачной жидкостью и прислоненная к нему четверть листа для принтера с размашистой надписью синим фломастером: «Выпей — полегчает!». Не в силах в ту минуту даже задумываться о чем-либо, приподнялась на локте и потянулась за стаканом. Долго рассматривала его, крутя в руках и не решаясь сделать глоток.

«Вряд ли Зимовский решил меня отравить, но дружескую подлянку в качестве жизненного урока подстроить вполне может» — ко мне медленно стали возвращаться воспоминания прошедшего вечера и следующей за ним ночи, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам от стыда. Это была первая совместная ночь с Антоном, когда у нас ничего не было, зато словно из тумана выплывали даже не воспоминания — ощущения того, как он убирает с лица и придерживает мои длинные волосы, в то время как я склоняюсь в три погибели над умывальником под шум мощной водной струи из крана. Как поглаживает по спине и прижимает к себе, чтобы унять в моем теле дрожь, когда ведет обратно в комнату.

«Это ж куда надо такому, как он, засунуть свою гордость, чтобы так со мной возиться?! И интересно, как бы поступил на его месте Рафаэл? — размышляла я, глядя на стакан отсутствующим взглядом. — Наверное, в ужасе позвонил бы моей матери, а потом попросил бы служанку Зулмиру помочь мне. И это в лучшем случае. В худшем — сначала начал бы мне выговаривать, что никак от меня такого не ожидал. Да в Розейрале я бы и не позволила себе такого» — решившись, я, наконец, сделала большой глоток из стакана.

Содержимое оказалось просто омерзительным, напоминающим на вкус крепкий раствор соли и соды с примесью противного мятно-сладкого привкуса. Утихшая было тошнота вновь подкатила к горлу, но что-то подсказывало мне, что я должна держаться и влить в себя эту дрянь до последней капли. Хотя бы потому, что выворачивать меня наизнанку просто больше нечем. Справившись с задачей, поставила стакан на тумбочку и, мельком заметив рядом с ним открытую пачку таблеток от похмелья, откинулась обратно на подушку, чтобы смотреть в потолок и в который раз устроить себе мысленную выволочку за вчерашнюю слабость.

В скором времени мне действительно полегчало. Головная боль отступила, сознание обрело ясность и появились силы, чтобы начать жить. Сладко потянувшись, я откинула одеяло и, спустив ноги, села на постели. На мне по-прежнему был халат Антона, возле дивана стояли его тапочки, в которые я чисто интуитивно всунула ноги, чтобы не идти босиком по холодному ламинату. Самого Антона рядом не наблюдалось, что, впрочем, было неудивительно. В комнате не было часов, так что я не могла даже с уверенностью сказать, который сейчас час, а Зимовский как-то говорил, что на сегодня у него назначена встреча со старинным приятелем, который будет в Москве всего один день проездом и, конечно же, позвал Антона сходить в баню и выпить пивка. Вспомнилось даже, как в начале недели Зима сокрушался, что много не выпьешь: в понедельник, то есть уже завтра, на работу.

«Похоже, у меня все же будет возможность отплатить ему за заботу той же монетой. Лишь бы прийти в себя к этому времени» — с этими мыслями я, шаркая тапочками по полу, чтобы как-то удержать их на ногах, проясняя в мыслях мутные образы, поплелась в ванную, старательно обходя стороной лежащие посреди комнаты гантели.

После водных процедур о ночных приключениях напоминало лишь непроходящее чувство тошноты и слегка растрепанный вид. Но последнее легко будет устранить, как только я найду свою сумочку с базовым набором любой уважающей себя женщины, а первое, наверняка, объясняется не столько похмельем, сколько голодом. Только выходя из душа все в том же халате, надетом на этот раз поверх полотенца, я вспомнила, что не ела уже около суток. Хозяйка квартиры напрочь отбила у меня всякий аппетит, а потом, бесцельно бродя по улицам, по мобильному вызванивая знакомых, я даже и не вспомнила о необходимости чем-то наполнить желудок, и теперь шла по коридору, интуитивно пытаясь угадать расположение кухни и искренне надеясь, что в этой холостяцкой берлоге найдется хоть что-нибудь поесть. Конечно, правила приличия запрещали даже заглядывать на кухню в отсутствие хозяев, но ровно настолько, насколько и оставлять гостей в одиночестве.

Но, появившись на пороге, я была приятно удивлена тем, что меня уже ждали. На небольшом квадратном столе стояли две тарелки с яичницей-глазуньей, посыпанной зеленью, пустые стаканы и кувшин с апельсиновым соком посередине. Сам хозяин квартиры, на котором из одежды были лишь темно-синие трусы, мурлыча себе под нос незатейливый мотив, специальной лопаткой переворачивал шипящие на сковородке оладьи, а на столешнице рядом с варочной поверхностью, располагалось большое белое блюдо, где возвышалась уже целая гора этих дымящихся ароматных печенностей.

Мне на миг показалось, что я сплю. Разом забыв про все свои недомогания, я прислонилась плечом к дверному косяку и с блаженной улыбкой откровенно любовалась развернувшейся передо мной картиной.

— Проснулась? — накалывая на вилку одну из оладий, мужчина повернул голову и посмотрел на меня с искрой иронии во взгляде.

Я смущенно улыбнулась, туже затягивая широкий пояс халата, ощущая себя так, словно меня застали за каким-то непристойным занятием. Действительно, я давно уже не наивная молоденькая девочка, да и в этой квартире — всего лишь гостья, так что глупо было умиляться, застав хозяина жилища за приготовлением завтрака в выходной день, тем более, у Зимовского никогда не было прислуги.

— Который час? — я опустила глаза, чтобы скрыть смущение.

— Почти двенадцать, — Антон по очереди отправил на блюдо заключительную партию оладий и поставил его на середину стола, предварительно потеснив кувшин с соком. — Я встал больше часа назад, но не стал тебя будить и решил приготовить нам завтрак.

— Спасибо, — мне все еще слабо верилось в происходящее.

— Ну, что встала-то? — хмыкнул Зима, одной этой колкой фразой вместо мимолетного поцелуя в щеку убеждая меня в реальности этого утра. — Проходи.

Он кивнул то ли в сторону стоящего во главе стола стула, то ли на стоящую на столе тарелку, тем самым приглашая начать трапезу, а сам, даже не сопроводив мое действие взглядом, направился к холодильнику и только приоткрыв дверцу, вновь обернулся на меня. — Тебе к яичнице кетчуп или майонез?

Я, успев устроиться на стуле поудобнее, уже придвинула к себе тарелку и, забыв про заученные с детства правила приличия, вооружилась вилкой раньше, чем хозяин квартиры сел за стол. Поступи так кто-нибудь другой, я бы тут же мысленно окрестила его невежей или дикарем, но в своем глазу, как говорится, не замечаешь бревна, да и я была в тот момент слишком голодна, чтобы думать об этикете. На вопрос Антона я лишь пожала плечами, отрезая от блюда первый кусок и с наслаждением отправляя его в рот.

— А оладьи со сметаной или вареньем? — не унимался Зимовский. — Сливовое. Мама из Саратова прислала.

— Антон, — улыбнулась я, расправившись с первым куском и рассматривая второй, — ты здесь хозяин: на твое усмотрение.

— Да? — откликнулся Зимовский. — Тогда варенье.

С этими словами он достал из холодильника трехлитровую банку с вышеозначенным продуктом, одним движением избавил ее от крышки и поставил на стол рядом со своей тарелкой, похоже, даже не собираясь выкладывать сладость хотя бы на отдельное блюдце. Протянув руку, взял оладью, зачерпнув чайной ложкой варенье прямо из банки, нанес его на край оладьи и, откинувшись на спинку стула, откусил чуть ли не половину разом.

— Антон! — воскликнула было я, но вместо справедливого укора в моем голосе прозвучал смешок.

— Что? — откликнулся он таким же насмешливым тоном, явно провоцируя меня, точно подросток. — Сама сказала: я в доме хозяин — все на мое усмотрение!

Еще несколько месяцев назад я бы оскорбилась таким хамским поведением, быть может, даже встала и ушла, но сейчас почему-то рассмеялась. Впервые видела Антона без сдержанности и маски пусть приправленной иронией, но все же учтивости, такого домашнего.

«Что ж, в двадцать первом веке время бежит так быстро, что на этикет, в стенах собственной квартиры в компании симпатичных друг другу людей, его просто не остается».

— Приятного аппетита, — опомнился Зимовский, остатком оладьи закусывая первый кусок яичницы.

Несколько минут мы ели молча, давая возможность насладиться вкусом еды, присматриваясь друг к другу, наблюдая. Это был первый наш совместный прием пищи, не обремененный условностями общественных мест и правилами приличия, когда можно быть самим собой. Очевидно поэтому Зимовский кидал удивленные взгляды, когда, расправившись с глазуньей, я аккуратно, при помощи ножа и вилки за неимением специальных приборов, положила себе оладью и стала медленно есть вилкой, ножом отрезая небольшие кусочки. Иронично хмыкнув, он даже приосанился и последовал моему примеру.

— Слушай, а что за бред ты вчера несла по поводу квартиры? — спросил он, расправившись с содержимым тарелки и наливая из кувшина сок.

— Бред — не бред, а мне пригрозили выселением, если не возмещу ущерб, — ответила я, складывая приборы в знак того, что закончила с твердой частью завтрака. — Времени дали только до завтра.

Я вздохнула, опустив голову, стесняясь продолжить. Никогда не испытывала неловкости при необходимости просить денег, но сейчас речь шла о действительно крупной сумме. Зима тоже молчал, то ли догадываясь, о чем пойдет речь и пытаясь придумать убедительное оправдание — то ли не зная, как реагировать. Наконец, я решилась.

— Антон, я тут подумала… Может, ты позволишь снять часть денег с «левого» счета? Я бы не просила, но у меня нет даже половины необходимой суммы: то, что было, хозяйка забрала в качестве компенсации, — а влезать в кредит, сам понимаешь…

— Ну да, — промокнув губы салфеткой, Антон скомкал ее и положил рядом с собой.

— За такой короткий срок я просто не смогу найти жилье, — давно заученным жалобным тоном, который всегда безотказно действовал даже на тетю Агнесс, не говоря уж о Рафаэле, проговорила я прежде, чем мужчина успел продолжить.

Он же, в свою очередь, собрал свою посуду и направился к мойке.

— А зачем тебе его искать? — спокойно спросил он, включая воду. — Да и оставаясь в старой, ты в ремонт больше вбухаешь, чем сейчас должна.

— И что ты предлагаешь? — я пыталась оставаться спокойной, несмотря на беспокойство и даже легкую обиду, зародившуюся внутри. По равнодушному тону Зимовского легко было понять, что делиться «сэкономленным» он явно не собирается.

«Так неужели же я была ему нужна только как союзница в финансовых махинациях? И только этим обуславливались все эти комплименты, букеты, свидания? А теперь, когда я даже не по своей вине попала в затруднительную ситуацию, он просто предложит мне уволиться и вернуться в Розейрал? — думала я. — Впрочем, чему я удивляюсь? Это же Зимовский! “Сначала бабосы — потом папиросы” — всегда было его жизненным кредо!».

Я вдруг поймала себя на том, что нервно комкаю в руках салфетку. Отбросив ее в сторону, не сводя взгляда с обнаженной спины Антона, взяла стакан сока и сделала глоток, чтобы успокоиться.

— Живи у меня! — ответ Зимовского прозвучал настолько неожиданно, что чуть не заставил поперхнуться.

Я резким движением отставила стакан, чтобы только не выронить его. Ни для кого не было секретом, что у Зимовского были толпы женщин: на несколько часов и на несколько дней — с Эльвирой его и вовсе связывали довольно продолжительные и крепкие отношения, которые явно длились куда больше, но даже ее он гнал наутро, предпочитая забирать женщину с работы, а совместные выходные проводить в отелях или домах отдыха, по комфорту ничем не уступающим первым. Пустить меня куда-то кроме спальни и душа с его стороны было уже верхом доверия: все равно, что коту лежать кверху лапами, позволяя поглаживать пузико.

— То есть, пока не найду квартиру? — попыталась я найти хоть какое-то логическое объяснение столь внезапных слов.

— Ну, если Вы, Кристина Леопольдовна, считаете, что я способен Вам настолько надоесть, можете считать и так, — мурлыкнул он, не отрываясь от мытья посуды.

— Антон! — я вполоборота повернулась на стуле, взглядом прожигая его широкую спину. — Такими вещами не шутят!

Мужчина ударом ладони выключил кран и, резко развернувшись, посмотрел на меня, серьезно и пристально.

— А я и не шучу.

От его взгляда мурашки пробежали по телу. Ирония, насмешка в голосе, непринужденная манера разговора — все это исчезло — на миг показалось, что передо мной абсолютно другой человек, и говорил он совершенно серьезно, точно все уже решил и будет сильно разочарован, если не взбешен, отказом. Я нервно сглотнула. Все развивалось слишком стремительно даже для этого времени. Особенно для этого времени. Сейчас, в начале двадцать первого века, когда свободные отношения между мужчиной и женщиной не так уж и рьяно осуждаются обществом, люди могут не жить вместе годами, даже имея общих детей: времена, когда для по-настоящему страстного поцелуя уже надо было жениться, давно прошли. И, несмотря на то, что я прекрасно отдавала себе отчет, что переезд и брак — отнюдь не одно и то же, для Антона пожертвовать своим одиночеством, вернее, свободой в стенах собственной квартиры, — уже поступок.

— Ну, а что? — улыбнулся Зима, очевидно, читая на моем лице растерянность и даже испуг — Я и так тебя если не на работу, то с работы забираю, хотя мне ну никак не по пути. Так хоть на бензине сэкономлю и высыпаться по утрам буду.

Конечно, он снова шутил, но в этой шутке читалось твердое намерение уговорить меня остаться.

«Боже, Кристина, вы с ним спите с третьей недели знакомства — тебе ли ломаться?! — так и услышала я голос Элензиньи в своем разуме, на миг даже показалось, что увидела ее улыбающееся личико, и даже прикрыла глаза, чтобы прогнать наваждение. — Очевидно, я так привыкла считать, что буду счастлива только с Рафаэлом, что сама не верила в то, что за новое счастье совсем не надо бороться».

— Ну, если только так… — я медленно поднялась со стула и, грациозно подойдя к Антону, поцеловала его в щеку, давая понять, что поняла истинный смысл его слов.

— Тогда, — он обнял меня за талию, притянул и поцеловал уже в губы, тут же, впрочем, отстранив, не давая перерасти поцелую в нечто большее, — собирайся. Поедем на квартиру, заберешь свои вещи.

Я кивнула, не веря своему счастью, готовая сию же секунду выпорхнуть из квартиры, но вовремя опомнилась.

— Кстати, о вещах… — проговорила я. — Куда ты дел одежду, в которой я была вчера?

— Пуховик и сапоги — в прихожей, а остальное — у тебя под подушкой, — ответил Зимовский. — Давай, я тебя жду.

С этими словами он вышел из кухни. Я последовала его примеру и направилась в спальню.

— Ну, и что это вчера было? — услышала я голос за спиной, когда доставала из-под подушки одежду.

Обернувшись, увидела свою Единственную, опирающуюся спиной на один из шкафов.

— Элензинья! — воскликнула я. — Что ты тут делаешь?! А если Антон…

— О, не беспокойся, Кристюш, — хихикнула она, — он сейчас сильно занят!

Девушка кивнула в сторону закрытой двери и, отпустив одну руку от «краба», поправила висящую на плече сумочку.

— Ну, так что? — повторила она.

— Меня затопили, на следующий день хозяйка мне же выставила огромный счет за порчу имущества, да еще, в качестве гарантии, отобрала мою визу! И ведь все законно, согласно договору! — выпалила я вполголоса на одном дыхании. — А в довершение всего какие-то подозрительные личности порезали мне сумку, и вынули почти все, даже документы! Чудом уцелели лишь мобильный, который я положила в карман, и пропуск в издательство! Что я, по-твоему, должна была делать?

Девушка слушала меня с широченной улыбкой на лице, а как только я замолчала, сняла с плеча сумочку и стала медленно раскачивать ее на указательном пальце.

— А ты здесь не хочешь посмотреть?

Я непонимающе посмотрела на девушку. Она откровенно едва сдерживалась от смеха, всем своим видом давая понять, что знает, о чем говорит.

— И что тебя так рассмешило?! — я кинулась к Элензинье, выхватывая у нее сумку и, одним рывком расстегнув молнию, стала проверять содержимое. Все документы, кошелек и даже косметичка были на месте. — Но как?! — я подняла удивленные глаза на девушку.

— Ну, я, конечно, не умею впрямую влиять на сознание людей, но могу сделать, чтобы, скажем так, нужных людей догнал их кирпич... Так что те личности далеко не убежали.

— Кирпич?! — еще больше удивилась я, глядя на сияющее радостью личико моего персонального Солнца, и не верила, что оно может быть так жестоко к людям. — Ты сбросила им на головы кирпич?!

— Не в прямом смысле, конечно, — поспешила успокоить она меня самым невинным тоном. — Я просто сделала так, что у одного из них на бегу развязался шнурок, он запнулся, затормозил «процессию», а потом вся эта гоп-компания нарвалась на стаю уличных собак. Очень злых и ненавидящих запах алкоголя. Пришлось им бросить сумку с награбленным и бежать, а я просто достала оттуда твое. Кстати, виза тоже на месте.

— Но Анфиса ее хватится! — я ничуть не удивилась, что Эл смогла отследить хозяйку и проникнуть к ней в жилище, но это та еще бестия, и явно обнаружит пропажу.

— Я же сказала: не волнуйся. Ей еще долго будет не до того…

Но прежде, чем моя Единственная успела продолжить, в коридоре послышались шаги, и моя девочка вынуждена была исчезнуть.

А через полтора часа я под любопытным взглядом Антона уже носилась по спальне съемной квартиры, открывая шкафы и срывая с держателей вешалки с одеждой, складывала их все в тот же чемодан цвета кофе с молоком и вставками карамельного оттенка. В прошлый раз, собирая его, я хотела окончательно уйти из жизни Рафаэла, но мне помешала моя мать — сегодня же мне никто не помешает, наверное, оттого с такой решимостью я скидывала туда свои наряды, запас которых успел пополниться за эти несколько месяцев.

Когда вещи были погружены, и я с облегчением закрыла дверь уже ненавистной квартиры, мне уже было плевать и на хозяйку, и на энную сумму, которую я ей должна. Мне вдруг стало так спокойно. Я осознала, что, наконец, обрела рядом опору, сильное плечо.

— Кристина?

— Да? — улыбнулась я Зимовскому.

— А не хочешь куда-нибудь сходить сегодня?

— Только не в...

— Выпивки с тебя хватит, — перебил меня Антон до того, как я успела закончить фразу. — Как насчёт театра или балета? Может, опера?

— Это свидание? — не могла я поверить своим ушам.

Зимовский определенно решил перевернуть всю мою картину мира, начиная с представлений о себе. Раньше наши свидания ограничивались рестораном и постелью, а сегодня...

— Можешь считать и так, — пожал плечами Антон. — Ну, так что?

Я задумалась. Балет я терпеть не могла всей своей душой и не только из-за Луны. Театр или опера были куда более заманчивыми, но я почти в ту же секунду поняла, что не хочу видеть рядом с собой откровенно скучающего Антона, прикорнувшего на соседнем кресле.

— Давай в кино? — выпалила я.

— В кино? — удивлённо посмотрел он на меня.

— Ну да, на какой-нибудь боевик в 3Д. Говорят, что там на тебя все прямо с экрана выпрыгивает. А я такого никогда не видела.

На какую-то секунду Антон показался мне озадаченным, и я даже стала опасаться, что он начнет меня настойчиво отговаривать, но Зима, слегка наклонив голову и взъерошив волосы на затылке, произнес.

— Ладно, придумаем что-нибудь. Точно все взяла?

Я замерла в нескольких шагах от уже закрытой за спиной двери.

— Вещи, документы, ноутбук, зарядка — в чемодане, мобильный — в кармане, ключи по дороге бросить в почтовый ящик, — я сунула руку в карман, нащупывая необходимое, — да, все. Точно.

— Ну, тогда скажи «Пока» этому дому, — Зимовский слегка приобнял меня одной рукой, второй захватил с пола мой довольно увесистый чемодан, оставив мне нести лишь небольшой чемоданчик с мелочами и сумочку через плечо, и повел меня в сторону лифта.

Погрузив чемоданы в багажник и сев в машину, мы решили не заезжать домой, а сразу отправиться в огромный торговый центр в получасе езды, на территории которого помимо многообразия магазинов имелось несколько кафе и кинотеатр. По приезду Антон пошел за билетами — я же, решив остаться в прогретой машине, нежели на холоде, достала из сумочки томик нашумевшего бестселлера, погрузилась в чтение. Однако меня куда больше интересовало, на какое произведение синематографа падет выбор Зимовского, нежели содержание книги, прочитав которую до середины, я пожалела потраченных денег, вместо которых можно было потратить несколько минут в Интернете, и понять, что это чтиво явно не для меня. А всему виной то, что, как человек в этом мире новый, я пыталась «идти в ногу со временем». Когда раз, наверное, в сотый увидела рекламу экранизации уже третьей части «головокружительной истории любви», решила узнать, о чем, собственно, речь, и теперь без особого интереса листала ее, лишь бы только узнать, чем все кончится.

Появление Зимовского заставило меня отвлечься и захлопнуть книгу, не утруждая себя даже тем, чтобы дочитать страницу. Он открыл дверцу и жестом пригласил выйти из машины.

— Извини, боевиков в 3Д сегодня не транслируют, так что взял на тот, где больше всего красивых эффектов, — мужчина протянул мне один из билетов с надписью «Аватар». — Начало через полчаса.

И мы двинулись в сторону здания.

Отказавшись от попкорна и прочих не слишком полезных закусок, которые можно купить в фойе перед входом в кинозал, я, по примеру Зимовского, отдала свой билетик в протянутые руки контролера стоящего у входа в зал, чтобы тот оторвал от него полоску со словом «Контроль», вручил мне специальные очки для просмотра 3D фильма и одноразовую влажную салфетку.

Кивнув в ответ на фразу работника кинотеатра: «Сохраняйте билет до конца сеанса. Приятного просмотра» — я вошла в зал вслед за Антоном и оказалась в зале, обитом темно-синей тканью. Поднявшись по небольшой лестнице, я стала рассматривать ряд сидений слева от меня, в поисках нужного.

— Кристина, нам сюда, — услышала я голос Зимовского сзади.

Антон стоял на лестнице, ведущий в верхнюю часть зала. Я поднялась на пару ступенек и встала рядом с Антоном. Он кивнул в сторону ряда справа. Найдя наши места и извинившись перед людьми, сидящими на пути к ним, заняла свое кресло. Зимовский, разорвав упаковку салфетки, протирал 3D-очки.

— Мало ли кто надевал их до меня, — ворчал мужчина. — Не хватало еще коньюктивит подцепить.

Я тоже брезгливо обтерла очки. Огляделась вокруг: людей в зале было не слишком много: фильм показывали уже не первую и даже не вторую неделю, так что в зале сидело от силы двадцать человек.

Свет погас, но взамен зажегся огромный, во всю стену, экран. Громкий голос из подвешенных вверху по стенам колонок, объявил о том, что во время сеанса запрещена видео съемка и за потерю или поломку очков следует штраф в две тысячи рублей.

Потом пошел блок рекламы и трейлеров фильмов, которые выйдут через несколько месяцев. Начался фильм, и изображение стало троиться и разъезжаться. Зимовский уже надел очки. Я последовала его примеру. Тут же изображение собралось воедино и стало словно немного выступающим за пределы экрана.

Сюжет фильма был отсылкой к теме человеческой алчности и неуместности расовых предрассудков. Фантастическая ситуация на далекой Пандоре и уничтожение коренных жителей ради добычи сверхценного металла из недр планеты показалась мне точной копией совершенно реальной для меня истории Серены, а любовь главных героев — образцом практически любых смешанных союзов. Впрочем, некоторая «сказочность» фильма сделала свое дело, заставляя наблюдать за происходящем на экране с неподдельным интересом. Когда герои оказались в инопланетных джунглях, я увидела боковым зрением, словно вокруг меня, как и вокруг героев, летали лепестки цветов. Один подлетел настолько близко, что мне захотелось дотронуться до него рукой. Резкий прыжок непонятной пантерой, выпрыгнувшей из-за кустов заставил же наоборот вжаться в кресло и схватить Зимовского за руку.

Он сначала посмотрел на меня, а потом ухмыльнувшись, приобнял за плечи. Так мы и просидели в обнимку до конца сеанса, и мне было даже неловко, что наблюдала за действием на экране восторженным взглядом ребенка, считающего, что попал в сказку, и вздрагивала от малейшего шума. Антон то и дело поглядывал на меня и блаженно улыбался, понимая, что угодил мне куда больше, чем сам думал.

— Хорошо, что ты не захотела пойти на ужастик, — шепнул он мне на ухо после одного из таких моментов.

— Ты прав, — ответила я, даже не поворачиваясь, чтобы не упустить ни единой секунды экранного времени.

И вот фильм подошел к концу. По экрану поползли медленные длинные титры, а я еще несколько секунд сидела, завороженная финальной сценой.

— Кристина… — Антон нежно коснулся моей руки.

Я медленно сняла 3Д-очки и подняла на него глаза.

— Пошли, — ухмыльнулся он, очевидно, не до конца понимая, как просто красивый фантастический фильм мог ввести в ступор взрослую женщину. — Продолжения после титров не будет.

Я рассеянно кивнула, опершись на любезно предложенную руку Антона, поднимаясь с кресла. До меня вдруг стало медленно доходить, почему эта незатейливая история любви в красивых декорациях так глубоко меня затронула. Поняла, что все дело не только в искрах и лепестках, якобы вырвавшихся за пределы экрана, а еще и в том, что я сама в некотором роде «Аватар», гостья из другого мира, хоть и, как тот самый главный герой, успевшая обжиться и почувствовать себя лучше, чем на родине. И, наверное, как и главному герою, мне рано или поздно придется признаться объекту любви в своем происхождении.

«Вот только на Пандоре земляне — существа хоть и чужеродные, но привычные, а заговори я сейчас о перемещениях во времени и параллельных мирах, рискую прослыть сумасшедшей».

— О чем задумалась? — вернул меня с небес на Землю голос Антона.

— Да так, пустяки, — чуть смущенно улыбнулась я. — Просто вдруг пришла мысль: «А как бы ты отреагировал, если бы я сказала, что пришла из другого мира?

— И на самом деле ты синяя хвостатая баба, по сравнению с которой Валуев покажется ростом с младенца? — усмехнулся мужчина.

Представив это всего на долю секунды, я рассмеялась, деликатно прикрыв рот ладонью.

— Ну, все не настолько серьезно…

— Я так понимаю, вариант «Сдам тебя в психушку» не котируется? — в том же тоне продолжал заместитель главного редактора, и поняв все по неуловимо изменившемуся выражению лица, продолжил: — Я бы сказал, что тебе книги для девочек-подростков писать надо, а не отчеты для налоговой. Заработок тот же, зато какой простор для фантазии!

Я, все так же блаженно улыбаясь, крепче прижалась к Антону и положила голову ему на плечо. Рано или поздно нам придется вернуться к этому разговору, повернув его в более серьезное русло, но точно не сейчас. Сейчас я просто хотела быть с ним рядом.

— Ну, раз от попкорна и «Колы» в кино ты отказалась, — подал голос Антон, когда мы проходили мимо очередного расположенного на этаже кафе, — то, может, зайдем поесть пиццы или суши?

— Все-таки лучше пиццу, — почти без раздумий ответила я. — На суши я уже смотреть не могу!

— Опять всю неделю пользовалась халявой от спонсора? — даже с какой-то ноткой сочувствия в голосе, поинтересовался Антон.

Я немного виновато кивнула, и мы завернули в одну из пиццерий. Как-то во время обеденного перерыва Люсенька шутила, что именно в этом заведении подают отличную пиццу имени нашего главного редактора.

В квартиру Антона мы вернулись только к восьми часам вечера, так как Зимовский, очевидно, решив поиздеваться надо мной, после съеденной на двоих пиццы предложил попробовать эксклюзивное мороженое со вкусом детской жевательной резинки, и это в холодном московском феврале и с моей врожденной любовью к родному бразильскому климату! Я хотела было отказаться, но Антон посмотрел на меня с таким подростковым вызовом во взгляде, что гордость просто не позволила мне проиграть этот спор. Неудивительно, что после этого мне пришлось отогревать занемевшее горло горячим шоколадом с молочной пеной. Кроме того, мы не столько ели, сколько разговаривали, обсуждая увиденный фильм, наш горячо любимый коллектив, планы на предстоящую неделю и на совместную жизнь в целом. Так Антон настоятельно посоветовал мне учиться готовить, если не из желания порадовать его «шедеврами бразильской и русской кухни», то хотя бы во избежание проблем с желудком.

— Ну что, Кристина Леопольдовна, добро пожаловать домой! — Антон поставил мой чемодан посреди прихожей и непринужденным жестом вложил мне в ладонь дубликаты ключей.

— Надеюсь, я не слишком Вас стесню, Антон Владимирович, — положив ключи в сумочку и оставив ее под зеркалом, я сняла пуховик и игриво потянулась за поцелуем.

Антон, принимая правила игры, хищно улыбнулся, взяв меня двумя пальцами за подбородок и давая понять, что совсем не против такого развития событий, но тут в кармане его пиджака зазвонил мобильный.

Я, вздохнув, отпрянула и опустила голову.

«Как же не вовремя! А я уже успела забыть о предстоящей встрече Антона!».

Зимовский же нахмурился, вынул вибрирующий от громкости звонка телефон, мельком взглянул на дисплей и сбросил вызов.

— Меня нет, — едва слышно проговорил он, давая понять, что готов остаться в полном моем распоряжении.

— А как же твой друг? — посмотрела я на возлюбленного.

— Генка-то? А что? Пять лет не виделись — и еще бы столько не увидеть! — хмыкнул Антон, выключая телефон и небрежно кидая его рядом с моей сумкой. — На чем мы там остановились?

Он совершенно неожиданно подхватил меня на руки и, целуя, понес в спальню.

С тех пор прошло около месяца. Жизнь, определенно, налаживалась. Анфиса Валерьевна, как и обещала Эл, обо мне больше не вспоминала, сама Элензинья изредка заглядывала узнать о моих делах, уроки португальского с Алисой продолжались в регулярном режиме по средам и пятницам, разве что чаще проводились по «Скайпу», а в издательстве вовсю крутился офисный тотализатор на тему: «Насколько у Зимовского с “Леопольдовной” все серьезно?», — наполняя карманы Кривошеина мелкими и не очень купюрами. Антон презрительно фыркал — я же, напротив, при каждом удобном случае демонстрировала свои чувства, чтобы лишний раз позлить Егорову. Мы с Антоном все больше стали напоминать типичную парочку до безумия влюбленных друг в друга людей. Не стесняясь условностей, каждую ночь проводили в одной постели, иногда шутливо спорили по поводу очередности посещения душа, обилия на полках различных кремов, незакрытых тюбиков зубной пасты и того, что придя поздно с неформальной встречи с Лазаревым, Зимовский не глядя схватил мой шампунь с ароматом карамели, и потом весь день благоухал им на весь офис, ловя скабрезные шуточки от Марго.

Вечерами, если не сваливалась гора работы, мы в обнимку смотрели различные фильмы от ужасов вроде «Омена» две тысячи шестого года выпуска и «Молчащих холмов» до комедий и фильмов о периоде, в истории России называемом «Великая Отечественная Война». Правда последние вызывали у меня мурашки, причем не столько от сюжета, сколько от осознания того, что, несмотря на расстояние и сложившиеся обстоятельства, я была современницей этих событий. Сложно было представить, гуляя по узким залитым солнечным светом тихим или не очень улочкам Розейрала, что где-то далеко идет кровопролитная война, охватившая большую часть мира. Это не укладывалось в голове тогда, а сейчас и вовсе становилось жутко от осознания того, что это происходило так давно и в то же время так недавно относительно моего существования.

«Да я в год смерти Ленина как раз в училище поступила!» — однажды чуть не ляпнула я. Поэтому, когда Антон в очередной раз предлагал мне военную драму, я либо отговаривала его, либо просто уходила в другую комнату с ноутбуком или очередной книгой Стивена Кинга.

Ну и, конечно, никуда было не деться от быта. Конечно, чуть позже, когда мы с Антоном поженимся, я уговорю его нанять хотя бы приходящую прислугу, которая будет готовить и убираться хотя бы два раза в неделю, но никто из нас не торопил события, поэтому со всем приходилось справляться самой, благодаря Небесную канцелярию за то, что Антон живет в относительно небольшой «двушке», а не огромном особняке. Тогда бы точно пришлось настаивать на «помощнице по хозяйству». С готовкой дела обстояли не намного лучше. Я еще пару недель назад я заметила, что от ресторанных полуфабрикатов начинает побаливать желудок, а перекладывать все кулинарные обязанности на плечи Антона, при этом живя у него по его же милости, в какой-то момент стало стыдно даже мне. В один прекрасный вечер, пока Антон принимал душ после работы, я впервые за долгие годы встала к плите. Надо отдать Зимовскому должное, он даже почти не давился, поедая подгоревший рис с практически превращенной в кашу во время обжарки фасолью.

«А я еще когда-то жаловалась на Зулмиру!» — с какой-то скорбью глядела я в тот вечер в собственную тарелку, не решаясь отправить это простейшее в приготовлении блюдо в мусорное ведро только из-за того, что мне было жаль потраченных на него сил и времени.

«Все было очень вкусно, — точно издеваясь, без всякой иронии в голосе, произнес Антон, выходя из-за стола. — Но в следующий раз приготовь что-нибудь менее экзотичное. Макароны с сосисками, например, или сыром, — и, пристально посмотрев на мое виноватое лицо, добавил: — Да, с сыром будет лучше всего!».

Остатки моей порции в тот день все же полетели в ведро. А следующим же вечером на плите задержавшегося на работе Антона ждала кастрюля с недельным запасом слегка слипшейся пасты.

И, хотя за прошедшую неделю в моем кулинарном мастерстве наметился незначительный прогресс, я была искренне рада, что сегодня думать ни об обеде, ни об ужине не придется. Кривошеин, наконец, закончил с тотальным обустройством загородного дома, и сегодня, в преддверии предстоящих выходных, пригласил всех наших «ёжиков», включая Наумыча с его обожаемой дочуркой. Узнав, что там будет Егорова, я даже хотела отказаться, ссылаясь, что еще достаточно прохладно для праздников на открытом воздухе, и жечь мангал на холоде не доставит большого удовольствия, но меня уговорила Любимова. Сказала, что списком гостей занимался Валик, и пригласить Егорова, не пригласив его дочь, было бы невежливо.

«Марго, понятное дело, с Калугой будет, — вздыхала она, приглашая меня, — а с тобой хоть один человек будет, с кем пообщаться!».

«А Наташа как же?» — хмыкнула я.

«А что Наташа? — закатила глаза Галя. — Сама знаешь: эта коза мне тоже поперек горла!».

Я сочувственно вздохнула: «Что ж, наверное, мне самой не помешает узнать, что там, за МКАД, ведь там, по известному выражению, начинается настоящая Россия!».

И вот уже около пятнадцати минут я бесцельно слоняюсь по двору, осматривая окрестности и еще не зацветший сад. Все заняты делом. Мужчины разжигают мангал, Галя и Люся на кухне нарезают овощи и прочие закуски, с которыми будем коротать время до готовности шашлыка. Я было взялась помогать ей, но тут явилась Егорова и просто не дала повода послать свою персону куда подальше, поэтому первой ушла я. Даже Алиса, которая до этого так радовалась, что занятие, посвященное природе, можно будет провести на этой самой природе, и чуть ли не силой уговорила Андрея взять ее с собой, потеряла весь энтузиазм, через полчаса, как только увидела машину чуть припозднившейся Марго, и едва выдержала заключительные пятнадцать минут, чтобы только я могла обоснованно выставить счет Калугину. Обычно в такие моменты передо мной возникала Элензинья с очередной своей шуткой или просто желанием поговорить, но сейчас даже этой светловолосой особы не было на моем горизонте. Видя, что я скучаю, ко мне подошёл Антон и с таинственным видом кивнул мне:

— Пошли, — взял он меня за руку.

— Куда мы? — растерянно хлопала я глазами, видя, что Зимовский идёт к воротам, где остался его автомобиль.

«Неужели Антон умудрился с кем— то поругаться и теперь решил хлопнуть дверью?» — я ещё больше убедилась в своем предположении, когда мы вышли за ворота.

Панике не дали развиться короткий писк отключения сигнализации и протянутые мне ключи зажигания. Я смотрела на брелок с ключом, словно только сегодня увидела его впервые.

— Ты же хотела научиться водить? — кивнул в сторону автомобиля Антон. — На трассу я тебя не выпущу а тут, — он указал на хорошо укатанную проселочную дорогу, — можно потренироваться.

— Ты серьёзно? — не могла я поверить, что возлюбленный доверяет мне свою драгоценную «ласточку». Честно, для Зимовского это было равносильно предложению руки и сердца.

— Абсолютно, — ухмылялся мне он улыбкой довольного жизнью кота.

Я с азартом выхватила у мужчины ключи и села на место водителя. Зимовский занял место пассажира. Вздохнув, я, подражая Антону, вставила ключ и повернула. Машина зарычала. Я вцепилась в завибрировавший руль.

— Теперь выжми сцепление, — указал мне на самую правую педаль Антон.

Я послушно нажала на педаль, упирая её в пол.

— Левую ногу держи на газе, — продолжал внимательно следить за моими действиями он. — Теперь переключаем на первую скорость.

Я нащупала рычаг переключения передач и неловко вернула его в сторону. Ничего не получилось. Тут я почувствовала ладонь Зимовского на моей. Он уверенным движением переключил на первую передачу.

— Теперь полностью отжимай сцепление и прибавляй газу, — медленно проговорил он.

По моей коже прошлисьмурашки от его голоса и прикосновения, нога соскользнула с педали. Автомобиль дернулся и заглох.

— Черт! — выругалась я.

— Ничего, попробуй ещё, — кивнул Антон.

Теперь я сама без подсказок, на память, снова завела автомобиль. Мотор послушно заработал. И только когда очередь дошла до включения первой скорости, я снова почувствовала руку Зимовского на своей. В этот раз автомобиль тронулся с места.

— Добавляй газу, — подсказал Антон.

Мотор зарычал, и автомобиль прибавил скорость. Я вцепилась в руль так, что побелели пальцы. Не отрываясь смотрела на дорогу, ощущая все ее кочки и неровности.

— Поворачивай, — произнёс Зимовский, и по голосу было слышно, что он напряжен не меньше моего.

Я чуть повернула руль и машинально нажала на педаль газа. Автомобиль ещё прибавил скорость. Очередная кочка подкинула машину и хорошенько тряхнула меня. Я, державшаяся за руль, резко вывернула его.

— Кристина, тормози!!! — услышала я голос Зимовского и увидела, что автомобиль едет прямо на соседский забор.

Я попыталась на ощупь найти педаль тормоза, оторвавшись от наблюдения того, как забор приближался к нам, точнее, мы к нему. Антон твёрдой рукой перехватил руль и вывернул его в другую сторону. Как только он это сделал, я, наконец, нащупала педаль тормоза и резко вдавила её в пол. Автомобиль дернулся и остановился.

— Черт, Кристина! Ты решила проверить, что прочее: забор или автомобиль? — отдышавшись, спросил он.

— Прости, — ответила я, чувствуя, что от адреналина до сих пор бешено стучит сердце.

— Ничего, но в следующий раз, когда я говорю: «Тормози!», — не надо прибавлять газу.

— В следующий раз? — не поверив своим ушам, переспросила я.

— Конечно, я не собираюсь сдаваться пока не научу тебя. Это дело принципа, — фыркнул Антон.

И тут сделал совершенно не свойственную для себя вещь: медленно склонившись ко мне, нежно поцеловал в макушку.

— А теперь поехали обратно. Пока без нас все шашлыки не съели.

Я кивнула, снова поворачивая ключ.

На этот раз добрались мы без особых приключений. По крайней мере, не было даже намека на то, чтобы снести забор Кривошеина или попадавшиеся на пути деревья. Правда при попытке припарковаться, я чуть было не задела багажником бампер машины Бориса Наумовича, но Антон оперативно перехватил управление, и трагедии удалось избежать.

Открыв дверь и слегка пошатываясь на дрожащих от пережитого волнения ногах, я вышла из машины. Антон, поставив ее на сигнализацию, тут же бросился ко мне и подхватил под руку.

— Ну, нельзя же так волноваться! — воскликнул он, почувствовав, как я дрожу всем телом. — Это тебе не первый…

— Это гораздо страшнее, — перебила я его. — Если бы я ее хотя бы поцарапала…

— Так, народ, а где Вы были? — появившаяся в воротах Галя не дала Антону ответить. — Кристина… Да на тебе лица нет! Что случилось?

— Обычный любительский урок вождения, — хмыкнул Зимовский.

— Все в порядке, правда, — вымученно улыбнулась я.

— Тогда пошли. Только вас и ждем.

Несмотря на прохладу, стол был накрыт в небольшой беседке. Все приглашенные уже собрались за длинным добротным деревянным столом. Уже высказывались пожелания по поводу блюд, напитков и соусов. Воздавались вполне заслуженные похвалы хозяйке. Алиса с широкой улыбкой во все лицо уже уплетала хороший кусок говядины, щедро политый кетчупом, но увидев меня, опустила глаза.

— Desculpe a aula desperdiçada, senhorita Christina!* * *

— извинилась она передо мной на португальском.

— Não faz mal, minha querida,* * *

— улыбнулась я девочке, присаживаясь на любезно выдвинутый для меня Зимовским стул, и понимая, что наш маленький диалог вызывает удивленные взгляды, перешла на русский: — Позанимаемся в среду подольше.

Алиса кивнула и вернулась к поеданию шашлыка, а ее отец кинул на меня вопросительный взгляд, мол, сколько занятий и когда ему оплачивать. Я пожала плечами.

— Ну, раз все производственные вопросы решены, — поднялся со своего места Валик, — то с опоздавших — штраф!

— Штраф? — с непониманием посмотрела я на Кривошеина.

— Ну да. У нас так принято, — ответил он, беря с середины стола бутылку в виде сердца. — Опоздавший к столу гость пьет рюмку до дна.

Сидевший рядом со мной Зимовский в предвкушении улыбнулся.

— Марго как раз коньяк хороший привезла, — продолжал Валик, уже наполняя мою рюмку. — Вкусный.

— Нет-нет, Валик, — начала отнекиваться я, эмоционально жестикулируя, — спасибо. Я лучше сок.

Еще свежо было в памяти ощущение прошлой пьянки и тяжелого похмелья, так что повторения совершенно не хотелось.

— Да брось, Кристина, как будто мы с тобой на брудершафт не пили! — фыркнула Марго. — Не обижай собравшихся!

— Алиса, — чувствуя, что праздник начинает выходить за рамки приличного, обратился Калугин к дочери, — иди в дом. Повтори все, что вы с, — тут он посмотрел на меня, сомневаясь. Я, поняв намек, кивнула, — сеньоритой Кристиной учили.

— И напиши небольшой текст заодно, а то потом твой папа будет жаловаться, что из-за наших занятий ты снова не успела подготовиться к основной школе, — я, хоть и всеми силами надеялась откреститься от обязанности выпить, полностью разделяла желание Калугина убрать ребенка подальше от взрослой компании.

— Хорошо, — кивнула Алиса, выходя из-за стола. — Спасибо, тетя Галя. Все было очень вкусно!

— Ну, теперь, когда Ваша ученица, Кристина Леопольдовна, ушла, — хлопнул в ладоши Наумыч, — Вы можете спокойно выпить! Давайте все! За здоровье проштрафившихся!

— Ура! — все встали и подняли бокалы и рюмки

Зимовский одобряюще положил руку мне на плечо. Я тоже взяла свою рюмку, но стоило мне только поднести ее ко рту, как к горлу подступил острый приступ тошноты. Мгновенно поставив рюмку, я, закрыв рот ладонью, чтобы не оскандалиться, побежала в дом. Благо, уборная располагалась недалеко от прихожей…

— Что это с ней? — донесся до меня ехидный голос Наташи.

Я плеснула на лицо холодной водой и, распрямившись, прислушалась к своим ощущениям. Рвотных позывов больше не предвиделось, лишь слегка кружилась голова.

«Неужели это все реакция на запах алкоголя?!» — недоумевала я

— Кристин, ты в порядке? — голос Любимовой слева от меня прервал мои размышления.

— Да, вполне, — откликнулась я, ударом ладони выключая кран и срывая с крючка полотенце. — Просто, видимо, еще не отошла от того случая.

— Угу, — скептически откликнулась Галя, любезно протягивая мне мою сумочку, которую я забыла на спинке стула. — Просто тебя так резко скрутило…

— Скрутит тут, если почти полгода питаться суши и блюдами из «Дэдлайна», — я резким движением забрала у женщины сумочку. — Люся там как-то «Оливье» заказала — прекрасно помнишь, что было.

— Ну да… — Галя подошла ближе и оперлась ладонями о боковой край раковины, наблюдая за тем как я, достав из сумочки пудреницу, поправляю макияж. — Слушай, а что у тебя с Зимовским?

— В смысле? — уточнила я, не отрываясь от своего занятия.

— Ну… — протянула Галя, тоном давая понять, о чем пойдет речь. — Вы же с ним живете не просто как соседи?..

Я выдохнула, стараясь унять поднимающееся в душе раздражение и, резко развернувшись, взяла свою сумочку.

— Вот, — протянула я начальнику отдела моды сторублевую купюру.

— Ты чего? — посмотрела на нее Галина, как на восьмое чудо света.

— Ты выиграла, — раздражение все же промелькнуло в моем голосе: за этот месяц я уже устала быть главным объектом сплетен для нашего «дружного коллектива». — Ты ведь на это ставила? И передай остальным: тотализатор закрыт.

Видя, что Любимова брать деньги не собирается, я бросила купюру на угол раковины и с желанием как можно скорее покинуть общество хозяйки праздника потянулась к ручке двери, как Любимова преградила мне путь и перехватила за руку.

— Кристин, ну ты чего? — произнесла она. — Я же по-дружески…

«Действительно, что это со мной?» — я замерла, давая Любимовой понять, что готова взять себя в руки.

Пожалуй, в нашем серпентарии Галя была единственным адекватным человеком. Умела подстраиваться под любую ситуацию, не имела скелетов в шкафу и никогда первой не отпускала колкостей, в отличие от той же Наташи, и это позволяло мне достаточно хорошо с ней общаться. Ее, пожалуй, даже можно было назвать моей подругой, хоть и не близкой, так что не было ничего удивительного в том, что она беспокоится за меня.

«А может, у нее самой нервы сдали? — вдруг подумалось мне. — Столько проблем свалилось…»

Так получилось, что через некоторое время после нашего с Любимовой знакомства в автокатастрофе разбились ее родители, что само по себе не делало женщину счастливее. Так они еще написали завещание, согласно которому родительскую квартиру та получит только выйдя замуж за еврея. Стоит ли говорить, что Валентин по рождению иудеем не являлся, и простой переход из одной веры в другую проблему бы не решил? Вот и пришлось Гале идти обходным путем: за энную сумму денег заключить брак с первым найденным в брачном агентстве подходящим кандидатом, а на следующий же день развестись. Но кто же знал, что «женихом» окажется бывший одноклассник Гали, еще со школы в нее влюбленный? Естественно, теперь разводиться он не хочет, а потому вместо чисто символической требует сумму весьма серьезную, с шестью нулями, а Любимова с Кривошеиным всеми силами стараются его образумить.

«Хотя, может, у них это уже получилось? Сегодня у Галочки вид не такой уж и убитый…» — но при воспоминании обо всей этой ситуации мне захотелось извиниться.

— Прости, Галь, не сдержалась, — я высвободила свою руку из ее хватки. — Просто не люблю быть объектом сплетен. Да и не понимаю, с чего такой ажиотаж. Мы с Антоном — взрослые люди, да и я не из леса приехала, где верх образования — три класса, а четвертый — коридор.

— Против тебя никто ничего имеет, — заверила та. — Наоборот, все удивляются, чем ты так покорила нашего ловеласа. Значит, это правда?

— Да, — вымученно ответила я. — Ты довольна?

— А вы с ним, ну… — Галя замялась и едва заметно покраснела. — Всегда думаете о безопасности?

— Так, Любимова, я не понимаю, к чему ты клонишь?! — возмутилась я. — Я к вам с Валиком в постель не заглядываю!

— Не, ну мало ли… — отвела взгляд Галя.

— Исключено. Я пью таблетки, — удовлетворила я ее нездоровое любопытство.

— И все? — не унималась она.

«А что, надо еще и костюм химзащиты надевать?!» — подумала я, уже находясь на грани. Во времена Розейрала такой разговор считался бы неуместным даже между близкими подругами, да и здесь верхом приличий не являлся.

— И все.

На этот раз ответной реплики не последовало. Галина, казалось, потеряв ко мне всякий интерес, взяла свою сумочку и стала в ней увлеченно что-то искать. Я, выдохнув с облегчением, стала поправлять пояс, который ослабила во время приступа недомогания, когда она протянула мне какую-то небольшую карточку.

— Вот визитка хорошего врача. Мировая баба. Все делает так, что не просто не больно, а даже немного приятно. И цены приемлемые.

— Спасибо за беспокойство, — улыбнулась я дежурной улыбкой, давая понять, что в чужих советах не нуждаюсь. — Но мы, кажется, задерживаемся… Не будем волновать народ.

Я закончила с приведением себя в порядок, нажала на ручку двери и шагнула за порог.

— Конечно-конечно. А к врачу ты все-таки запишись. А то скоро, глядишь, «от запаха алкоголя» пояс тесноват станет! — она многозначительно на мгновение коснулась моего живота и, воспользовавшись моим замешательством от ее неожиданной наглости, вышла первой.

Больше в тот день приступов не наблюдалось, но с того момента, как вернулась за стол под ехидную фразу Зимовского: «Ну, слава Богу, Кристина, мы уж думали, ты там утопла!» — и на протяжение всего оставшегося времени посиделок, мне казалось, что все только этого и ждали. Особенно это было видно по ехидному лицу Наташи, когда стала обходительно предлагать мне минералку и морс из лесных ягод. Признаться, после нашего с Любимовой разговора в «дамской комнате» я и сама засомневалась, стараясь припомнить все «сумасшедшие» дни, когда могла пропустить прием таблетки или перепутать время. Но сколько ни пыталась, память подсказала мне только один раз, когда я уронила таблетку, но так как это была «пустышка», не придала этому значения.

«Так неужели?»

Все выходные прислушивалась к своим ощущениям, при любой возможности дольше обычного вглядывалась в зеркало, но ничего подозрительного не замечала. Слегка набухла и побаливала грудь, но это было моим обычным состоянием перед чисто женским процессом в организме. К тому же, была уже среда, а новых «фокусов» мой организм не выкидывал. В выходные я чувствовала себя превосходно, да и в начале недели не хуже обычного. Только к концу дня валилась с ног от усталости, а по утрам с трудом, иногда даже с помощью Антона, выцарапывала себя из постели, но это тоже вполне объяснимо: приближается квартальный отчет, и работать приходится в полную силу, иногда задействуя резервы. Неудивительно, что к концу дня меня начинает мутить, и любое не к месту сказанное слово раздражает больше, чем шум перфоратора в шесть утра в воскресный день.

Вот и сейчас, я открыла вкладку с интернет-дневником лишь на несколько минут, потому что от обилия цифр и таблиц уже начинает рябить в глазах. Сегодня в общем зале, где всем скопом ютимся я, Егорова, Калугин, Галя и Валик, на удивление душно: должно быть, снова проблемы с отоплением, и действительно начинает слегка мутить.

«Все-таки я человек из другой эпохи: долгое сидение за монитором мне противопоказано!».

— Надо сказать Наумычу, чтоб ремонтников вызвал, — произнесла я, откидываясь в кресле и повернув голову в сторону Любимовой. — Опять регулятор отопления чудит!

— О чем ты, Кристин? — не отрываясь от созерцания только что подпиленных ногтей, хмыкнула Галя.

— А ты разве не чувствуешь? — удивилась я. — Сегодня даже для меня душно…

— Да ладно? — округлила глаза коллега. — Ты же у нас вроде из Бразилии, а не из Антарктиды. У врача была?

Я хотела было ответить Галине очередной колкостью по этому поводу, но вдруг почувствовала, что тошнота уже сжимает горло так, что мне остается лишь вскочить и бежать в сторону туалета. Благо, и Галя, и Валик сейчас на рабочем месте, а значит, шансы, что данное помещение будет занято, существенно уменьшались.

Уже на выходе столкнулась с Марго.

— Что на этот раз? — спросила она в свойственной ей манере, глядя на мое бледное измученное лицо. — Шаурма из палатки за углом, или в «Цезарь» в «Дэдлайне» опять курицу не первой свежести настрогали?

— Егорова бутербродом поделилась, — отшутилась я, прекрасно зная, что к дочери начальника мы испытываем схожие чувства.

— Шла бы ты домой, Кристина, — сочувственно откликнулась главный редактор, — видок у тебя, прямо скажем, непрезентабельный.

— А работать за меня Вы будете, Маргарита Александровна? — улыбнулась я грустной улыбкой. — Через несколько дней отчет должен быть уже в налоговой, иначе Наумыч голову мне открутит!

— Борис Наумович с инвестором обедают, просили уведомить сотрудников, что сегодня в редакции не появятся! — в шутливой манере сообщила Марго. — Иди, успеешь еще закончить.

— Спасибо, Марго! — искренне поблагодарила я, и хотела направиться к лифту, как она меня перехватила:

— Тебя Андрей искал. Сказал, что срочно.

«И что ему опять от меня понадобилось?» — вздохнула я и, настраиваясь на не слишком приятный разговор, пошла искать Калугу.

Впрочем, «искать» — это громко сказано: он ждал меня на моем рабочем месте с выражением полной паники на лице.

— Что не так? — воскликнула я, глядя на него. — Агентство не получило перевод и не прислало моделей для фотосессии?

— Хуже, — мрачно отозвался Андрей. — Кристин, скажи, ты сегодня с Алисой занимаешься?

— Должна, — ответила я, — но не знаю: я не очень хорошо себя чувствую. Иду к Антону предупредить, что ухожу. К тому же, кажется, он забыл заплатить за интернет.

— Кристиночка, миленькая, выручай! — услышав меня, буквально взмолился Калугин, протягивая две красные купюры. — Приезжай к нам сегодня лично!

— Спасибо, конечно, Андрей, но сдачи у меня нет, — пребывая в небольшой растерянности, я все же взяла деньги. — А что-то произошло?

— Произошло. У Алисы завтра, можно сказать, экзамен по португальскому, — откликнулся мужчина. — Да что там у Алисы — у всей нашей семьи!

Я с непониманием посмотрела на главного художественного редактора.

— Она ведь рассказывала про своего тренера и его десятилетнего сына?

— Ну да. Футболист откуда-то из Параны, самого низшего дивизиона, насколько я поняла, — я слегка поморщилась. — Где его откопали вообще?

— Не знаю, где, — Калугин заметно нервничал, — только его сын… Шику, кажется, напросился к нам в гости. Завтра после тренировки. Один. Без переводчика. С ночевкой.

— И? — я все еще не улавливала связи.

Принимать человека в доме в первый раз, да еще и иностранца, конечно, волнительно, но я не видела в этом катастрофы. В конце концов, мальчик придет к Алисе, а не ко всей ее семье, а я отлично натаскала девочку на стандартные ситуации, так что предложить гостю чашку чая она будет вполне в состоянии.

— Я в синхронисты не нанималась: мгновенно переключаться с одного языка на другой, знаешь ли, не так просто.

— Да причем тут это, Кристина? — Андрей стал как сумасшедший активно жестикулировать. — Ладно Алиса! А мы с мамой вообще «ни бе ни ме, ни кукареку»! Не могла бы ты хотя бы прорепетировать с нами со всеми ситуацию, чтобы завтра мы не ударили в грязь лицом перед мальчиком? Если надо — еще пару тысяч накину, и больше вообще можете не заниматься!

Складывалось такое впечатление, что мужчина готов был упасть передо мной на колени. Вокруг нас уже собрался любопытный народ, в том числе и Антон, очевидно, услышавший излияния Калугина даже из кабинета.

— Я даже у Марго отпросился ради такого случая, — выдвинул Андрей последний аргумент.

Я вздохнула. Возможно, занятие с Алисой и отдых от компьютера пойдет мне на пользу. Хотя бы отвлекусь от бесконечных цифр, развеюсь, станет легче.

— Только одно условие, — хитро улыбнулась я. — Ночевать я у вас не останусь.

— Да не вопрос, Кристина, совсем не вопрос, — Калугин явно приободрился.

Предупредив Антона, что задержусь у Алисы, я направилась к выходу.

По пути к Калугиным мне стало намного легче, и я с уже ясной головой стояла перед дверью их квартиры.

— Ты не откроешь дверь ключом? — удивленно взглянула я на Андрея.

— Не. Я решил, что пусть все будет, как по расписанию, — весело отозвался Калугин. — Звони.

Я откашлялась, готовясь перейти на родной язык, и с видом доброжелательной преподавательницы коснулась пальцем дверного звонка.

Дверь почти сразу открыла мать Калугина, Ирина Михайловна.

— Здравствуйте, сеньорита Кристина! — улыбнулась она

— Бабушка! — не успела я откликнуться, из комнаты выбежала довольная Алиса. — Я же тебе говорила, что сегодня мы все будем говорить только на португальском! — Boa tarde, senhorita Christina! * — обратилась девочка уже ко мне.

— Ой, Алисочка, извини, забыла! — заговорщическим шепотом, точно извиняясь за нарушение правил некой игры, откликнулась женщина и, явно сдерживая смех, с преувеличенной серьезностью повторила за внучкой: — Boa tarde, senhorita Christina! *

— Boa tarde por todos! ** — ответила я, переступая порог и начиная разуваться.

— Е você, papai, entre! * * *

— все таким же радостным тоном пригласила Алиса Калугина.

Андрей, присутствовавший, в отличие от ИриныМихайловны, на наших с Алисой занятиях всего пару раз и не проявляющий никакого интереса к их содержанию, беспомощно посмотрел на меня.

— Проходи, тебе говорят, — шепнула я ему с улыбкой. — «Ученик»!

— А-а-а, ясно, — замешкавшийся было на пороге, Калугин переступил порог.

— Bem-vindo á nossa casa! * * *

— торжественно произнесла моя юная ученица. — Venha para sala! * * *

— Алиса! Как невежливо! — осадил ее Андрей. — Сначала надо показать гостье квартиру, а уж потом сообщать, чем будешь угощать на обед.

«Да, занятие обещает быть не только долгим, но и веселым!» — я все-таки не удержалась от смеха.

— Андрей, твоя дочь как раз и пригласила всех в гостиную. И сало здесь совсем не при чем! — пояснила я.

Время пролетало легко и незаметно. Алиса проявляла к занятию то же рвение, что и в первый раз, а не просто отсиживала его, как каторгу, жалея, что ввязалась во все это, и боясь в этом признаться, ведь мы с Андреем уже обговорили, что занятия будут длиться до начала июня, «а там посмотрим». Девочка активно вела беседу, почти не переспрашивала и не делала больших пауз в ответах, воскрешая и перелистывая в уме русско-португальский разговорник. Были, конечно, ошибки в склонениях глаголов и предлогах, но я давала ей возможность исправиться самой, напоминая, что завтра с ней не будет человека, который сможет указать на ошибку и растолковать, в чем она заключается. Разумеется, я была не в большом восторге от обсуждения футбола и описания видео-игр, но искренне рада осознанно общаться на своем родном языке. Элензинья, с тех пор, как я в совершенстве овладела русским, не утруждала себя португальским языком, переходя на него разве что в шутку, и такое непринужденное занятие с Алисой стало для меня настоящей отдушиной, не говоря уж о том, что хотя бы сегодня не слышала своего опостылевшего уже мне «отчества». Ирина Михайловна тоже с интересом включилась «в игру», чем позволила мне вывести Алису на новый уровень: самой объяснить бабушке то, что уже знает. Хотя успехи женщины были куда скромнее, чем у ее внучки, спросить, на остановку какого маршрута проводить гостя, или занять его, если Алиса на несколько минут вынуждена будет отлучиться, явно сможет.

Единственный, кто не получал совершенно никакого удовольствия от мероприятия, — это Андрей. Первые часа полтора полистав разноцветные конспекты дочери с самым базовым набором слов, пару раз прислушавшись к их звучанию их моих уст, он разве что за голову не схватился. В чем-то я могла его понять: за эти несколько часов ему придется хотя бы ознакомиться с тем, на что мы с его дочерью потратили в совокупности в два раза больше времени, а голова его, наверняка, была занята разворотом грядущего номера. Наверное, поэтому он все больше молчал, и слушая все наши разговоры, всем своим видом выражал полное непонимание и, плохо скрывая раздражение, через полслова срывался на русский. И я, повторюсь, его понимала, а вот десятилетний мальчик из бразильской провинции поймет вряд ли.

— Так, кажется, нам пора сделать перерыв, — после импровизированной игры в «синонимы и антонимы», он хлопнул себя по коленям. — У меня сейчас мозги закипят!

— Папа! — обиженно воскликнула Алиса. — Ты снова заговорил по-русски!

— А я не к Кристине — я к бабушке твоей обращаюсь, — спокойно отозвался он. — Намекаю, что пора бы подавать обед.

— Все нормально, — чтобы как-то поддержать Калугина, я сама перешла на русский. — Давай будем снисходительными к твоему папе? У тебя тоже не все сразу получилось.

— В таком случае, я начинаю накрывать на стол, — Ирина Михайловна тоже вздохнула с облегчением от осознания того, что тоже может перейти на родной язык.

Я кивнула и улыбнулась заметно сникшей девочке.

«Зря, что ли, Калуга мне сразу десять тысяч заплатил?».

— Мы продолжим, когда все сядут за стол. Посмотрим, хорошо ли ты помнишь название приборов и блюд…

Девочка заметно повеселела. Мне же идея о приеме пищи не показалась такой заманчивой.

«Кажется, Калугин в начале нашей встречи что-то сказал про сало. А „сало“ — это, насколько я помню, засоленный свиной жир с небольшим вкраплением мяса. Будет совсем неудивительно, если от бутерброда с таким „деликатесом“ меня вывернет! А этого совсем не хочется».

Однако, хвала Небесам, оно подавалось в качестве закуски и к употреблению было необязательно. Основным блюдом стал суп из капусты и свеклы под странным названием «борщ». Впрочем, и от его вкуса я ожидала не самых приятых ощущений в своем организме, но, как ни странно, ничего такого не последовало, и самым неприятным моментом от обеда был наш с Алисой дикий смех, когда решивший «поухаживать» за мной Калугин, поддавшийся мольбе во взгляде дочери, попытался сделать это на португальском. А как тут не рассмеяться, когда взрослый неглупый мужчина называет тарелку ковриком, и спрашивает, каким кроликом мне удобней будет есть? Причем, если слова «colha» (ложка) и «coelho» (кролик) еще можно с натяжкой назвать созвучными, то как можно перепутать слова «tapete» (ковер) и «prato» (тарелка, блюдо) — я представить просто не могу.

Кроме этого небольшого инцидента, обед прошел благополучно, и Ирина Михайловна, предварительно все так же на португальском поинтересовавшись, предпочитаю я чай или кофе, предложила перейти к десерту. И я искренне была рада, что никто не был против: вопреки ожиданиям, на меня напал зверский аппетит. Заговорщически подмигнув Алисе, которая до последнего сомневалась, я вышла в прихожую и вернулась в комнату с упаковкой небольшого вафельного торта. Никогда не была сторонницей утверждения: «В гости с пустыми руками не ходят» — но, когда Андрей остановился у ближайшего магазина, чтобы пополнить счет мобильного телефона, я вспомнила, что Антон просил купить что-нибудь к ужину, а зайдя в магазин, не смогла удержаться от спонтанной покупки. Пожалуй, это был самый лучший торт, из тех, что я пробовала в современной Москве.

— Да что ты, Кристина, не надо… — засмущался Андрей, когда я поставила упаковку на середину стола. — Ты и так много для нас сделала!

— Андрей, ты меня обижаешь, — шутливо протянула я. — Вы просили позаниматься с Алисой, а сами пригласили на полноценный обед. Должна же я как-то вас отблагодарить?

«А то, когда недели две назад Алиса попросила заехать, то угощала меня овсяным печеньем, об которое можно зубы сломать!».

— Oba! Uma torta!!! * * *

— с горящими глазами воскликнула Алиса.

Я, улыбнувшись, пристально посмотрела на девочку.

— Um bolo? * * *

— подумав, исправилась она.

Мама Калугина уже начала разливать по чашкам в меру крепкий черный чай, а сам Андрей принялся нарезать угощение на тонкие длинные полоски.

— Tá certo* * *

, — потрепала я девочку по волосам, возвращаясь на свое место.

На моем блюдце уже лежала порция торта. Откусив небольшой кусочек, искренне наслаждаясь густым вкусом и ароматом шоколада и молочной начинки, я уже хотела сделать глоток чая, как вдруг меня посетило уже знакомое чувство: ранее съеденное «просилось наружу». Сгорая от стыда перед обитателями квартиры, я, кое-как выдавив из себя: «Извините» — не успев даже понять, на каком языке, метнулась в ванную. Благо, благодаря проведенной Алисой экскурсии, место расположения этого помещения я знала. Но стоило мне включить воду, как острый позыв схлынул, так и не дойдя до логического завершения, уступив свое место чувству общей дурноты.

Несколько раз глубоко вздохнув и умыв лицо, я поняла: настроение продолжать занятие пропало, а о чаепитии и говорить нечего — надо уходить.

— Сеньорита Кристина, с Вами все хорошо? — обеспокоенно спросила Алиса по-русски, когда я вернулась на кухню, чтобы извиниться перед собравшимися. Кажется, девочка и сама догадалась, что наша игра в «заграничного гостя» окончена, и заметно сникла.

Я вновь улыбнулась краешком губ.

— Ничего серьезного. Я просто немного устала, — я обернулась к остальным. — Извините, пожалуйста, я пойду… Спасибо за гостеприимство.

— Да не за что, — растерянно откликнулась Ирина Михайловна, оглядываясь на мою почти полную чашку.

Я, кивнув, вышла в коридор и, достав из сумочки мобильный, двумя нажатиями набрала номер.

— Алло, Антон, — стараясь никак не выдать своего плохого самочувствия, произнесла я. — Ты еще в издательстве?.. Уже собираешься уходить? Отлично! Не мог бы ты забрать меня от Калугиных?.. Нет-нет, ничего не случилось. Просто мы уже закончили… Через двадцать минут будешь? Хорошо, жду.

— Может, подождешь здесь? — услышала я за спиной обеспокоенный голос Калугина, когда сняла с вешалки свой пуховик.

— Да нет, Андрей, я лучше на воздухе, спасибо, — продолжая одеваться, ответила я, хотя от принужденной вежливости уже начинала побаливать голова. — Алисинья, до свидания! В пятницу обязательно расскажешь, как прошла твоя встреча с Франсишску! — крикнула я в сторону кухни и, услышав короткое: «до свидания, сеньорита Кристина! Обязательно!» — вышла за дверь.

Мне предстояло сделать еще один звонок, не предназначавшийся для ушей Калугиных, и Антону о нем знать было тоже совсем не обязательно, так что пустующая скамейка возле подъезда в данной ситуации была лучшим местом для совершения звонка.

Не без труда отыскав на самом дне сумочки карточку из плотного картона, я сжала мобильный в ладони и, резко выдохнув, стала набирать номер, сверяясь с указанными данными.

«Была не была!»

— Алло? Московский центр репродуктологии и планирования семьи? Могу я записаться на прием?

И вот на следующий день я на негнущихся ногах вышла из кабинета врача и едва не сползла по стенке. В руке — бумажка, где черным по белому написано: «Беременность. Маточная. Восемь — десять недель».

От этой информации голова и так шла кругом, так еще и врач, узнав о том, что со столь длительной задержкой и нерегулярным циклом я все еще принимаю противозачаточные, читала мне мораль дольше, чем шел осмотр. Заявила, что мне рано радоваться будущему материнству. Судя по ультразвуковому исследованию, все проходит замечательно, но существует немалая вероятность патологий, так что прежде, чем «радовать будущего отца», мне нужно пройти ряд анализов, и это займет еще пару недель.

«Радовать, как же! — я нашла в себе силы дойти до диванчика и рухнуть на него, поймав обеспокоенный взгляд рядом сидевшей молодой сеньоры. — Так и вижу, как Антон будет „прыгать до потолка от счастья“!».

Да я и сама еще толком не осознала случившегося. Мимолетные романчики молодости, кроме самого первого, вообще не доходили до постели, а когда устроилась в дом Рафаэла, мне вполне хватало Фелиппе, так что я никогда всерьез не задумывалась о детях, считая их или закономерным последствием брака, или результатом глупости потенциальных родителей. Но шли годы, Рафаэл не проявлял ко мне благосклонности, и мысль о продолжении рода сама собой отодвигалась все дальше, до того момента, пока моя матушка чуть ли не приказала мне действовать. Но той ночи так и не случилось, более того, как я узнала от Эл, и не должно было случиться. Так что, перемещаясь в это измерение, я уже смирилась, что умру бездетной. И тут — такой подарок судьбы, отказываться от которого, наверное, глупо. Но нужен ли этот подарок Зимовскому?

Антон никогда не заикался ни о детях, ни о свадьбе, что меня вполне устраивало. Но сейчас вопрос встал ребром.

Я положила ладонь на живот, словно пытаясь почувствовать крошечную жизнь внутри. Мне стало страшно. Я снова чувствовала себя растерянной. В очередной раз представив себе шокированного, рассерженного Зимовского, а я практически была уверена, что именно такая реакция у него и будет, почувствовала, как воздуха начинает не хватать, а ладони покрываются холодным потом.

«Успокойся, Кристина, — приказала я себе. — Что там говорила врач? Две недели. На все анализы и тесты на всевозможные патологии уйдут две недели. А пока я должна решить, как мне рассказать обо всем Антону, и что буду делать, если он покажет мне на дверь».

Поняв, что глупо просто сидеть в больничном коридоре, уткнувшись взглядом в пол, вскинула голову, и взгляд тут же упал на массивные настенные часы, показывающие начало десятого.

«Пресвятая Дева Мария! Я же опаздываю! — я как ужаленная подскочила с места, разом позабыв обо всех своих страданиях и, подхватив вещи, едва только не побежала к выходу. — Вот снимет мне Наумыч голову — проблема сама собой решится! Правда мне уже от этого легче не станет!».

Мысленно ругая московские пробки и не желающие останавливаться попутки, а так же молясь, чтобы мое опоздание не было замечено, я влетела в редакцию со скоростью пули, за что получила недоуменный взгляд Люси в спину. Однако молитвы мои оказались напрасными: так и не добравшись до рабочего места, наткнулась на своего благоверного, смотрящего на меня отнюдь не влюбленными глазами.

— Кристина, где ты ходишь?! — накинулся на меня он прежде, чем я успела поздороваться. — Мало того, что проснулся — тебя нет, так еще и на работу опоздала!

Я нервно сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Возможно, скажи я Антону, что была у врача, он был бы ко мне более благосклонен, но лишние вопросы не прибавят мне самообладания.

— Я была в церкви, — ляпнула я первое, что пришло в голову, не сразу сообразив, что здесь это универсальное оправдание не сработает.

— Где?! — прищурившись, переспросил Зимовский.

— Я ходила на мессу, Антон, — уже спокойней и уверенней произнесла я. — Но не рассчитала время и попала в пробку.

— То есть так, да? — Антон, коротко откашлявшись, повернулся ко мне спиной. — А я и не знал, что ты у нас такая религиозная! Вот только мне можно было об этом сказать?

— Ну… — замялась я, пользуясь отсутствием зрительного контакта. — Я знала, что это покажется тебе странным и даже смешным, вот и не решилась… Антон! — чуть громче позвала я его. — Ну, прости! Да, я не подумала, но пойми: я просто не хотела быть осмеянной.

Зимовский снова хмыкнул и, наконец, обернулся. В его взгляде больше не было недоверия и злости — только привычная уже мне ирония. Казалось, скажи я ему, что была в сауне с молодыми журналистками, это вызвало бы меньше скепсиса.

— Ладно, верующая ты наша, забыли! — на мгновение он обнял меня в знак примирения. — Наумыч уже рвет и мечет. Отчет должен был быть у него на столе час назад. Так что в следующий раз, когда захочешь замолить грехи, делай это после рабочего дня. Я лично сопровожу тебя в храм.

— Увидишь его — скажи, что будет минут через пятнадцать, — я опустилась за компьютер.

Рабочий день продолжался в привычном для «МЖ» ритме: отчет на стол Наумычу, звонки инвесторам, поправки смет, «летучка» перед выпуском номера, мелкие сплетни. Все это хоть как-то отвлекало от мыслей о беременности. И хотя за кружкой чая в обеденный перерыв приходилось держать лицо, это мне было не в новинку. Я практически всю жизнь прожила, играя кого-то другого, так что быть «милой» Кристиной для меня было так же естественно, как дышать.

Все было немного сложнее с Антоном. С ним я была почти самой собой — больше раскрывалась только с моей Единственной, а сегодня приходилось лгать ему по мелочам и изворачиваться, бросая на себя тень его подозрений. И это совсем не радовало.

Как бы то ни было, а этот суматошный день подошел к концу. По пути домой Антон не задавал лишних вопросов, делясь лишь предположениями о продажах грядущего номера. А каким-то шестым чувством поняв, что я не в духе, заказал еду на дом из дорогого ресторана. Я, в любой момент ожидая повторения произошедшего в доме Калугиных, очень осторожно пробовала блюда. Как ни странно, мой организм не запротестовал.

— Ты сегодня какая-то таинственная, молчаливая, — посмотрел на меня Зимовский, закончив трапезу.

— Просто устала, — пожала я плечами.

-Точно? — нахмурился Антон. — Просто у меня такое впечатление, что ты меня сторонишься. Неужели обиделась на утренний взрыв? Каюсь, был слишком резким. Но я думал, мы все выяснили.

— Нет, я совершено не обиделась, — выдавила я из себя улыбку.

— Ну, раз так, может, докажешь мне это? — с соблазняющей улыбкой и огоньком во взгляде, Зимовский встал из-за стола и медленно подошел ко мне.

Наклонившись, он притянул меня к себе и впился в губы страстным поцелуем. Я ответила, чувствуя, как мурашки побежали по телу, но мысль о беременности мгновенно охладила мой пыл. Я неловко отстранилась, прерывая поцелуй.

— Все же обиделась, — вздохнул мужчина.

— Нет, дорогой, — улыбнулась я ему с самым искренним выражением лица. — Просто сейчас не время…

Зимовский нахмурился, обдумывая мою отмазку, потом махнул рукой:

— Так бы и сказала, что у тебя эти дни.

Я замотала головой и уже хотела опровергнуть догадку Антона, но поняла, что придумать что-то более правдоподобное и не разругаться с моим мужчиной еще до того, как он узнает о моем «интересном положении», будет крайне сложно. А сил у меня осталось не так много. Так что я промолчала.

— Ну, раз сегодня мне ничего не светит, — несколько театрально вздохнул Зимовский. — Я пойду в бар. Хороший футбольный матч и несколько кружек «темного» развеет мою печаль.

— Хорошо, — снова улыбнулась я.

Проводив Зимовского и пробравшись на кухне, я почистила зубы и легла в постель. Буквально полчаса назад, когда я заканчивала уборку, мне казалось, я засну прямо там, на кухне. Сейчас же уже минут двадцать тупо смотрела в потолок. Поняв, что заснуть мне не удастся, я включила телевизор, где шел какой-то фильм. Под заламывания рук героини из-за неразделенной любви, я стала проваливаться в сон.

И тут, то ли виновата духота, то ли просто волнения этого дня, но он был чем-то вязким и тягучим. Сновидение облепляло меня, показывая картины каких-то непонятных серых зданий и кристально-белых коридоров, по которым бегали туда-сюда врачи. Я наблюдала за этой кутерьмой с предчувствием чего-то нехорошего.

Тут одна из медсестер всунула мне в руки сверток со словами: «Поздравляю, у вас девочка!». Я в растерянности разворачиваю одеяльце и вскрикиваю от ужаса. На моих руках — нечто. Полностью черное тело, покрытое жесткой короткой шерстью — ее щетинки колют мне руки. Тонкий хвост обматывается вокруг моей руки, а на лбу у ребенка двумя бугорками прорезаются рожки. Ребенок приоткрывает ротик, и там обнаруживается два ровных ряда острых зубов.

Я передергиваюсь от омерзения и хочу выбросить это чудовище, больше всего напоминающее чертенка, но тут встречаюсь с малышкой взглядом. На меня смотрят голубые глаза, разрез которых точно повторяет глаза Зимовского, и от этого взгляд кажется каким-то насмешливым. Я забываю про свою неприязнь и страх, когда чувствую, как детские пальчики с острыми коготками обхватывают мой палец.

— И этот монстр мой ребенок? — услышала я голос Зимовского над собой.

— Антон, я просто не знала, что беременна и принимала противозачаточные, — оправдывалась я перед мужчиной.

— Так и знал, что нельзя в этом вопросе доверять женщинам, — хмыкнул он. — Если ты думала, что увидев тебя с этим, я захочу на тебе жениться, то ты сильно просчиталась, Кристина. Я не хочу видеть ни тебя, ни этого монстра.

— Но, Антон! Она твоя дочь! Посмотри, у нее твои глаза, — пыталась я донести до мужчины то, что сама разглядела несколько секунд назад.

Зимовский лишь презрительно фыркнул и брезгливо отвернулся:

— Я не хочу тебя видеть, Кристина. Ни тебя, ни это уродство, — повторил он ледяным тоном.

Я зажмурилась, прижимая к себе малышку еще теснее. Снова отвергнута, да еще и с ребенком, которому непросто будет выжить в этом мире, на руках. Слезы катились по щекам. Силуэт Антона удалялся все дальше. И тут я почувствовала, что не ощущаю ребенка в своих руках.

Слева от меня возникли две фигуры. Сначала я не поняла, кто это, но ясно видела, что малышка у них.

— Отдайте мне дочь, — потребовала я.

— Нет, Кристина, — я узнала этот голос и передернулась: это была Серена.

— Отдай мою дочь, дикарка! — в моем голосе уже прозвучала угроза.

— Нет, Кристина, — теперь это уже был голос тети Агнесс. — Ты не сможешь вырастить ее, ты проклята. О ней позаботятся Серена и Рафаэл.

С этими словами они начали уходить.

Я попыталась их остановить, догнать, но не могла сделать и шага. Слезы душили, сердце стучало как бешеное, воздуха не хватало.

— Отдайте мне мою дочь! — закричала я из последних сил и почувствовала как куда-то падаю.

Удар о пол не был болезненным. Первые несколько секунд я не понимала ни где я, ни что произошло. Передо мной все еще проплывали сцены кошмара. Я посмотрела на пустующую кровать. Зимовский еще не вернулся. Оно и к лучшему. Выпутываясь из одеяла, в которое завернулась во сне, я с брезгливостью поняла, насколько вспотела. Не мудрено, что мне приснился кошмар! Вставая с пола, я все еще ощущала, как в висках бился пульс. Нужно было пойти освежиться. Дойдя до ванны и умывшись холодной водой: на большее моих сил не хватило — я вернулась в комнату.

— Ну, и какого хрена тебя так колбасит, что я ночью с постели слетела? — недовольный, сонный голос моей Единственной встретил меня.

— Элензинья! — воскликнула я, хватаясь за ее присутствие, как за последнюю соломинку. — Мой ребенок… Мой ребенок — черт!

Когда я вышла из ванной, то думала, что наваждение схлынуло, утекло вместе с водой, но сейчас, вернувшись в темноту спальни, я почувствовала, как фрагменты дурного сна снова проплывают ужасающими картинами где-то на краю сознания.

— Кристин, ты о чем? — Эл неловко села на постель рядом со мной, начиная подбирать с пола скомканное одеяло. — Какой еще ребенок?

— Я беременна, — выдохнула я почти обреченно. — Но врач сказала, что из-за моего образа жизни из этого не выйдет ничего хорошего.

— Чушь! — Эл медленно встала и, громыхая железяками, подошла и коснулась клавиши выключателя.

Я тут же зажмурилась от яркого света.

— Под «ничем хорошим» врачи имеют в виду совсем другое, — фыркнула моя Единственная, возвращаясь на место.

«„Спасибо“, Солнце мое! „Подбодрила!“» — подумала я.

— Я знаю, но… — произнесла я, и стала в красках описывать ей свой сон. Мне жизненно необходимо было выговориться.

Девушка выслушала меня молча, а потом крепко прижала меня к себе и усмехнулась.

— Ты что, «Ребенка Розмари» или «Омена» на ночь пересмотрела? — но, поняв по всему моему виду, что к шуткам я сейчас не расположена, с какой-то трогательной нежностью погладила меня по распущенным спутанным волосам. — Успокойся. Это был всего лишь кошмар. У тебя будет здоровый, счастливый, а главное, любимый малыш.

— Обещаешь? — спросила я, точно девушка имеет над этим какую-то власть.

«А может, и правда имеет?» — невольно подумалось мне.

— Просто знаю, — кивнула она уверенно. — Вот увидишь! Но если сомневаешься… — девушка заговорщически улыбнулась и бережно приложила руку к моему животу. — Заклинаю всеми силами Света и Добра, что есть в Мироздании! Пусть это дитя будет здорово, и Тьма никогда не коснется его!

Я натянуто улыбнулась и медленно убрала ее руку. То, что девушка — ведьма, и может творить вещи, подчас не укладывающиеся в голове, не то, что подвластные научным объяснениям, стало для меня вполне естественным и привычным, но в ее волшебные слова и пасы верилось с трудом. Оставалось лишь надеяться, что моя Единственная действительно провидит для меня счастливое будущее.

— Ты лучше скажи, — видя, что ей все-таки удалось немного развеять мой страх, поинтересовалась она, — сколько уже этому чуду? Недели две-три?

— Восемь или даже десять, — ответила я, и впрямь почувствовав себя намного спокойней.

— Человек уже! — гордо воскликнула Элензинья, словно это она носила под сердцем дитя. — Я где-то читала, что они в этом возрасте уже неделю, как шевелятся. Только маленькие еще — не почувствуешь.

— Еще скажи: «И все понимает!» — усмехнулась я.

Тревога отступила окончательно. Кадры из сна хотя и крутились отчетливыми эпизодами, но уже не пугали, словно все это происходило не со мной.

— Не, понимать он начнет месяца через полтора. Так врачи говорят, — последнюю фразу она явно добавила для пущей значимости. — Но в твоем случае я точно сказать не могу.

И только я хотела спросить, что конкретно она имеет в виду, как раздался скрежет ключа в замочной скважине. Элензинья, пристально посмотрев на меня, еще шире улыбнулась и с первого рывка поднялась на ноги.

— В общем, все будет хорошо! — воскликнула она шепотом. — Как говорит одна моя близкая подруга: «Не бери до головы — бери до задницы» — от себя добавлю: «…и верь в лучшее!» — с этими словами Элензинья исчезла.

Я же погасила свет и притворилась безмятежно спящей.

Две недели прошли в рутинных хлопотах. Благо, когда занимаешь один из ответственных постов в редакции еженедельника, коим недавно стал «Мужской журнал» благодаря инвесторам, на раздумья о ночных кошмарах не хватает ни сил, ни времени. А когда издательство начинает сыпаться не без твоего участия — тем более. Кажется, на нашем островке марксизма-ленинизма в океане капитализма назревает революция. Лазарев решил перекупить журнал, и нетрудно догадаться, кому предложил место главного редактора в реструктурированном глянце. И, как бы мне ни было жаль наш трудовой коллектив, по просьбе Зимовского я медленно сливала весь доход журнала на новые счета, при этом по-прежнему мило улыбаясь при встрече как Егорову и Марго, так и всем остальным. Ничего не подозревающий Егоров тем временем недавно объявил, что «уходит на покой» и скоро назовет преемника. Антон на этой почве стал весьма дерганным и к общению расположен не был, так что два моих визита к врачу остались им незамеченными, несмотря на то, что перед последним у меня от волнения все валилось из рук. Как оказалось, напрасно. Ознакомившись с результатами анализов, врач сообщила, что у моего ребенка — где-то наверху очень сильный покровитель, так как ни одной патологии выявлено не было. Показатели моего организма так же держались в рамках нормы, и единственное, что мне сейчас нужно — это избегать стрессов, принимать витамины и стараться не пропускать плановых обследований.

В общем, все говорило о том, что мой малыш очень хочет жить. Осталось только сообщить об этом его отцу, и убедить, что ребенок — не синоним катастрофы.

С такими мыслями и гордо поднятой головой я после обеденного перерыва вернулась в издательство. Уже издалека было видно, что наш офисный планктон сбился в привычные стайки и что-то активно обсуждает.

— Здрасте, Кристина Леопольдовна! — весело поприветствовала Люся, когда я поравнялась с ее рабочим местом. — Борис Наумыч просил напомнить, что собирает всех в зале заседания ровно в шестнадцать ноль-ноль. Будет объявлен новый директор издательства.

— А, ты знаешь, я помню, — фыркнула я, и пристально вгляделась в ее счастливую улыбку. Такая обычно расцветает на миленьком личике секретарши, когда в офисе появлялась сплетня глобального масштаба. — И с чего это ты такая счастливая? — я улыбнулась ей в ответ.

— А, Вы же еще не знаете! — с ожидаемым энтузиазмом откликнулась секретарша. — Маргарита Александровна замуж выходит!

— Да?! — откликнулась я, испытывая нечто среднее между удивлением и скепсисом. — Она сама тебе об этом объявила?

— Нет, — сразу же стушевалась Люся. — Но Галя слышала, как Андрей говорил об этом с дочерью.

— Ясно, — почему-то подобного ответа я и ждала. — Ну, когда они захотят поделиться этим со всеми, я от души их поздравлю! А пока… Не знаешь, Антон у себя?

— Он ушел еще раньше Вас. Сказал, у него переговоры с рекламщиками — к заседанию вернется.

«Странно, мне он ни о каких рекламщиках не говорил… — сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Нет, это была не ревность, а нечто куда более тягостное. — Надо будет потом ненавязчиво поинтересоваться, где он был на самом деле».

— Если появится раньше, пожалуйста, дай знать, — обратилась я к Люсе, как говорится, «чисто по-человечески».

— Конечно, Кристина Леопольдовна! — с готовностью откликнулась девушка.

— И еще, Люсь, — обернулась я, уже устремившись на свое рабочее место. — Отчества у меня нет.

Оставив «Люсьен» переваривать информацию, я прошествовала мимо.

За компьютером сидела Любимова и с блаженной улыбкой, накручивая на палец прядь волос, отсутствующим взглядом смотрела в экран.

— Что, тоже за Марго радуешься? — полюбопытствовала я, опускаясь на кресло рядом, ногой включая системный блок.

— Нет, за себя, — Любимова подняла на меня глаза и загадочно улыбнулась, выдерживая театральную паузу. — Полчаса назад звонил Липкинд. Сегодня вечером едем в ЗАГС, разводиться! Валик уже побежал за шампанским!

В каких-нибудь женских романах или фильмах для подростков последовал бы незамедлительный счастливый визг и прыжки на одном месте, взявшись за руки, но так как, слава всем Высшим силам, мы находились не в вышеперечисленных произведениях, Галя просто улыбнулась еще шире, а я искренне ее обняла.

— Интересно, на чьей же свадьбе я поймаю букет? — отстраняясь, задала я вопрос вместо пустых поздравлений.

— В смысле?

— Ну, на твоей или Марго, — ответила я. — Вот только не говори, что вы с Валиком намерены ждать больше месяца.

— Ты же вроде как не торопилась замуж, — Любимова пристально на меня посмотрела. — Или… Погоди-погоди… Ты у врача была?

— Галь, — зная предприимчивость подруги, произнесла я, но все же не смогла сдержать улыбки. — Я там в холодильнике с утра эклеры оставила. Угощайся. Только я тебя умоляю, пусть хотя бы Антон узнает это от меня, а не от Люси, возвращаясь с переговоров!

— Да ты что, Кристин! Я — могила!

«Черным мрамором отделанная, — подумала я, уже жалея, что позволила себя так легко расколоть. — Ведь знаю же: доверить тут кому-нибудь тайну — это все равно, что взять мегафон и объявить во всеуслышание!».

Но шло время, а Галя, к моему большому удивлению, не побежала растрезвонивать свежую новость по всей редакции, и продолжала добросовестно выполнять свои трудовые обязанности. Я старалась следовать ее примеру, но мысли о предстоящем разговоре с Антоном не выходили у меня из головы. Время от времени бросая беспокойные взгляды на телефонную трубку в ожидании, что Люся вот-вот просигнализирует по селектору о возвращении Антона, я прокручивала в голове все возможные варианты событий и в итоге уверилась только в одном: свадьба Марго в этом деле мне только на руку, и чем пышнее она будет, тем лучше. С первого дня появления Маргариты в издательстве, Антон во всем старался ее «уделать», так может, и тут сработает? Решит устроить грандиозный праздник по весомому поводу?

Из размышлений меня вывел голос Люси: «Так, народ, без пяти четыре! Подтягиваемся в зал!». Я, допечатав пару символов, сохранила изменения в файле и поднялась с места.

В зале заседаний к моменту моего прихода все уже собрались. Был там и Антон: стоял почти около дверей и то ли кидал напряженные взгляды в сторону старательно скрывающей улыбку сеньориты Ребровой, то ли не менее напряженно следил за расхаживающим из угла в угол сеньором Егоровым.

«Странно… Почему Люся не доложила мне о возвращении Зимовского? Я же просила!».

— Ну что, марксисты-ленинисты? — начал Наумыч, с широкой улыбкой в очередной раз пересекая кабинет. — Я буду безумно краток, потому что рассусоливать нет никакого смысла!

Пока еще директор издательства остановился около окна, стараясь охватить взглядом всех собравшихся.

— Все собрали свое внимание? Очень хорошо! — все так же улыбаясь, он сделал вид, что читает с находящегося у него в руках листа. — Итак, приказ! Директором издательства «Хай-файв» назначается Реброва Маргарита Александровна!

Марго подпрыгнула на месте с радостным визгом, изобразив правой рукой победный жест. Зал тут же наполнился аплодисментами. Стоящий рядом с новым директором Кривошеин со словами поздравлений стал крепко жать ей обе руки. Наташа скептически воздела глаза к небу. Я, примерно догадываясь, что ждет Маргошу в будущем, медленно похлопывала в ладоши. Лицо Антона в этот момент не выражало абсолютно никаких эмоций, лишь что-то в выражении его глаз говорило, что мужчина чего-то выжидает. И вот, на пике ликования, когда виновница торжества бессовестно повисла на шее у Калугина, Зимовский вдруг вскинул руку и провозгласил:

— Минуточку! Минуточку! Я тоже хочу кое-что сказать.

Народ не умолк окончательно, но аплодировать стал тише. Я же замерла, прекрасно зная, что после такого унижения заместитель главного редактора не может сказать ничего, кроме очередной колкости, и имеет все шансы нарваться на скандал. Или того хуже, решил «раскрыть все карты» в самый неподходящий момент.

— Антон, что ты?.. — так же почувствовав подвох, начал было Наумыч.

— Поверьте, Борис Наумыч, это не менее важно, — прервал его Антон, подходя ближе — Итак…

Зимовский выдержал театральную паузу.

— Довожу до сведения общественности, — он обвел взглядом кабинет, и остановил этот взгляд на Марго, — что Маргарита Александровна Реброва — это не тот человек, за которого она себя выдает.

У меня от неожиданности аж подогнулись колени, и пришлось резко схватиться за спинку впереди стоящего стула, чтобы не упасть. И, хотя я знала об этом факте с самого начала и не имела к нему никакого отношения, мне стало не по себе. В первую очередь от того, что я вдруг поняла, в каком моменте сюжета нахожусь, и что за этим последует.

«Надо что-то делать! — пронеслось в разуме. — Не время Зимовскому сейчас прозябать в психушке! Тем более, что из-за меня он, похоже, так и не наладил нужных отношений с Наташей!».

— Антон! — попыталась вразумить его я, но мой голос потонул в скептическом «гудении» коллектива, а ведь здесь собрались не только представители «верхушки айсберга», но и рядовые сотрудники.

— Где-то я это уже слышал, — вычленила я из этого шума реплику Кривошеина.

Зимовский же, дождавшись затишья, как ни в чем не бывало продолжил:

— Маргарита Реброва — на самом деле… — он снова сделал паузу и с вызовом посмотрел на Марго. — Ну что, может, ты сама расскажешь, а?!

Женщина же в ответ взглянула на него, как на умалишенного, умело скрывая свой, должно быть, немалый страх.

Антон зло усмехнулся, и, обогнув ее, оказался в противоположной части кабинета.

— Маргарита Александровна Реброва на самом деле, — произнес он, как командир, отдающий приказ своему войску, — это на самом деле Игорь Семенович Ребров!

Вместо пораженных вздохов, как и следовало ожидать, по залу прокатился смешок, и только я одна, похоже, заметила, как, изменившись в лице, испуганно переглянулись Марго и Калугин.

Понимая, в какую ситуацию поставил себя Зимовский этим заявлением, я, спотыкаясь и натыкаясь на углы стола, пересекла кабинет и, оказавшись рядом с ним, взяла его под руку, сигнализируя, что не стоит продолжать «спектакль» и куда разумнее удалиться.

— Антон, ты что, выпил, что ли? — тем временем поинтересовался Егоров.

— Могу дыхнуть! — раздраженно откликнулся тот, довольно ощутимо заставляя меня отстраниться локтем под ребра. — Еще раз повторяю: это… — он запнулся, подбирая слово, — существо — все, что осталось от Игоря Реброва!

— Он что, «белочку» словил? — откровенно рассмеялась Любимова. Ее примеру тут же последовал Кривошеин.

— Антон… — почти умоляюще прошептала я.

— Антон, ты как себя чувствуешь? — мягко, для себя уже сделав вывод, что разговаривает с сумасшедшим, спросил Наумыч. — Нормально все?

— Борис Наумыч, я Вам сейчас продемонстрирую человека, — он почти вплотную приблизился к стоящей рядом с Егоровым Марго и многозначительно кивнул ей, — который лучше меня все расскажет.

— Хватит, Антон! — уже в голос воскликнула я.

Тот резко развернулся и расплылся в широкой улыбке.

— Спокойно, Кристиночка, все под контролем, — протянул он, не меняя ироничного тона, и из его глаз разве что молнии не летели. Если бы я не была уверена в истинности слов по поводу Марго, то подумала бы, он и вправду сошел с ума.

Но Антон уже снова обернулся к, кажется, начинающему опасаться Егорову.

— Пойдемте, Борис Наумыч, — говорил он, и, поняв, что мужчина не собирается следовать его словам, повторил чуть более настойчиво и нервно. — Пойдемте! Пойдемте-пойдемте! — и начал пятиться к дверям, развернувшись лишь на пороге, и молниеносно выскочив в коридор. Следом за ним быстрым шагом удалилась Марго. Поняв, что дело принимает нешуточный оборот, бросив на ходу: «Всем оставаться на своих местах» — оставил собравшихся в недоумении и Наумыч.

Я же не решилась остаться среди недоумевающих перешептывающихся сотрудников и оставить возлюбленного на произвол судьбы. Выждав не больше десяти секунд, я тоже выскочила за дверь и, нагнав мужчин, остановилась за их спинами. Ни Антон, ни Борис Наумович в компании Марго и Калугина, который покинул кабинет следом за мной, меня не заметили, обозревая кабинет Антона, в котором никого не было.

— Э, а ты где, аллё?! — с совершенно растерянным видом Зимовский готов был обыскать каждый угол помещения.

— Антон, ты кого ищешь? — все меньше понимал Егоров.

— Да тут… Тут была ведьма! — с совершенно потерянным выражением лица развел руками Зимовский.

— Какая еще ведьма?! — возмутился бывший директор.

— Так, кто открывал дверь? — вместо ответа задал вопрос Антон, постепенно срываясь на крик. — Я спрашиваю: кто открывал дверь?! — и когда услышал реплику Марго о том, что доступ к ключу имеет только он один, и впрямь начал метаться по кабинету, осматривая окно, все шкафы и даже ящики, в которых ведьма поместиться никак не могла.

Я понимала, что присутствую при ключевом для измерения событии, но все же сердце сжалось от волнения и страха. Я хотела было остановить метания Зимовского, и уже метнулась за порог, но меня бережно отстранил и удержал Калугин.

— Антон, будь разумней! — только и вырвалось у меня.

Но тот снова меня не услышал, грубо схватив за руку Марго и склоняясь к самому ее лицу.

— Слушай, «родной», может, сам расскажешь людям правду? — рявкнул он.

— Какую правду? — резко откликнулась Марго, по-прежнему делая вид, что не понимает.

— Смотрите, даже не краснеет! — нервически усмехнулся Антон.- Кто к ведьме ходил?! Ты или я?!

— Какой ведьме? — усмехнулась главная виновница скандала, оглядывая Зимовского с ног до головы в поисках хотя бы намека на адекватность.

— Слышь, ты, тварь, — уже с неподдельной угрозой в голосе сквозь зубы процедил Зимовский, я сейчас твою рожу по столу размажу! Понял?!

И, вцепившись мертвой хваткой в согнутую в локте руку Маргариты Александровны, резко притянул женщину к себе с твердым намерением всерьез ударить ее лицом об стол.

Тут нервы мои не выдержали — я коротко взвизгнула, искренне надеясь, что из демонстрирующего эти кадры ролика, который довелось увидеть еще на Дне рождения Элензиньи не были умышленно удалены особо кровавые моменты. Калугин же, деликатно отвернувшись, почесал нос и положил руку мне на плечо. Хотел ли он меня этим успокоить или просто не дать мне броситься на защиту Зимовского, я так и не поняла. В следующую секунду, ловко вывернувшись, с коротким: «Рискни!» — новоиспеченный директор издательства уже собиралась дать сдачи. И дала бы, если бы Наумыч вовремя не встал между ними.

— Так! Тихо! Прекратить! — Наумыч, подобно боевому петуху, выпятил грудь вперед и стал оттеснять Антона к окну. — Ты что себе позволяешь, а?!!

— Да, Борис Наумович, — от крика Антона уже звенело в ушах. — Десять минут назад эта женщина была здесь!

— Какая женщина?! — Егоров не выдержал и тоже перешел на крик.

— Которая должна была подтвердить! — лицо Антона исказила гримаса ярости, перемешанной с бессилием.

— Что подтвердить?! — Наумыч затряс головой, становясь в этот момент похожим на взбешенного индюка.

— Что Игорь Ребров — это она!!! — поверх плеча Егорова указывая на Марго дрожащей рукой, Антон сорвался на визг. Мне даже на миг показалось, что от напряжения у него на глаза навернулись слезы.

Марго была явно обескуражена. Ей все сложнее было сохранять лицо — я готова была поклясться, что продлись эта сцена еще несколько секунд, она бы первая кинулась на своего бывшего заместителя с кулаками или выдала бы себя. Но Наумыч со словами о том, что хочет поговорить обо всем в своем кабинете, буквально вытолкнул Зимовского в спину за дверь, следуя за ним, как конвоир.

Но атмосфера от этого спокойней не стала. Наоборот, она накалилась до такого предела, что в воздухе, кажется, повисла белесая дымка. От напряжения ноги почти не держали, а руки дрожали мелкой дрожью. Видя, что Маргарита Александровна горит желанием отомстить Антону за то, что выставил ее на посмешище, Калугин, приобняв обеими руками за плечи, повел ее в наш закуток.

Я же, изо всех сил стараясь справиться с собой, кинулась вдогонку Егорову и Антону.

«А ведь день начинался почти безоблачно!» — подумала я. Зимовского надо было спасать, и хотя я сильно сомневалась в успехе, попробовать стоило. Я просто не могла позволить заточить моего любимого в психлечебницу, будь это хоть сто раз «канон» и тысячу — предначертано.

Но, когда я оказалась возле кабинета Бориса Наумовича, то успела увидеть, как за хозяином кабинета закрылась дверь с той стороны. И сколько я не пыталась нажимать на ручку и ломиться в дверь — все было бесполезно. Очевидно, Наумыч предусмотрительно запер ее на ключ, и все, что мне оставалось — со слезами бессилия на глазах изредка пинать ее ногой, вслушиваясь, как в кабинете Антон горячо, на повышенных тонах, иногда с нотками истерики в голосе пересказывает Егорову все, что и каким образом ему удалось узнать о Марго. Со стороны речь Зимовского действительно напоминала бред сумасшедшего, и не знай я, что эта колдунья Милана вместе со своей покойной бабкой, (теткой, или кем она там ей приходилась?), превратившей Гошу в Марго, существовали на самом деле, и первая просто сбежала, воспользовавшись отмычкой, я бы первая побежала вызывать неотложку!

Почему же я с такими знаниями не встала на сторону Антона? Струсила. Побоялась, что и меня упекут вместе с ним, а с моей насквозь фальшивой для этого мира биографией выбраться мне из подобного места будет почти невозможно. Боюсь, даже Элензинья не в силах была бы мне помочь.

Впрочем, у меня еще оставался призрачный, но все-таки шанс исправить ситуацию. Выровняв, наконец, сбившееся дыхание, я замерла, выжидая момент. Спустя совсем немного времени разговор, больше напоминающий перебранку, был прерван телефонным звонком, и голос Люси, слегка искаженный микрофоном, сообщил, что с Антоном срочно хотят переговорить по телефону рекламщики. Еще через мгновение Антон, почему-то спиной, вышел из кабинета, едва не сбив меня с ног и даже не заметив. Пока дверь за ним до конца не закрылась, я успела прошмыгнуть внутрь. Егоров уже тянулся к трубке для известного звонка.

— Борис Наумыч, не надо никуда звонить, — чуть запыхавшись, заявила я.

— Кристина Леопольдовна? — удивленно посмотрел на меня бывший директор, на какое-то время забыв о трубке в руке. — Кто Вам дал право врываться в мой кабинет?!

— Простите. Я хотела убедиться, что дело не зайдет далеко, и услышала Ваш разговор.

— А я думал, Андрей так рвется набить этому сумасшедшему морду! — со злостью выплюнул Егоров. Таким взбешенным я видела его разве что в сериале.

— Борис Наумович, я понимаю, прозвучит нелепо, но все вот это вот было просто глупой шуткой, — выпалила я, пропустив мимо ушей его колкость. — Иносказание.

— Что-что-что? Я не расслышал, — Наумыч обогнул стол и приблизился ко мне почти вплотную. — Как Вы сказали? Иносказание? Шутка, значит?..

Я сдавленно кивнула. Несмотря на кажущийся.беззаботным тон, казалось, Егоров готов порвать меня на кусочки и в таком виде отправить следом за Антоном, чтоб неповадно было.

— Антон хотел сказать, что Марго так похожа на своего кузена, и так органично влилась в коллектив, что кажется, она и есть Гоша.

— Не, ну да. Да, логично, — с иронией произнес мужчина, заложив руки за спину, принимаясь раскачиваться с пятки на носок, отчего вторая часть его фразы заставила меня вздрогнуть и отшатнуться. — Тогда как объяснить этот «спектакль одного актера», а?!! — заорал он, гневно брызжа слюной. — Да он на Марго с кулаками полез! А что мне здесь говорил — ни в сказке сказать — ни пером описать!

— Борис Наумыч…- испуганно пролепетала я, опасаясь, как бы он не схватил прямо здесь второй инфаркт.

Он же, выдохнув, достал из кармана пару белых крупных таблеток и, не запивая, проглотил. Это дало мне пару секунд, чтобы перевести дух и придумать достойное оправдание.

— Да, согласна, Антона немного занесло… — начала было я, на ходу продумывая продолжение фразы, но возможности продолжить он мне не дал.

— «Немного занесло»?! Теперь это так называется, да? Вы что, меня не на пенсию, а в могилу проводить хотите?! — вернувшись на место, Наумыч грузно опустился в кресло и схватился за телефон. — Все! Хватит! Я звоню!

— Борис Наумыч! — даже не помня как, я в секунду пересекла кабинет и вырвала трубку у него из рук, огромным усилием воли сдерживаясь, чтобы не расколотить устройство. — Послушайте Вы меня! Антон не сошел с ума! Он… Он просто выпил!

«Да, когда-то я уже произносила это в другом месте и другим людям, — поймала я себя на мысли. — Вот только сейчас в мои слова верилось еще меньше…».

— Кристина Леопольдовна, не морочьте мне голову! По-вашему, я никогда Зимовского пьяным не видел? — раздражение в голосе Егорова сменилось безразличием, таким, с каким, обычно, отгоняют назойливую муху. — Он даже когда в хлам напивается, такой ереси не несет!

— Мы успели обменяться с Антоном парой фраз перед собранием, — с каждым новым словом ко мне возвращалось самообладание. — Он прождал нужных людей несколько часов, но никто не то, что не появился — даже не уведомил о срыве встречи! Можно понять, что Антон был зол и расстроен. Зато встретил своего бывшего сокурсника, и тот настойчиво предложил попробовать напиток, который купил во время путешествия по Мексике у местных индейцев. Кто ж знал, что это пойло на основе абсента с добавлением еще какой-то шаманской дурь-травы?!

— А Зимовский, значит, не понимал, что за дрянь глотает, так, что ли? — Наумыч все еще сомневался в моих словах, но и уверенность в сумасшествии Антона в нем тоже пошатнулась.

— Насколько я поняла, о содержании напитка ему сообщили только после осушения стакана, — я пожала плечами. — Я же сказала, мы успели перекинуться только парой фраз. После Люся созвала всех в зал совещаний. И, поверьте, я сама удивилась, когда Антон стал отклоняться от сценария и вместо того, чтобы в конце поздравить Марго с повышением, начал рассказывать про ведьму. И только в коридоре вспомнила про напиток.

— А может, дело все-таки не в нем? — гнул свою линию Егоров. — Кристина Леопольдовна, Вы поймите, я не имею ничего против Антона — просто хочу, чтобы ему оказали своевременную квалифицированную помощь!

— Да я лично сталкивалась с этим напитком, — выпалила я, — он действительно очень распространен в индейских племенах Латинской Америки. Шаманы тех мест используют его для ритуалов. Пьется легко, как вода, почти не вызывает похмелья, зато приводит к состоянию измененного сознания, вплоть до галлюцинаций. Вот, видимо, Антона и «накрыло».

— Тем более! — воскликнул Борис Наумович, но тут же смягчился. — Так, может, Антона все-таки — того? Не в больницу, так хотя бы в вытрезвитель? Полежит денек — оклемается — тогда и разберемся.

— Борис Наумович, прошу Вас… Действие вещества — краткосрочное. Уверена, к завтрашнему дню Антону и самому станет стыдно за то, что он сегодня вытворил — вот увидите! Один мой знакомый, еще в Бразилии, тоже налакался этого пойла до потери сознания — на утро уже ходил, как ни в чем не бывало.

— Сеньорита Кристина… — огромным усилием воли я приказала себе не вздрагивать. Начальник впервые не «прилепил» к моему имени отчество, а это значило, что он впервые серьезен со мной как никогда. Мысли в голове судорожно забегали. Набрав в грудь побольше воздуха, я выпалила:

— Борис Наумович, мы с Антоном знакомы уже полгода, из них полтора месяца — живем в одной квартире. Он мне глубоко небезразличен. Неужели Вы думаете, что если бы я не была уверена в его психическом здоровье, я бы чинила Вам сейчас препятствия?

— И то верно, — задумался Егоров. — Но я прямо даже не знаю. А если он в следующий раз нашу Маргариту Александровну у дома подкараулит и горло ей перерезать захочет? Шизофрения она, знаете, — мужчина покрутил рукой на уровне виска, точно вкручивал лампочку. — Прогрессирует!

— Если я замечу что-то неладное в поведении Антона, я сама приму надлежащие меры, — покачала я головой с самым что ни на есть обеспокоенным выражением лица. — Тут и так балаган поднялся из-за всей этой истории. Представляете, что будет, если в издательство еще и санитары заявятся? А если об этом станет известно конкурентам или, того хуже, испанским инвесторам, самому Гальяно? Это же какой удар по репутации? Век не отмоемся!

Егоров повертел головой из стороны в сторону, разминая шею, и шумно выдохнул. Каким бы «добрым дяденькой» он ни казался, а деньги любил, как и все, и репутаций своего драгоценного издания дорожил.

— Ну, хорошо, — Наумыч сделал вид, что занялся разбором находящейся на столе документации, хаотично перебирая какие-то листы, — но если завтра я замечу в поведении Зимовского что-то неладное, или кто-то из сотрудников на него пожалуется, я…

— Да-да, Борис Наумович, я все поняла! — у меня, наконец, отлегло от сердца. — Спасибо Вам огромное!

— А раз поняли — идите, работайте. До конца рабочего дня еще целый час, — пропустил он мою благодарность мимо ушей.

— Спасибо, — еще раз произнесла я, направляясь к двери. — С Вашего позволения!

— Я сказал: вперед на баррикады. Пока я не передумал, — фыркнул он вместо дежурной вежливости.

Я выскользнула из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, но направилась не на свое рабочее место, а прямиком к Антону. Тот как раз закончил чуть менее эмоциональный, чем наш с Наумычем, разговор с рекламщиками, и с отвращением воткнул трубку в базу.

— Ну, и что это было? — поинтересовалась я, подперев спиной закрытую за собою дверь.

Антон вскинул голову и посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни.

— Да Щегольков этот совсем офигел! — выпалил он вдруг. — Рекламу требует на весь разворот, а денег обещает — канарейка больше нарыдает! Ну, не гад, а?

— Я не о том. На оглашении что было? И потом, у Наумыча?

— Ты сама все слышала, — буркнул Антон. Видимо, разговор с Наумычем и на него произвел неизгладимое впечатление. Распространяться Зимовский явно желанием не горел. — Эта курица — и есть Гоша! Гоша! Или и ты мне не веришь?

— Я? Я верю, — ответила я, абсолютно искренне. — Но ты должен был быть хитрее. Такие факты просто так не выкладывают. Ими умело пользуются.

— Как пить дать, это она ведьму выпустила, — словно не услышав меня, задумчиво произнес он, — или он. Я теперь даже не знаю…

— Может, и она, — согласилась я, заходя Антону за спину и кладя свои ладони на его плечи. — У охраны внизу всегда есть дубликаты всех ключей…

— Охрана. Точно! — хлопнул себя по лбу Зимовский. — Вот сука!

— Антон, успокойся, — мурлыкнула я ему на ухо, разминая его напряженные мышцы. — Я и так еле уговорила Егорова не вызывать психиатрическую помощь! А то бы тебя уже увели крепкие дяденьки в белых халатах в местечко с мягкими стенами. Не усугубляй, ладно?

— А что мне прикажешь делать? — дернулся он. — Тварь, знала ведь, что без доказательств мне желтый билет и — адью! — Зимовский нервно усмехнулся себе под нос.

— Слушай, Антон, — легким движением я заставила возлюбленного вновь откинуться на спинку кресла, — а поехали домой? Я пожарю картошку. Тебе же в прошлый раз понравилось?

— Угу, — без энтузиазма отозвался он.

— Ты выступишь по коньяку — я составлю тебе компанию с чашечкой чая, — продолжала нежно уговаривать я. — Можем даже такси взять, чтобы тебе в таком нервном состоянии за руль не садиться. А машину твою завтра Коля пригонит.

— Угу, пригонит он. В прошлый раз парковался — крыло помял — я влетел на штуку баксов, — Антон, вырываясь из моих объятий резко поднялся на ноги и двинулся к выходу. — Но ты права: покинуть на сегодня это заведение мне не помешает. Пошли.

Я улыбнулась и пошла вслед за Зимовским.

До дома ехали молча. Ужин также прошел в гробовом молчании. Антон сидел, опустив глаза в тарелку, лишь иногда сосредоточенно сопел, накалывая на вилку очередной ломтик картофеля. Когда же Зимовский все же удосуживался поднять голову, то смотрел не на меня, а словно насквозь. От такой атмосферы мне самой кусок в горло не лез. Несколько раз я пыталась отвлечь его от тягостных мыслей, как-то расшевелить, привести в чувство, но как только я делала попытку раскрыть рот, он одаривал меня таким взглядом, что я заглатывала вертевшуюся на языке реплику вместе с очередным ломтиком с таким старанием приготовленного картофеля.

Но хуже всего было то, что даже по окончании трапезы, когда за просмотром очередного фильма, я уютно устроилась рядом с ним на диване, положив голову ему на колени, он все так же не проронил ни слова. Просто сидел, откинувшись на спинку дивана и, покручивая в пальцах бокал с единственным глотком виски, закинул руку за голову и смотрел в потолок.

— Антон, ну что не так? — не выдержала я больше гнетущей атмосферы. — Фильм не нравится? Можем поменять диск. Или посмотреть, что там «по антенне». Сегодня вроде по спутниковому матч Испания-Бразилия транслируют…

— Делай, что хочешь! — безразлично откликнулся он, опустошая, наконец, стакан.

— Антон… — я приподнялась на локте и пристально посмотрела на него. — Антон, ну прости меня, пожалуйста. Я не должна была врываться в твой кабинет с претензиями. Просто я волновалась за тебя…

— Да причем тут ты, Кристина? — он тяжело и раздосадовано вздохнул, устраиваясь поудобней, и после нескольких секунд молчания добавил. — Вот был у меня единственный друг, и тот стал бабой! — окончание фразы Антон, скорее, выплюнул, чем произнес.

Я устроилась поудобней, давая понять, что слушаю, но промолчала. А что тут скажешь? Простое: «Бывает» — тут явно не к месту, да и тема не из приятных, но я понимала, что стоит дать Антону выговориться.

— И ведь нет, чтоб сразу мне, другу своему, все рассказать! Привел бы меня к той бабке, или кто там с ним эту «абракадабру» сотворил, все свои «заслуги» перечислил — я бы после пары стаканов вискаря поверил. Так нет! Еще и исподтишка гадить начал!

— А мне говорили, именно с приходом Марго продажи выросли вдвое, — мягко сказала я. — Ты всегда говорил, Игорь — профессионал, так какая разница, в каком теле сейчас обитают его мозги?

— Угу, — скептически отозвался Зимовский, — только от прежнего Гоши там, по-моему, в первый день уже ничего не осталось! Когда это… «чудо»… в редакции только появилось, решили мы ей «теплый прием с посвящением» устроить, как всем новеньким…

На этих словах Антон осекся и ласково, со снисходительной ухмылкой, посмотрел на меня, предугадав мой вопрос:

— С тобой мы это проворачивать не решились: иностранка, все-таки. А с ней, такой самоуверенной, сам Бог велел. В общем, заперли ее, а сортире и включили противопожарку. Любимова, кстати, сама вызвалась у этой курицы предварительно блузку свистнуть.

Я, хотя и понимала, что описанный поступок был довольно гадким, не удержалась от смешка, вспомнив, как видела этот момент на экране.

— Невинная шутка, ну, — Зимовский усмехнулся. — Так этот мутант недоделанный не поскупился шлюху мне заказать. Та со словами, мол, удивить хочет, заставила раздеться, к кровати привязала и вместо того, чтобы исполнять, так сказать, свой профессиональный долг, стала меня фоткать. Так весь коллектив удивился, когда на следующий день фотографиями моего возмущенного лица, и не только его, были завешаны все стены в моем кабинете!

— Ну… Хороший ответ на хорошую шутку, — улыбнулась я, стараясь снизить накал страстей. — Разве это не в стиле Реброва?

— Да? А организация липового собеседования, якобы, на должность главного редактора в журнале международного уровня, в сравнении с которым наш «МЖ» так — глянцевая туалетная бумага? Я тогда с такой помпой уволился, что потом еле Наумыча уговорил взять меня обратно? А счет на имя Игоря Реброва? Там же в пять раз больше было! Так нет, эта сука договорилась с каким-то хакером — вскрыли мой комп — всей редакции дорогущие подарки напокупали от моего имени! А потом и до личного счета добрались! Сто коробок пиццы и три свадебных букета! И ведь пока я огромные плакаты с извинениями не вывесил — она не остановилась!

— Неужели все это за холодный душ?! — я сделала вид, что не только возмущена, но и удивлена поступком сеньориты Ребровой.

— Не, ну перед «собеседованием» была у нас в издательстве перестановка. Я Маргарите Александровне пару статеек завернул. Кстати, правда редкостный мусор, — беззаботно поморщился Антон, и я бы ему даже поверила, если бы не знала, что выброшенная им в мусор, а после бережно склеенная Калугиным, статья тогда стала гвоздем номера. — А с грабежом — это я на них с Сомовой ОМОН натравил!

На последней фразе Антон осознал, что сказал что-то не то, и поспешил реабилитироваться в моих глазах.

— Но я-то думал, они Гошу похитили и держат в загородном доме! Правду-то мне сказать никто не удосужился! А знаешь, что самое обидное?! Мало того, что он сам обабился, так еще и журнал обабить хочет! В одном номере, еще до тебя, центральная статья была о… Внимание! — произнес он голосом конферансье, объявляющего номер под куполом цирка. — Этих самых ваших днях! Мужской журнал вышел с размышлением о прокладках на трех страницах в качестве «гвоздя программы»!

— Я видела статистику. Весь тираж за два дня разлетелся, — ляпнула я. — И вообще, я тоже женщина.

— Ты — женщина, — не стал спорить Антон. — А Марго — баба. Тупая, амбициозная баба! Теперь еще и это! Шизофреником меня выставила — думает, ей это с рук сойдет! Да я эту Марго повешу за то, что у нее за ненадобностью отвалилось!

— Антон, ну успокойся. Так и вправду недолго с ума сойти, — проворковала я. — Скоро Лазарев завладеет контрольным пакетом акций. Ты станешь главным редактором. Сколотишь свой коллектив. Несогласных — на улицу. И вернешь публике старый-добрый «Мужской журнал» где, как ты выразился, «бабы», будут только в качестве моделей на разворотах.

— Только бы эта шизанутая что-нибудь напоследок не вытворила! — выплюнул Антон. — Как подумаю, что эта была когда-то Игорем — аж противно!

— Так хватит тогда о ней, — мурлыкнула я с театральной обидой. — Ты все эти дни так занят мыслями о Марго, что даже не спросил, куда я ходила на этой неделе с утра пораньше. И почему так задержалась на обеде…

— М? — Зимовский, очевидно, только сейчас осознав свою вину передо мной, чуть склонился и стал легонько гладить меня по волосам. Но даже сейчас я не была уверена, что он слушает меня, а не витает в облаках, обдумывая очередной план мести Маргоше. И был только один способ это проверить.

— А я, между тем, была у врача, — набралась я смелости. — Он сказал, у нас будет маленький…

— «Маленький» что? — не понял Зимовский.

Это был явный знак, чтобы повременить со столь важным известием, и что-то в моем подсознании навязчиво требовало обратить на это внимание, но я четко осознавала: дальше может быть только хуже. Антон может подумать, что я нарочно тянула время, чтобы поставить перед фактом и не дать права выбора. Я и так слишком долго молчала.

— Не «что», а «кто», — я все еще пыталась шутить, — маленький ребенок. Я беременна, Антон, — добавила я уже со всей серьезностью, с нотками вины в голосе.

— Блин, Кристина!!! — Зимовский вскочил так стремительно, что я осознала это только когда моя щека коснулась шершавой поверхности дивана. — Когда мы договаривались, ты сказала, что сама будешь думать о безопасности, потому что, видите ли, где-то там чешется и что-то не нравится!

— Антон… — я действительно на миг почувствовала себя виноватой. — Я и думала. Всегда действовала по инструкции. Но, как объяснила мне врач, ни один вид «защиты» не даст стопроцентной гарантии… К тому же, большие дозы алкоголя снижают эффективность. А ты ведь помнишь новогодний корпоратив.

— Ну, замечательно! — Антон нервически хихикнул, звучно хлопнув себя руками по бедрам. — Так и знал, что нельзя в этом деле доверять бабам!

— Женщинам, — поправила я, сжавшись под его надменным осуждающим взглядом.

Стало обидно и неловко одновременно. За каких-то несколько минут меня понизили от достойного внимания представителя рода человеческого до двуногого безмозглого существа. Безусловно, в том, что случилось, есть и моя вина: надо было быть осмотрительней в щепетильных вопросах, — но ведь и Зимовский знал, что делает, а теперь смотрит на меня так, словно совсем тут не при чем. Я не знала даже, заплакать мне или залепить этому самонадеянному субъекту звонкую пощечину.

— Сути дела это не меняет, — фыркнул Антон. — Ты сама-то этого ребенка хочешь?!

— А ты? — я с трудом сглотнула вставший в горле ком.

— А мое дело не рожать, — фыркнул Зимовский, нависая надо мной так, что непонятно было, хочет он меня успокоить или задушить. — Продолжение знаешь?!

Я мелко закивала.

Антон шумно выдохнул, распрямляясь, и отошел к окну. Я продолжала нервно комкать полы юбки, не давая волю слезам. Плакать в присутствии мужчины я могла лишь в случае, если это часть выверенного спектакля, намеренная провокация жалости. Сейчас же просто сдавали нервы — слезы только подчеркнут мою неуверенность.

— Нет, ты не подумай, я не снимаю с себя ответственности. Сам виноват — повелся, — спустя несколько секунд молчания произнес Зимовский, но радоваться было рано, и его следующие слова только подтвердили это. — Если надо, я и денег могу дать.

Его слова прозвучали приговором.

«А ты чего ждала, Кристина? Букетов и радостного кружения по комнате?».

Воображение тут же нарисовало картину, как я вскакиваю, наскоро накидываю куртку и выбегаю из квартиры, громко хлопнув дверью, не забыв при этом бросить ключи Зимовскому в лицо. Но я понимала: это всего лишь мгновенный порыв эмоций. Пройдет час, другой — слезы высохнут, обида уляжется, и даже если удастся заночевать в гостинице или напроситься к Любимовой или Марго, все равно придется возвращаться с видом побитой собаки. Так я только еще больше упаду в глазах Антона. А строить из себя гордую и непоколебимую даму я за всю жизнь устала. Хватит с меня!

Давая Антону понять, что истерики он от меня не дождется, неспешно встала с дивана и, сняв с зарядки ноутбук, направилась вместе с этим чудом техники на кухню. Чашка горячего ромашкового чая и пара излюбленных серий «Доктора Хауса» помогут привести мысли в порядок. Недаром я не стала выжидать более удобного случая. И, по последним данным, на право выбора у нас около недели.

«И я до сих пор не была уверена, что я уговорю Антона, а не он — меня».

Время тянулось медленно. На экране ноутбука сменялась сцена за сценой. Большая белая кружка с нелепой улыбающейся мордой оленя в зеленом колпаке уже не обжигала, а лишь приятно согревала руки и почти опустела. От печенья в пластиковой ажурной корзинке остались только обломки и крошки. Во мне только что исчезло пятое по счету. В окно стучал то ли дождь, то ли ветер. Слышались почти полностью приглушенные, но различимые голоса соседей, на повышенных тонах вещающих о загубленных цветах. А кроме этого — в квартире гробовая тишина.

«Ну и сволочь же ты, Зимовский! — сделав последний глоток чая, я принялась покручивать кружку в пальцах, даже не пытаясь больше вникнуть в происходящее на экране — Допил бутылку виски и заснул?! Ну-ну!» — проверять свою теорию не хотелось.

Я широко зевнула, прикрывая рот ладонью, и метнула взгляд в сторону часов. Сильно за полночь. Неудивительно, что так клонит в сон. Резким движением захлопнув крышку ноутбука, я уже хотела направиться в постель, как в темном коридоре послышались шаркающие шаги, и несколько секунд спустя, щурясь от света, на пороге появился хозяин квартиры.

— Ты чего спать не идешь? — явно подавляя смачный зевок, спросил он, почесывая затылок.

Я молча широким жестом отставила от себя кружку, делая вид, что закончила трапезу секунду назад.

Зимовский прошел в кухню, сел на стул рядом и с грустью посмотрел на остатки былого великолепия в корзине с печеньем.

— Прости, Кристин, честно тебе скажу, — прервал он молчание. — Я как думал? Поживем еще годик полтора, притремся. С родителями тебя познакомлю. Там — свадьба, путешествие — все дела, а там уж и детей в виду иметь.

— А спал со мной со второй недели, — буркнула я.

— Во-первых, с третьей, — поправил Зимовский. — А во-вторых, напомнить, как дело было?

— У меня еще все в порядке с памятью.

— Не начинай, — выдохнул Антон. — Я просто не хочу, чтоб ты мне потом всю оставшуюся жизнь припоминала, что я заставил тебя родить ребенка, который тебе нафиг не сдался.

— И поэтому предлагаешь просто от него избавиться? — хмыкнула я.

— Я сказал то, что сказал, — спокойно продолжил Антон. — Отцом я себя пока не вижу. Даже не представляю. Все эти совместные походы к врачам, конвертики-пинетки… «А куда мы поставим кроватку?», «А какую купим коляску?» — нет уж, увольте.

— Я поняла, — ответила я, даже не взглянув на него. Рафаэл, узнав о моем «положении», тоже счастьем бы не светился, но тому хотя бы воспитание и чувство такта не позволило бы даже заикнуться об аборте, не то, что с ходу предложить его оплатить.

«Но Антон и не Рафаэл, — напомнила я себе. — Не телок на веревочке!».

— Ничего ты не поняла! — посмотрел он на меня, как на дуру. — Все эти крики по ночам, недосыпы и ходьбу на цыпочках не мне одному терпеть. А уж о том, что это тебе его в себе носить, и вылезать он будет тоже из тебя, я просто промолчу.

— То есть, тебе вообще все равно? — никак не могла понять я. — Или ты просто его не хочешь?

— Правильно говорят: «Хуже беременной бабы существа нет!» — Зимовский театрально закатил глаза. — Дети — они же как тараканы — заводятся и не спрашивают. И только единицы горят желанием приобрести себе несколько.

— Сравнивать собственное дитя с тараканом! — возмутилась я. — А меня учили, что ребенок — самый ценный подарок, который женщина может сделать мужчине…

— Вот только зачастую с такими «подарками» не знаешь, что и делать! — к Зимовскому вернулась его привычная ирония. — Повезло тебе, Кристина, что я тебя люблю. Другую бы я за дверь — и денежки по почте. А там, что хочет, то пусть и делает, лишь бы на глаза не попадалась.

— Что ты сказал? — не поверила я своим ушам.

— А ты как думала? — фыркнул Антон.

— Ты… — я все еще не знала, как реагировать. — Ты меня любишь?

— Нет, я просто так в три часа ночи перед тобой тут ковриком расстилаюсь! Из чувства мазохизма! — от избытка чувств Зимовский даже вскочил со стула. — Голову включи, Кристина! Мы ж не подростки, которым «и хочется, и колется, и мама не велит»! Так что давай без лишних эмоций. На аборт я тебя не гоню, от себя — тем более. Захочешь шоколадку в два часа ночи — будет тебе шоколадка, и арбузы в мае, и «какава» с чаем. Врачам, каким надо, «на лапу дать» — не проблема. Но и удерживать тебя всякими кудахтаньями не стану. Ты только определись уже!

— А что тут определяться? — то ли из-за нервов, то ли, наоборот, от облегчения, но мне передался ироничный тон Зимовского. — Этого ребенка не убили гормоны, которые я глотала вплоть до позапрошлой недели. Не изуродовали ударные дозы алкоголя, под которыми он был зачат, кстати. Малыш развивается согласно сроку и, если верить врачам, чувствует себя хорошо, несмотря на нервную атмосферу вокруг. Тебе не кажется, что кто-то уже определился за нас?

— А сразу этого нельзя было сказать? — хмыкнул Зимовский.

— Ну и свинья же ты, Зимовский! — в тон откликнулась я. — И за что я тебя полюбила?

— Главное — чтобы не разлюбила, — Антон подошел сзади и выдвинул стул. — А теперь, идем уже спать. Завтра на работу.

Я кивнула и медленно поднялась с места.

Последующие несколько дней продолжали стремительно разрушаться каноны. Поднявшись на час раньше, я сделала все, чтобы ликвидировать во внешнем виде возлюбленного следы нервного срыва и выпитых «в одно лицо» двух бутылок виски, так что переступил он порог издательства «при полном параде», сияя лучезарной улыбкой. Для завершения карикатурного образа не хватало лишь скромной розочки, которую он мимоходом должен был вручить Люсе, но от этого широкого жеста мы решили отказаться.

Убедившись, что все значимые сотрудники уже прибыли, в своей неизменной манере Антон попросил их собраться в холле, и долго и театрально отбивал поясные поклоны перед Марго и Егоровым, извиняясь за недавнюю неудачную шутку. Перед лицом всех собравшихся объявил, что сердечно раскаивается и не допустит боле подобных наветов на «главного редактора, ой, извините, — директора издательства». Даже пытался поцеловать Маргарите Александровне руку в знак примирения, но она, одарив его уничижающим взглядом, вырвала ее из его ладони с требованием прекратить весь этот балаган. На ее сторону встал и Наумыч, который, хоть и числился теперь чисто номинально консультантом по важным вопросам, все равно исправно посещал офис. Тогда Антон стал более серьезным, и сказал, что готов даже материально искупить свою вину.

— Ну уж премии в этом месяце ты точно не получишь! — фыркнула Реброва. — У тебя всё?!

— Нет, еще минуточку внимания! — ничуть не смутившись, воскликнул Зимовский, гордо вскинул голову. — Хочу представить вам свою будущую законную супругу.

«Народ» оживленно зашушукался, по толпе пробежался тихий смешок. Но зам главного редактора не стал ждать, пока тот перерастет во всеобщий хохот, и, притянув меня поближе, обнял за плечи.

— Сеньорита Кристина Сабойя! — провозгласил он, явно довольный произведенным эффектом. — Прошу любить и не жаловаться. О месте и времени проведения мероприятия будет сообщено дополнительно.

Коллектив, явно слегка ошарашенный известием, запоздало взорвался удивленными возгласами и вялыми аплодисментами. Надо сказать, я сама была удивлена данному известию не меньше. Ни накануне, ни даже по пути сюда, Антон и словом не обмолвился о свадьбе — и тут, перед большей частью сотрудников издательства, говорил об этом, как о деле давно решенном.

— Зимовский, ты что, головой ударился? — шепнула я ему на ухо, маскируя это под невинный поцелуй. — У меня спросить не забыл?

— А что, — повторил он мой маневр, — ты хочешь отказаться?

Я улыбнулась, должно быть, не самой адекватной улыбкой, растерянно глядя то Антона, то на собравшихся, некоторые из которых уже бросились меня поздравлять.

— Ну вот, а гадала, на чьей свадьбе тебе букет ловить, — съязвила по-дружески Любимова. — Такими темпами мне на твоей ловить придется.

— Ну что, Кристина, — не меняя тона, громко произнес Антон, — замуж за меня выйдешь?

— Ты не оставил мне выбора, — улыбнулась я, мысленно прокручивая в голове вероятность в следующий момент услышать проникающий во все закоулки сознания звон будильника и обнаружить себя в своей постели. — Выйду, конечно!

Антон, обняв еще крепче, развернул меня, точно в танце, и поцеловал, со всей ему присущей страстью и наглостью.

Еще полгода назад я бы отвергла такое предложение, не раздумывая: ни романтического ужина, ни кольца, ни даже букета, — но сейчас такой вариант развития событий мне даже понравился.

Тем же вечером, после рабочего дня, мы поехали и подали заявление в выполняющей в этом случае функцию мэрии ЗАГС и заказали себе торжественную церемонию. Вопрос еще и о религиозной церемонии я с Антоном поднимать даже не стала. Как бы не было мне обидно, но мы с Антоном принадлежим к разным вероисповеданиям. Хотя для него это, в общем-то, пустой звук. Формальность, как и для многих теперь. А менять одну формальность на другую нет никакого смысла. Впрочем, настаивать в данной ситуации еще глупее. То ли нравы за шестьдесят с лишним лет успели поменяться, то ли Россия — просто такая страна, но здесь и сейчас гражданская церемония без церковного подкрепления не является ни унижением, ни позором. Как сказала чуть позже Элензинья, когда мы вместе рассматривали каталог свадебных платьев: «Зато совесть чище будет! А то наобещают: “В богатстве и бедности, здравии и болезни”, — а как у благоверного насморк, и деньги нужны на бумажные платочки, так: “Прости, дорогой, я к маме!” А клятва-то, выходит, нарушена…».

Тогда я лишь посмеялась над таким толкованием, потом задумалась, а в итоге махнула рукой. Главное — я пройдусь по ковровой дорожке под звуки марша Мендельсона, в белом платье, под взглядами толпы приглашенных и вспышками фотокамер. А потом буду безмерно счастлива рядом с любимым человеком, который отвечает мне хоть и весьма своеобразной, но все же взаимностью.

Впрочем, несмотря на все изменения, некоторые предначертанные судьбой вещи все же случаются, как случилась свадьба Марго и Калугина. Правда после долгого разговора Зимовского с Ребровым (именно Ребровым, Игорем Семеновичем, хоть и запертом в женском теле) в «Дэдлайне» на минувших выходных, когда были расставлены точки над «и», и все накопившиеся обиды высказаны в лицо, Антона на торжество не пригласили. Но кого это волновало, если в списке приглашенных была я? Всего-то и надо было, что представить нежеланного гостя своим спутником. И это того стоило! Даже несмотря на то, что по дороге попали в большую пробку, на входе серьезно поругались с охранником, и опоздали к назначенному времени на двадцать минут, мы прибыли раньше невесты. Гости медленно прохаживались вдоль накрытых столов, о чем-то беседуя и напряженно перешептываясь. Калугин, на правах жениха, как мог, успокаивал гостей и не выпускал из рук мобильный, каждую минуту набирая номер невесты. Масла в огонь подливала Алиса, постоянно спрашивая то у него, то у Ирины Михайловны, когда приедет невеста. В итоге Андрей не выдержал и сам поехал искать Марго, а когда через час вернулся в гордом одиночестве, то прямиком, невзирая на удивленные взгляды гостей, прошел к микрофону и объявил, что праздник отменяется.

«Вот это да! — присвистнул Коля, стоявший по правую руку от меня. — Он что, напился?».

«Угу, напился он, — шепнул мне на ухо Зимовский, стоявший от меня по левую руку. — Кажется, в Марго Гоша из коматоза вышел!».

«Действительно вышел? — откликнулась я, нервно теребя ремешок сумочки, представляя Игоря Семеновича Реброва во всем своем великолепии, одетого в пышное алое платье со стразами, и едва удержалась от смешка. — Что ж, мне искренне жаль Андрея».

“А еще больше — Алису”, — добавила я мысленно, глядя в сторону растерянной девочки.

Но не успел никто толком осознать всю серьезность сказанного, как к Андрею подошла Аня, что-то прошептала ему на ухо, поднявшись на цыпочки. Калугин откашлялся, поправляя галстук-бабочку. В ту же минуту тяжелые занавеси, отделяющие банкетный зал от входа, раздвинулись, и медленным шагом вошла Марго. Гости облегченно вздохнули.

«А не, не вышел! — вставив руки в карманы, хмыкнул Антон. — Смотреть противно!».

Я успокаивающе чмокнула его в щеку, оставляя алый след от помады, который тут же игриво стерла большим пальцем. Тем временем невеста, обменявшись с женихом парой фраз, с улыбкой заявила, что все отправляются в ЗАГС.

“Ну что, прощай, Гоша! — подумала я, пробираясь сквозь толпу к выходу. — Еще чуть-чуть — и титры!”.

Но произошедшего на церемонии не ожидал никто. После судьбоносного вопроса женщины-регистратора Маргарита Александровна несколько минут молчала, потом, совладав с собой, тихо промямлила согласие, но после того, как сотрудница ЗАГСа торжественно попросила повторить ответ во всеуслышание, вдруг «выдала» тихо, но твердо:

«Прости меня, Андрей, но я хочу быть Гошей», — эта фраза проникла мне в мозг с поразительной четкостью, хотя никто из гостей, готова была поклясться, больше этого не услышал. Вначале я даже решила: мне почудилось, — и убедилась в реальности происходящего только когда виновница торжества пробежала мимо меня, придерживая подол пышного платья.

Антон хмыкнул и расплылся в довольной улыбке, готовый, казалось, начать аплодировать и выкрикивать: «Браво!». А я чувствовала, что внутри меня будто взорвалась бомба. Я ушам своим не поверила!

«То есть как — Гошей?!! — крутилось у меня в голове. — Она в своем уме?! И для чего тогда нужен был целый год сомнений, слез, расставаний и примирений, если все так просто?! Да это же все равно, что я во время церемонии вдруг заявлю, что хочу вернуться в Розейрал, к Рафаэлу!».

Ситуация уже не казалась мне забавной. Я поддалась атмосфере всеобщей паники и непонимания, и Андрея стало жаль всерьез. Алиса отшатнулась и, побледнев, плакала. Приглашенные гудели, как рой рассерженных пчел, не понимая, что происходит. Ирина Михайловна удрученно качала головой, а Калугин выбежал из помещения вслед за невестой.

Я же не знала, чего ожидать. Обратное превращение не вернет их с Антоном дружбы, более того, Гошу, наверняка, будет ломать, и добрее его это не сделает. В лучшем случае, уже на правах Игоря Реброва, человека с неоспоримым авторитетом в коллективе, да теперь еще и директора (не думаю, что Егоров будет противиться), выкинет Антона из издательства. Мне придется уйти следом, не говоря уже о том, что счетом на имя Игоря Семеновича Реброва пользоваться будет опасно вдвойне…

Но Бог миловал. Свадьба в тот день хоть и не состоялась, но в самый ответственный момент Маргоша снова передумала. Успев в последнюю минуту, она не дала Андрею уехать в Санкт-Петербург, буквально вытащив его из вагона. У нынешней обладательницы тела Игоря также, видимо, наладилась мужская жизнь, и утром следующего дня Маргарита Александровна появилась в издательстве вместе с Андреем, правда лишь для того, чтобы уволиться. Как они объяснили скорбящему коллективу, им предложили соответствующие места в издательстве международного уровня с весьма заманчивой зарплатой. Так что теперь в «МЖ» вновь верховодит Егоров, а Антон, наконец, добился вожделенной должности главного редактора. Вот только, кроме меня, от этого никто не в восторге. Что же, надеюсь, это не омрачит его первый день в новой должности.

— Кристина Леопольдовна, Антон Владимирович, — не к месту воодушевленный голос начальника вывел меня из размышлений. — Как хорошо, что вы пришли!

— И, заметьте, вовремя, — в том же тоне отозвался Зимовский, хотя и не понимал причины столь хорошего настроения.

— А что, могло быть иначе? — искренне удивилась я.

— Конечно нет! — продолжал фонтанировать оптимизмом Наумыч. — Просто я очень рад, что вот именно сегодня ничто не помешало вам вовремя добраться до работы!

— Да что происходит-то, Борис Наумыч? — не выдержал Антон.

— А просто у меня сюрприз для вас обоих, — еще шире улыбнулся Егоров. — Предвосхищая вопросы: сюрприз хороший. Даже очень. Пойдемте в мой кабинет.

— Спасибо, конечно, Борис Наумыч, но наша с Антоном свадьба только через неделю, — растерялась я.

— А это не имеет к ней никакого отношения, — Наумыч встал между нами и, по-отечески приобняв за плечи, повел в кабинет.

— Тогда, надеюсь, это новый фотограф, потому как то, что оставил после себя Калугин, — шило. Полное шило! — поделился предположениями Зимовский.

Я же решила не поддерживать весь этот балаган и шла молча, гадая, что могло привести директора в такой восторг.

— Прошу! — Егоров торжественно распахнул перед нами дверь в свой кабинет.

Спиной к нам, у окна, стояла женщина, стройная, примерно моего роста. Ее светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, лишь по бокам спадали две вьющиеся пряди. Сердце мое неприятно заныло.

— Эльвира Сергеевна, посмотрите, кого я к Вам привел! — все тем же полным оптимизма голосом провозгласил Егоров.

Я нервно сглотнула. В голове торжественно прозвучал похоронный марш.

Женщина резко развернулась к нам вполоборота и скривилась в легкой усмешке, поигрывая кулоном на серебряной цепочке.

— И это и есть «сюрприз», Борис Наумович? Мы с ним, — она прожгла Антона недобрым взглядом, таким образом прозрачно намекая, что он — одна из причин ее ухода из издательства. — Мы с Антоном Владимировичем пятнадцать лет вместе работали.

— А больше Вы никого не узнаете? — не изменяя своей манере, Наумыч отошел на шаг назад, чтобы я стала заметней.

— Простите, нет, — ответила Мокрицкая, теряя терпение, оглядывая меня с головы до ног и обратно. — А, я, кажется, поняла! — женщина вдруг усмехнулась. — Это мои утерянные перспективы, верно? Что ж, я рада, что Вы нашли мне столь привлекательную замену. Позвольте представиться: Эльвира Сергеевна Мокрицкая, Ваша предшественница на должности начальника финансового отдела, — она протянула мне руку в знак приветствия.

Я машинально ответила на рукопожатие, сопроводив его доброжелательной улыбкой, но представиться так и не смогла: язык точно прилип к нёбу.

— Эльвира, хватит паясничать, — расценил ее реакцию по-своему директор. — Неужели правда не узнаешь?

Мокрицкая едва заметно покачала головой, удивленно глядя на него, словно спрашивая: «А почему я должна ее узнать?». Егоров перевел взгляд на меня, но я лишь пожала плечами, делая вид, что просто поддерживаю его игру.

— А! Вы, наверное, давно не виделись! — все больше веселился он. — Давно не общались?

Я снова нервно сглотнула, но, похоже, Егоров принял это за неуверенный кивок, и оживился еще больше, видимо, от мысли, как ловко ему удалось устроить встречу двух подруг детства. Мне же в этот момент больше всего хотелось испариться, стать невидимкой, проснуться, в конце концов! Но чуда не произошло, и надо было брать себя в руки вместе со всей этой историей, если не хочу громкого и окончательного провала.

— Ну, вспоминай, безоблачное детство, лето… Безграничные просторы «Артека»… — тем временем наводил на несуществующие воспоминания Наумыч.

И только Мокрицкая в очередной раз хотела возразить ему, как я засмеялась и с радушием обняла ее.

— Эльвира, моя дорогая, как же давно мы не виделись! Неудивительно, что ты меня не узнала!

Женщина на мгновение замерла, не понимая, что происходит, и, воспользовавшись этим, я шепнула ей на ухо.

— Меня зовут Кристина Сабойя. Ведите себя естественно, Эльвира Сергеевна. Выйдем — всё объясню.

Мокрицкая несколько расслабилась в моих объятьях, что можно было вполне расценить как согласие.

— Кристина, подруга, — отстраняясь, с кажущимся радушием воскликнула Эльвира, — вот уж правда сюрприз! Ты так изменилась — аж не узнать! Надеюсь, Борис Наумыч не будет против, если я отниму у тебя пару рабочих минут. Ты ведь не откажешь мне в компании, пока я буду пудрить носик?

— Конечно-конечно, моя дорогая, — улыбнулась я своей фирменной улыбкой. — Борис Наумович, Вы ведь действительно не против?

— Идите, — с энтузиазмом согласился тот. — Только вот, сеньорита Кристина, недолго. Работа — она стоять не любит. На то, чтобы вдоволь наговориться, у вас будет целый обеденный перерыв.

Едва дослушав Егорова, делая вид, что торопится, Эльвира с силой потащила меня к выходу, бросив на ходу Антону: «Интересную женщину ты себе подцепил, Зимовский!». Он что-то прошипел в ответ.

Не сбавляя скорости, стараясь не попадаться на глаза прочим сотрудникам, мы достигли цели, и Эльвира буквально втолкнула меня в помещение уборной, прижав меня к стене, и, зайдя, захлопнула за нами дверь.

— Ну, теперь-то Вы объясните, кто Вы такая, и зачем был нужен весь этот цирк?

Я резко выдохнула, поправляя юбку.

— Кристина Сабойя, — еще раз представилась я. — Дело в том, что один очень влиятельный бразильский бизнесмен заинтересовался «Мужским журналом», как объектом инвестиций. Проще говоря, однажды в его руки попал один из выпусков, и он решил, что журнал достоин выхода не только на российский и испанский, но и на бразильский рынок. Но сами знаете: инвестиции — дело рискованное, вот он и «подослал» меня. Влиться в коллектив, оценить его работу изнутри, взвесить перспективы…

— Допустим. Но причем здесь я? — недоумевала Мокрицкая.

— Нам нужны были гарантии, — пожала плечами я. — Сама я не лучше и не хуже других кандидатов на должность, а это место, как Вы понимаете, было мне необходимо. Вот и пришлось выдумать несуществующий блат. К тому же, ничто так не увеличивает доверие в коллективе, как общие знакомые.

— И что за инвесторы используют подобные методы, интересно мне знать? — мотнула головой Эльвира, то ли не поверив, а то ли не на шутку испугавшись.

— О, боюсь, его имя Вам ничего не скажет, да и вряд ли он будет рад преждевременному его разглашению, — на ходу сочиняла я, напустив на себя серьезный и таинственный вид. — Но могу Вас заверить: это очень серьезный человек, и уже владеет информацией о каждом сотруднике редакции, однако, слишком поверхностной, чтобы оценить творческий потенциал всего коллектива. И, не волнуйтесь, Вам не придется повторять наш маленький спектакль, если Вы, конечно, не собираетесь по каким-то причинам вернуться в коллектив…

— Попахивает криминалом, — со знанием дела поморщилась Мокрицкая.

Тогда я решила пойти ва-банк.

— Ну что Вы, сеньорита Мокрицкая, какой криминал? Всего лишь маленькая хитрость! Давайте так, — я вынула из кармана мобильный и, открыв поле для написания СМС, протянула устройство собеседнице. — Вы сейчас набираете здесь цену Вашего молчания, и номер счета, на который я обязуюсь ее перевести. В пределах разумного, естественно. Вы же не собираетесь превратить уважаемого человека в дойную корову? И мы расходимся добрыми друзьями.

— А если нет? — решила проверить меня на прочность Эльвира.

— В таком случае, боюсь, моему покровителю есть, что сообщить о Вас правоохранительным органам. Но к чему нам с Вами такие проблемы?

В какой-то момент мне показалось, что Эльвира сейчас развернется, и побежит сдавать меня Наумычу, но секунду спустя женщина с готовностью выхватила у меня телефон и ловко набрала необходимые цифры.

— Последнее — в евро, — как бы вскользь бросила Мокрицкая, возвращая мне мобильный.

Я мельком взглянула на дисплей. Сумма была не маленькой, но подъемной. По крайней мере, я придумала, где ее достать, потому кивнула в знак согласия.

— И оно будет на счету через пару дней.

«Или вместо свадебного платья мне впору будет заказывать гроб», — добавила я мысленно.

— Ладно, — Эльвира резко развернулась и повернула задвижку на двери.

— Я… задержусь, — улыбнулась я Мокрицкой под ее вопрошающим взглядом.

Та понимающе кивнула и вышла. Я же, подождав, пока за дверью затихнут ее шаги, для верности подняв голову, тихо позвала:

— Элензинья! Солнце мое!

Воздух передо мной на какое-то мгновение точно уплотнился, окружение потеряло четкость, а когда все пришло в норму, передо мной уже стояла девушка.

— Чего? — спросила она, рассеянно оглядываясь вокруг, явно размышляя, как ей удобней разместиться со своими железками в узкой кабинке и при этом не задавить меня.

— Скажи, ты ведь можешь проникать сквозь пространство и время? — все еще неуверенная в своем внезапном решении, спросила я.

— А что я, по-твоему, только что сделала? — фыркнула девушка, не понимая причины странного вопроса. — Но только по альтернативным относительно моей родной реальностям.

— Можешь переместиться в Розейрал?

— Могу, если он здесь имеется, — ответила она, все так же не улавливая хода моих мыслей. — А нафига тебе сейчас Розейрал-то понадобился?

— Не сейчас. Ты можешь попасть в Розейрал, в тот день, из которого я уходила на твой День рождения?

— Ну… — протянула девушка. — Да. А что?

— Отлично, — с облегчением выдохнула я. — Отправляйся туда сразу после нашего прошлого ухода. В мою комнату в доме Рафаэла. Там, в потайном ящике бюро, рядом со шкатулкой, футляр в виде сердца. Темно-серый, с позолоченным корпусом. В нем — изумрудное ожерелье. Принеси мне его.

— Так разве ты не продала его, чтобы отплатить Гуто за услугу?

— Нет. Только собиралась, — ответила я, начиная терять терпение. — Хотела сделать это после возвращения. Но теперь оно мне нужно.

Моя единственная, не задавая больше вопросов, кивнула, и на лице ее появилось сосредоточенно-отрешенное выражение, свидетельствующее, что либо девушка сейчас исчезнет, либо решила отправить в путешествие свою астральную проекцию, и уже на пути к Розейралу.

— Подожди, — окликнула я, заметив, что контуры ее фигуры начинают светиться и размываться.

Солнце передернулась всем телом и едва не упала. Ножки опор гулко ударили о кафель.

— Блин, Кристина! Еще раз так сделаешь — я трупом лягу! — ругнулась девушка. — Что еще?

— Ты ведь потом сможешь устроить, чтобы мы продали безделушку как можно дороже?

Элензинья в который раз кивнула, и на этот раз исчезла, стоило мне только моргнуть.

Ее не было долго. Слишком долго для существа, способного преодолевать время и расстояние одним только усилием мысли. Я знала это, как никто. Несколько раз так бывало, что между визитами моей Единственной не проходило и секунды, но, по ее же собственному признанию, в ее жизни мог пройти не один час или даже день. Вынув телефон из кармана, я то и дело поглядывала на дисплей, отсчитывая секунды. Девушка появилась лишь минут через десять, держа в одной руке ожерелье, точно дохлую крысу за хвост.

— Держи, — сгорбившись, протянула она мне его дрожащей рукой, второй до побелевших костяшек вцепившись в ходящую ходуном опору.

— Спасибо, — я забрала украшение, предусмотрительно обхватив Элезинью вокруг талии.

— Если Зулмира на всю оставшуюся долгую жизнь заикой останется, а Раф вместе с Фелиппе окончательно уверуют в призраков. — я не виновата! — фыркнула она. — Я там твоей гребанной «конторой» чуть не накрылась! Кстати, вот еще, — Солнце все с тем же видом напряженной брезгливости выудила из кармана спортивных штанов пару таких же изумрудных серег, правда, не имеющих к ожерелью никакого отношения.

— Ты что, все мои украшения перебрала? — возмутилась я.

— Не волнуйся, «неприкосновенный запас» я не трогала, — ответила она. — И вообще, надо бы потихонечку тебе все твои цацки сюда поперетаскать. Там они ни к чему.

— Подумаем об этом позже, — сказала я. — А как насчет второго пункта?

— Давай телефон, — прислонившись спиной к стенке, Эл выдернула устройство у меня из рук и, несколько секунд постояв неподвижно, набрала комбинацию кнопок, как мне показалось, наугад. Когда она вернула мне устройство, на экране высветилась страница с адресом какого-то частного коллекционера, принимающего желающих расстаться с драгоценностями прямо на дому.

— Кто там засел?! — дверь в очередной раз дернулась в унисон с голосом Наташи. — Вы сюда работать пришли, или что?

Поняв, что испытывать терпение нуждающихся больше нельзя, я с уверенностью распахнула дверь, прекрасно зная, что Эл успеет исчезнуть в тот же момент.

— Что, Кристина Леопольдовна, до сих пор токсикоз мучает? — издевательски скривилась Егорова-младшая. — Сочувствую. А меня вот Бог миловал.

— Безмерно за тебя рада, Натинья, — в тон ей ответила я. Ожерелье покоилось в моей сумочке. Осталось только дождаться обеденного перерыва, чтобы нанести визит оценщику.

Встреча с ним прошла даже лучше ожидаемого. То ли старинное ожерелье моей бабушки действительно прибавило в цене за эти годы, то ли стараниями Элензиньи, которая сопровождала меня, и во время процедуры оценки сидела в плетеном кресле в сторонке, с закрытыми глазами сосредоточенно массируя виски, но продали мы украшение даже дороже, чем планировали. По дороге заскочив в банк и переведя большую часть вырученной суммы на указанный Мокрицкой счет, на всякий случай обналичила остаток. Чуяло мое сердце, скоро он мне понадобится.

Полная самых радужных мыслей, я вернулась в редакцию, и тут же была встречена тревожным голосом Люси:

— Кристина Леопольдовна, Борис Наумович просил Вас зайти.

По лицу секретарши также было видно, что речь в кабинете начальника пойдет не о предварительной смете номера.

Как можно сдержанней кивнув и улыбнувшись Людмиле, я прошла в кабинет директора. Мне не потребовалось даже стучать: Егоров уже ждал. Хуже того, с ним были Наташа и Антон.

— Заходите, сеньорита Кристина, заходите, — сдержанным, даже слишком, тоном произнес директор, садясь за стол. Наташа, точно верный оруженосец, встала позади его кресла, покусывая ногти. По лицу Зимовского же было видно, что он вообще не понимает, для чего он здесь.

Я, стараясь никак не выдать своего волнения, выполнила просьбу и остановилась напротив.

— Присаживайтесь, — Егоров указал мне на стул напротив.

Я взглянула на Зимовского в надежде, что хотя бы он объяснит мне, что происходит. Хотя я была почти уверена в причине столь внезапного собрания, в душе все еще теплилась надежда на ошибку. Но он лишь коротко откашлялся, кивнув на монитор.

— Странные дела творятся в нашем королевстве, — тем временем, вздохнув, начал Егоров. — Вот так думаешь, что знаешь человека, принимаешь, как родного, а он оказывается совсем не тем, кем представился. Не знаете, случайно, о ком я тут толкую, Кристина Леопольдовна? Если, конечно, это Ваше настоящее имя.

— Конечно, не совсем настоящее. Я много раз Вам это повторяла, — попыталась пошутить я. — Таким, как я, гражданам Бразилии, отчество не положено. И я думала, мы продвигаем в массы марксизм-ленинизм, а тут королевство какое-то…

Но Наумыч шутку не оценил.

— Не надо паясничать, сеньорита, — произнес он с нажимом на последнее слово. — Мне показалась очень странной Ваша встреча с Эльвирой Сергеевной. Пришлось навести кое-какие справки… Так вот, Вы в курсе, что никакой Кристины Сабойя с Вашей датой рождения просто не существует?

— Кто Вам это сказал? — изобразила я удивление. — Вот она я, перед Вами! Ксерокопии всех подтверждающих это документов лежат в отделе кадров!

— А это еще надо проверить, что там за документы! — фыркнула Наташа.

— Да есть у меня один знакомый, — проигнорировав выпад дочери, с кажущейся беззаботностью, в которой, однако, явно сквозила угроза, сказал Наумыч, — а у него -знакомый повыше, с выходом на ваше, бразильское, посольство. Послали запрос. Получили ответ. Нет никакой Кристины Сабойя с Вашим годом рождения. Более того, города Розейрал на карте Бразилии тоже не значится аж с девяностого года.

После этих слов ладони похолодели от ужаса. В горле встал неприятный ком.

«Дура! Ведь так и знала, что сказка не может длиться вечно!».

Это было хуже, намного хуже визита Эльвиры. Случись это в первые дни или даже недели моего пребывания здесь, я бы исчезла на следующий день, не сказав никому ни слова, только накричала бы хорошенько на Элензинью, за то, что заставила меня поверить в иллюзию. Но теперь иллюзия стала слишком реальной. Я прижилась здесь, наслаждалась новой жизнью, и сама почти уверовала в придуманную наскоро легенду моего происхождения — я не собиралась сдаваться. И решила идти до конца.

— Это какая-то ошибка! — я вложила в это восклицание всю досаду и боль разоблачения, так, что показалось: я действительно до крайности возмущена. — Запрос, вы, конечно, давали в электронной форме? Возможно, произошел сбой, или кто-то ошибся в написании!

— Зато стоило мне набрать Ваше имя в обычном поисковике и — вот, — обжигая меня презрением, Наташа развернула монитор.

На экране светилась страница с несколькими цветными фотографиями наверху, чуть меньшим количеством видеороликов и просто ссылок. На некоторых я узнавала ситуации, происходившие со мной, но не узнавала на них собственного лица. На них была изображена очень похожая на меня женщина, в таких же, какие имелись у меня, нарядах, на фоне знакомых интерьеров, но это, определенно, была не я.

Наташа щелкнула мышкой по еще одной открытой вкладке, и вместо хаотичного списка на экране появилась страница виртуального кинотеатра. Наскоро «склеенный» фотоколлаж, с которого также смотрели незнакомые лица в узнаваемых образах, статья, точно написанная на досуге старшеклассником, едва приметный заголовок сверху только подтвердили мою догадку. Сериал «Голос сердца» — экранизация книги, которую написал успевший повзрослеть «подопечный» Серены — я была сильно удивлена, что он есть и в этом мире, хотя тут даже мальчика этого не было.

— Ах, вы об этом! Я сама удивилась, когда узнала, что имя героини новеллы полностью совпало с моим! Мою страницу в соцсети даже несколько раз блокировали, признав «фэйковой»! — рассмеялась я, словно стала участницей нелепого недоразумения. — Но, поверьте, это просто нелепая случайность!

— Очень на это надеюсь, — произнес Наумыч, кладя в рот две большие таблетки. — Если ошибка подтвердится, я лично принесу Вам извинения. А пока — видеть Вас в издательстве не хочу! Не хватало нам тут еще и мошенников!

— И что же мне делать сейчас? — уже искренне растерялась я.

— Домой идите! — процедил директор.

— Борис Наумыч, может, не надо так с плеча рубить? — наконец, подал голос Антон. — У нас смета на костюмы еще не утверждена, модели не заказаны. Каракули Калугина переснимать надо.

— То есть, до сих пор никто не работал — никого это не волновало, а как такая ситуация вырисовывается — так нам сразу начальник финансового отдела понадобился!

— А как тут работать в такой обстановке? Я за Марго разгребаю, еще не знаю, кого заместителем своим назначить, — оправдывался Антон. — У нас и так Калугин с Марго ушли — если Вы еще и Кристину уволите…

— А я надеюсь, никого увольнять не придется. Я просто даю сеньорите Кристине внеочередной отпуск. Нет, даже выходной. За один день журнал не развалится, — стоял на своем Наумыч. — А если что, Эльвира Сергеевна изъявила желание вернуться. Все равно твоей благоверной скоро в декрет. И не смотри на меня так. Уже даже типография в курсе ваших дел.

— А типография-то откуда? — Антон посмотрел на меня.

Я пожала плечами, мысленно планируя убийство Кривошеина.

— Не задерживаю, — повторил Наумыч.

Я поднялась с кресла стараясь сохранить спокойствие, хотя чувствовала, что моему самообладанию за последние несколько часов нанесен довольно большой ущерб, и оставаться достойной леди с каждой секундой все труднее.

— Борис Наумович, я отвезу Кристину домой? — услышала я голос Антона.

По тону это было, скорей, предупреждение, а не вопрос, но начальник утвердительно кивнул.

— А может, я все-таки на такси? — я понимала, что Зимовский решил проделать весь путь обратно, от издательства до своей квартиры, по пробкам, не просто из-за заботы о своей будущей жене и матери будущего ребенка.

Предстоял разговор: тяжелый и серьезный. И от его результата мои отношения с Антоном зависели не меньше, чем от моей беременности. Только вот к разговору я пока была не готова.

— Нет, Кристина, — беря под локоть, улыбнулся мне сладчайшей улыбкой мужчина, хотя взгляд оставался серьезным, даже сердитым. — Мне будет спокойней, если я сам тебя отвезу.

Я невольно вздрогнула, но рискнула настоять на своем:

— Антон, я сама доеду домой, спасибо за заботу. Тебе нужно работать, не дело оставлять журнал в столь важный период, — придвинувшись ближе, прошептала: — Антон, вечером поговорим, пожалуйста.

— Ну, хорошо, — сдался Зима. — Только я сам вызову тебе такси и посажу в него. И чтобы без всяких.

— Хорошо, любимый, — улыбнулась я, целуя мужчину в щеку.

Вызванное Антоном ближайшее такси довезло меня до дома бережно, но на удивление быстро, не оставив времени на долгие раздумья. Перешагнув порог квартиры, почувствовала, что воздух с трудом протискивается в легкие, обжигая горло. Скинув обувь и верхнюю одежду, широкими шагами пересекла прихожую, распахнула окна в гостиной и кухне. Сделала несколько глубоких вдохов.

«Спокойно, Кристина, спокойно… — уговаривала я себя. — Ничего еще не случилось, ничего не произошло…».

Дышать стало легче. Но тревога никуда не исчезла. Как бы я ни утешала себя, не уверяла, что Антон любит меня, и сама судьба в лице Элензиньи привела меня, вопреки всему, к родственной душе, но цивилизованные люди привыкли думать мозгами, а не сердцем. И я просто не знала, что скажу Зимовскому, когда тот придет с работы. Легче всего было бы солгать, повторив ему все ту же легенду, дополнив парочкой деталей, вроде того, что Розейрал в свое время был назван так, собственно, из-за того, что на его территории располагается «розейрал» — то есть розарий, плантации роз. И даже если город, по словам Наумыча, все же некогда существовавший, сейчас входит в состав Сан-Паулу (часа четыре-три с половиной езды), никому не покажется странным, что коренные жители называют его по старинке. Можно также заявить, что там не то, что интернет — телевидение не всегда хорошо берет, но все оправдания только усилят подозрения Антона, и ничто не помешает ему копнуть глубже. Элензинья, конечно, поможет сгладить острые углы, но чем больше лжи, тем сложнее контролировать ситуацию в моменты искренности. А их между нами с Антоном все больше… Однако и правда в моем случае звучала абсурдней любой изощренной лжи, и то, что Зимовский поверил в чудесное превращение Гоши, не значит, что он поверит мне. Сам факт того, что все вокруг происходящее — лишь сериал, основанный, к тому же, на сюжете другого сериала, события которого начались на год-два раньше, в Аргентине — уже кажется какой-то дикостью. На первых порах легко может развиться паранойя: начинает казаться, что за тобой следят. Каждое твое движение, слово, поступок сопровождает не одна тысяча любопытных, алчущих зрелища, взглядов, а все решения навязаны, причем не абстрактными «высшими силами», а вполне себе обыкновенными, пусть и талантливыми, людьми, для которых это просто работа. Я раньше не упоминала об этом, но у Элензиньи ушло достаточно много времени, чтобы сместить акценты, и объяснить, что дело сценаристов — наблюдать и записывать, а не навязывать и контролировать. Но даже не сам факт признания — предъявление доказательств вселяло в меня трепет. Очевидно, чтобы любовь Серены и Рафаэла казалась более неземной и трепетной, по моей личной истории прошлись тяжелым армейским сапогом. В начале показали меня завистницей, этакой Снежной Королевой — все основное действие представляли буйнопомешанной маньячкой, творящей сопернице пакости только ради повышения чувства собственного величия. Восемнадцать лет, в течение которых я покорно, забыв о гордости и личной жизни, прислуживала Рафаэлу и заботилась о Фелиппе, скомкали до полутора серий, вырвав из того периода, как и следовало ожидать, не самые радужные моменты. Да, я не питала трепетных чувств к племяннику, не гладила его лишний раз по головке, не заговаривала царапины на коленках и не подтирала ему задницу. Меня не волновало, какой славный кораблик сделал его друг, или какие красивые глаза у той девочки, которую он видел по дороге в кино. Но я и ни разу не повысила на него голос, не подняла руку. Следила, чтобы он нормально поел, выстиранная и выглаженная с утра Зулмирой одежда оставалась такой на Фелиппе хотя бы до вечера, а ботинки не только были начищены, но еще и не жали. До общего посинения учила с ним уроки, а когда парень подрос, ради спокойной атмосферы в доме сглаживала острые углы в их отношениях с Рафаэлом. Кстати, в ту пору приходилось контролировать в плане питания и работы еще и его. И все эти искренние, благородные порывы добрым мальчиком Тере или создателями экранизации (уж не знаю, кем в большей степени) были смыты в канализацию истории! Ах, да, были еще отрывки из перекочевавших к Серене воспоминаний Луны, если верить которым, дрянью я была с малолетства. Отняла у маленькой кузины дорогую куклу и оторвала этой кукле голову, с гомерическим хохотом при этом. Сцена ужасная — зрители плачут вместе с малюткой-Луной и вспоминающей все это дикаркой. Но никто из них не знает, что перед этим сама Луна сделала то же самое с моей игрушкой, с детской надеждой, что мне взамен купят получше.

Да всех фактов, искаженных, явно вырванных из контекста, и не перечислить, включая и те, что только должны были произойти. После такого разве что такие уникумы, как Элензинья, могли увидеть во мне глубоко несчастного человека. Хуже всего, что единственную мою ошибку, организацию похищения драгоценностей Луны, поставили в самое начало, и от нее мне не скрыться и не отмыться. А если что и может заставить Антона отвернуться от меня, то только это.

Писк микроволновки, возвещающий о готовности порции полуфабрикатов из ближайшей кулинарии и лязг ключа в замочной скважине раздались почти одновременно. Когда мы с Антоном сели за стол, я решила вести себя, словно ничего не случилось. Но, видимо, на этот раз мои актерские способности меня подвели.

— Кристин, с тобой все в порядке? — прожевав кусок куриной отбивной в кляре, посмотрел на меня Зимовский. — Может, тебе полежать, или сразу врача вызвать?

— Нет… Дело не в дурноте, правда, — махнула я головой. — Просто ситуация в офисе выбила меня из колеи.

— Слушай, дорогая моя, перестань уже нервоточить! — Антон бросил вилку на тарелку так, что та жалобно звякнула. — Такое впечатление, что произошла катастрофа!

— А разве нет? — после таких слов мне кусок в горло не полез, в прямом смысле этого слова, и я отпила пару глотков чая, чтобы помочь ему это сделать. — Антон! Меня не просто так уволили — под меня копать начнут! И ты прекрасно знаешь, что они могут выкопать! На какую сумму были сделаны переводы на сторонние счета? И чья подпись в бумажках?

— Да что ты заладила? «Уволили, уволили»! — Антон в надежде отрезвить меня с такой силой хлопнул ладонью по столу, что я вздрогнула. — Сама же сказала, у кого-то в посольстве руки кривые и из задницы! День-два — отыщут твои данные, а пока хоть отдохнешь. Или ты думаешь, я в твое отсутствие с Наташей крутить буду?

Зимовский хитро прищурился, пытаясь перевести разговор в шутку, но я лишь вздохнула.

— Ну, хочешь, попробую свои связи поднять для надежности? Надо будет — до самого президента доберемся! — продолжал успокаивать Антон. — Живо все отыщется и пришлется!

— Не отыщется, — наконец, решилась я. — Мои документы — подделка.

— Это как? — в первую секунду показалось: Антон мне не поверил. — Ты что, на родине сидела, что ли? Или программа защиты свидетелей?

Я горько усмехнулась, покачала головой.

— А так. Наумыч правду сказал. Нету в этой реальности Кристины Сабойя.

— Слушай, давай вот без этих аллегорий. Сказала «А» — говори и «бэ»! — он пристально посмотрел на меня, не моргая, точно хотел прочесть мысли, а потом изменился в лице. — Только не говори, что тебя как Гошу раскрутили, и ты до переезда в Москву мужиком была!

— Хорошо, не скажу, — пожала я плечами, — потому что это не так.

— Тогда я ничего не понимаю, — Зимовский постепенно начал выходить из себя. — Пол ты не меняла, от полиции не скрываешься, от маньяков тоже. На кой черт тебе подделывать документы?!

— Да потому, что на самом деле я и есть та самая Кристина, на которую указывают первые ссылки в поисковике, — выдохнула я, — сошедшая, так сказать, с экрана.

— Кристин, ты меня пугаешь, — после нескольких секунд молчания, изрек Зимовский. — Не хочешь правду говорить, так хоть сказки не рассказывай! Не я этот разговор начал!

— Рано или поздно все равно пришлось бы, — пожала я плечами. На меня вдруг нахлынуло равнодушие.

С самого первого дня, как я появилась здесь, жизнь давала понять, что это не самая лучшая идея. Но каждый раз моя Единственная с завидным упорством опровергала этот факт. Нашла человека, который целый месяц выполнял за меня мою работу, пока я постигала азы. Наверняка, именно она притащила Антона в бар после потопа. Заставила поверить, что все плохое — позади. Подкупить Эльвиру тоже помогла мне без особых пререканий. И сейчас было только два варианта развития событий: или меня сейчас отвергнут, и весь этот фарс закончится, или юная ведьмочка снова все исправит.

«Надеюсь, все же последнее. Чем дольше я находилась в этом мире, тем противнее мне мысль о Розейрале».

Не дожидаясь ответной реплики, я медленно поднялась из-за стола и принесла из гостиной «уснувший» ноутбук.

— Вот, любуйся, — я пошевелила мышью, и на экране возник кадр с моей коронации на празднике роз. Почти точная его копия, только в черно-белом варианте, стояла, обрамленная тонкими металлическими кружевами, в спальне, на тумбочке возле моей половины кровати и по неизвестной причине раздражала Антона.

Мужчина встал, обошел вокруг стола и, приобняв, заглянул через плечо, посмотрев в экран.

— Знакомый кадр, да, — хмыкнул он, слегка поморщившись. — Твое фото было сделано на тематической вечеринке по мотивам?

— Антон… — вымученно выдохнула я. — Ты же поверил, что Марго — это Гоша. Почему же ты не можешь поверить в путешествия во времени?

— Да потому что в случае Марго доказательств было выше крыши! — для убедительности Антон резко провел ребром ладони по горлу. — Жесты, словечки, манеры, знания — все Гошино! Не говоря уж о том, что я лично слышал их разговор с той ведьмой! А твои слова, прости, звучат как настоящий бред.

Я вздохнула и медленно опустилась на стул. Возникло жгучее желание обидеться, но угасло в ту же секунду. Он прав: одного кадра из какого-то сериала явно недостаточно для того, чтобы поверить в подобный абсурд. Доказательством не будет даже если я перескажу на память все его события, а потом подтвержу их, промотав запись.

«Ох, не хотелось мне этого делать!»

Я грациозно, не подавая вида, что расстроена, вывернулась из объятий Антона и, подняв голову вверх, прокричала:

— Элен! Элензинья, Солнышко мое! Появись, пожалуйста!

Если воздух и всколыхнулся в тот момент, то только от звука моего голоса. Недоуменный взгляд Антона, казалось, насквозь прожег мой затылок. Очевидно, подавшись чуть вперед, он снова обнял меня, на этот раз смыкая кольцо рук на моей талии, и коснулся губами моего виска.

— Ну ладно. Пошутили и хватит, — произнес он непривычно мягко, без былой иронии и скепсиса. — А я почти поверил, что у тебя проблемы с документами.

— Антон, — я развернулась к нему лицом, и во взгляде Зимовского мелькнула тревога: понял, что если это и не правда, то я искренне верю в то, что говорю и делаю.

— Нет, тебе, определенно, лучше прилечь, — изрек он уже совершенно не свойственным ему тоном. — Или, не знаю, таблеточку?

«Я перекрою кислород этой треклятой ведьме! По ветру развею!»

— Не надо, — я положила ладони на плечи Зимовскому, чувствуя, как на глаза слезы наворачиваются от бессилия что-либо доказать. — Наверное, я зря…

Но я осеклась, заметив, что Антон смотрит уже не на, а сквозь меня, через плечо, и, напрягшись, застыл, если не в ужасе, то в удивлении.

Я с улыбкой развернулась.

Напротив, опираясь одной рукой о край стола, в ореоле медленно гаснущего свечения стояла моя Единственная в махровом халате фиолетового цвета. Волосы на несколько тонов потемнели и вились задорными колечками от влаги. С некоторых прядей откровенно сбегали крупные капли, которые она то ли ловила, то ли, как ягоды с куста, собирала сложенными щепоткой пальцами левой руки. В таком виде ей точно нельзя было дать больше двенадцати, и то ли виноватая, то ли издевательская улыбка только усиливала это впечатление.

«Интересно, она специально выбирает для важных встреч самые нелепые наряды?».

— Ну, ты бы меня еще из туалета вытащила! — выпалила она вместо приветствия, тем самым одновременно еще больше раздражая, и заставляя уже меня чувствовать себя провинившейся. Антона, все еще стискивающего меня в объятьях, девушка замечать отказывалась. — И, между прочим, прошло всего пятнадцать секунд.

— При других обстоятельствах меня за это время успели бы застрелить! — не осталась в долгу я. — Ты сама обещала являться при первой опасности, моя дорогая!

— Хорошо, в следующий раз я явлюсь абсолютно обнаженной, с кусками пены на самых интересных местах, исчезнув прямо из ванной, при первом твоем подозрительном вздохе! — усмехнулась она, и в глазах ее мелькнул озорной огонек, явно говорящий, что девушка вполне может сделать это намеренно. — Или вообще без пены…

Вернуть находящуюся уже далеко по ту сторону границы дозволенного девчонку хотя бы к искомой красной черте, не дал мне Антон. Он, наконец, разомкнул объятия и посмотрел на меня уже осознанным, но от этого не более понимающим взглядом.

— Что здесь происходит? — наконец, спросил он. — Откуда здесь взялось это чучело?

— Из другого мира, — продолжая широко и пугающе неестественно улыбаться, Эл заправила за ухо прядь волос. — И еще раз извините за мой внешний вид: была застигнута врасплох.

Солнце перевела взгляд на меня, продолжая забавляться.

— Мне уйти, Кристюш? — спросила она. — Кажется, я оскорбляю этого господина в лучших чувствах.

— Нет уж, останься, — я понимала, что если девушка исчезнет даже на секунду, возобновить этот разговор будет куда сложнее.

Элензинья кивнула, наконец, осознав всю серьезность ситуации. Заметив, что у девушки время от времени начинают подгибаться колени, а костяшки на пальцах правой руки побелели, я кивнула ей на ближайший стул, позволяя сесть.

— Антон, позволь представить тебе Элен. Мое доказательство и в некотором роде проводника.

Зимовский растерянно кивнул, но представляться не спешил.

— Элензинья, Антон для тебя в представлении не нуждается.

Эл снова, с видом великого и всезнающего существа, коим, по сути, не являлась, кивнула.

— Что-то я ничего не понял, — изрек Антон, не удостоив Эл даже формальным приветствием и буравя невидящим взглядом ноутбук, чей экран снова начал плавно затухать. — Сначала превращение мужика в бабу безо всяких операций. Теперь миры какие-то, проводники… Как это возможно-то?

— По схожему принципу, кстати, — уже без тени насмешки ответила Элензинья, продолжая, очевидно, неосознанно, теребить волосы. — Любое живое существо, и человек в том числе, грубо говоря, состоит из трех частей: физического тела, разума и души. С телом все понятно: развивается, растет, достигает расцвета, постепенно увядает и, в итоге, превращается в труп. Я не врач и не патологоанатом, чтобы вдаваться в подробности. Душа — это сгусток особой энергии. Какого она вида и где располагается в организме, я понятия не имею, вместе с желанием во все это вникать. Ясно одно: это наш максимум, крайняя точка резерва. Его люди тратят на самое сокровенное: чувства, переживания, эмоции. Растратить его на благотворительность или на выжигающую ненависть — без разницы. Энергии все равно хватит на дольше, чем может прожить самый везучий долгожитель. Этим и обуславливается ре-инкарнация. Но душа, вопреки расхожему мнению, лишь маячок. Истинная суть человека — разум и подсознание, как часть его. Разум — это наша память, наши воспоминания, воспитание, опыт, восприятие — все, что отделяет текущую жизнь от предыдущих.

Антон с видом опытного дипломата кивал, судя по всему, не особо вникая в детали, но и не выдавая своей откровенной скуки. Переговоры с важными людьми и работа в большом творческом коллективе его этому хорошо научили. Мне же вдаваться в подробности хотелось еще меньше, чем Элензинье. После подобных «лекций» большая часть того, что считала «за гранью возможного», начинает казаться естественным и вполне объяснимым. Это до сих пор сбивает с толку, особенно, когда вспоминаешь, что для абсолютного большинства эти факты по-прежнему находятся на грани фантазии и волшебства. Так что, убедившись, что Зимовский не кинется на Солнышко с оскорблениями и не побежит звонить «куда следовало бы», я решила заварить двум самым дорогим людям по чашке кофе.

— И не смотрите на меня так, Антон Владимирович, — говорила Элен, когда я поставила перед Зимовским чашку, а перед ведьмочкой — массивный бокал с огромной ручкой. — То, что люди называют душой в обиходе — это астральное тело. Слияние души и разума. Тот же человек, только лишенный осязаемости. Обычно от физического тела оно отделяется в момент смерти или комы. В первом случае — отправляется в путешествие согласно прижизненным представлениям о загробном мире, во втором — просто застревает где-то на старте. Либо, ничего не осознав, делает попытки вести привычный образ жизни, не понимая, почему его никто не замечает. Но иногда рождаются люди, способные отделять и возвращать себе астральное тело сознательно, управлять им, как вздумается. А при большом желании и должной концентрации еще и влиять на других. Некоторым это так же позволяет видеть призраков, и часто на этом и заканчивается. Носители подобного дара просто боятся идти дальше.

— Так что, — Зимовский чуть не подавился кофе, — Вы хотите сказать, что Кристину буквально с того света вытащили?

Он кинул полный сомнения взгляд в мою сторону. Я смущенно улыбнулась и опустила глаза. В некотором смысле он был прав.

— Ну, почему же сразу с «того света»? — Эл печальным взглядом одарила содержимое кружки, а потом выразительно посмотрела на меня.

Я, несколько раздраженно открыв холодильник, поставила перед ней початый литровый пакет молока.

— Миров, или, если хотите, Вселенных, несчетное множество. И всевозможные версии рая и ада — только малая часть из них. Такие миры называют «спутниками». Большинство же населяют вполне себе живые в привычном смысле этого слова существа. Вместе миры образуют мироздание, и каждый из них отражает одну из вероятностей развития событий, — беспечно отозвалась Эл, выливая остатки молока в кружку, — И вся эта «прелесть» держится всего на одной такой простой вещи, как право выбора. Одно решение — одна вероятность — один мир. Причем видеть часть этих вероятностей может абсолютно любой человек. Правда только обрывками.

— Что-то я за собой такого не замечал! — фыркнул Антон.

— Неужели? — картинно скривилась Элензинья. — Никогда не задумывались, сидя в душном офисе во время аврала: «Как было бы здорово вместо того, чтоб работать, оказаться сейчас на Мальдивах!»? Или, скажете, не врали начальнику, что стоите в пробке, хотя на самом деле проспали и на момент звонка, в лучшем случае, на ходу дожевывали остатки бутерброда?

— Ну, было дело, — признался Зимовский.

— Вот и я о том! — с торжеством воскликнула Элензинья. — А могли бы еще проколоть колесо, загреметь в травмпункт или подбросить товарища на его же свадьбу. Но соврали-то именно о пробке! Никто не говорит, что это происходит у всех с одинаковой яркостью.

— Допустим, — с каждым ее словом Антон становился все мрачнее, и сейчас был не веселее грозовой тучи. — Но в сериале-то явно не Кристина!!!

Единственная, запрокинув голову, глубоко вздохнула, явно мысленно записав моего возлюбленного в клинические идиоты.

— Погрешность, — коротко ответила она. — Строго говоря, я же не из сериала ее достала! Он вообще снят по мемуарам писателя Теренсио Диоша Сантина. Понятное дело, что там все роли исполняют актеры! Я же отыскала путь к сути всего этого действа, а не к его визуализации! Точнее, путь сам меня отыскал, но это уже другая история.

Антон посмотрел на меня просящим пощады взглядом, но я лишь снова кивнула и улыбнулась. Мол, да, все так и было.

Зимовский взвыл, как раненный зверь, и откинулся на спинку стула, принимаясь массировать виски.

— А вот это уже цирк, — заключил он, через несколько долгих секунд осознав реальность происходящего. — Я только одного не пойму: чего тебя в сериал потянуло? Своей жизни нет?

— Нет, — не покривила душой Эл. — Но вообще-то Вы должны сказать мне спасибо за Вашу невесту.

— Спасибо, — мрачно отозвался Антон. — Только могла бы ей почву для жизни подготовить!

— Как могла, так и подготовила! — огрызнулась девушка. — Международные базы взламывать не умею!

— Взламывать! — внезапно воскликнула я, не дожидаясь, пока Элензинья начнет объяснять Антону, что дело вовсе не в отсутствии у нее навыков программиста. — Конечно, взламывать!

Эти двое одновременно посмотрели на меня так, словно видели впервые в жизни.

— Антон, помнишь, ты рассказывал о компьютерном терроре, который устроила тебе Марго? Ей ведь помогал какой-то парень-взломщик!

— Ну? — Зимовский явно не принял мои слова всерьез. Я же, сбегав в гостиную, положила перед мужчиной его мобильный.

— Звони Марго. Узнавай координаты.

— Ага, так она мне и скажет, — хмыкнул Зимовский. — А если и скажет, то где гарантия, что он согласится?

— Не гарантия, а вероятность, — поправила Эл. — А вероятность есть всегда.

— Ага, такая же, как встретить на улице живого динозавра!

— Если будет надо, и динозавра притащу! — не осталась в долгу Элен. — Влияние на поля вероятности — моя специализация. Поверьте, даже если для удачного исхода надо будет, чтобы после дождичка в четверг четвертого числа в четыре с четвертью часа четыре черненьких чумазеньких чертенка начертили черными чернилами чертеж запирающего механизма сундука в углу пещеры сорока разбойников, где хранится свиток с ценными указаниями, как заставить вареного рака свистнуть на горе, я все устрою.

Выслушав весь этот монолог от моей Единственной, Антон, продолжая хмуриться, взял мобильный и набрал номер Марго. Через пять минут бурчания в трубку, на клочке бумаги, вовремя подсунутом мной вместе с ручкой Зимовскому, красовались одиннадцать цифр номера хакера.

— Я же говорила, что все устрою, — довольно ухмыльнулась Элезинья, смотря на Антона.

— Не показатель, — отмахнулся от нее Антон, едва попрощавшись и набирая следующий номер.

Воцарилось напряженное молчание. После первой попытки на том конце провода недвусмысленно сообщили, что абонент — все зоны действия. Зимовский также недвусмысленно ругнулся, прожигая Элензинью взглядом. На этот раз девушка не стала отпускать колкостей, а лишь, откинувшись на спинку стула, чуть сползла вниз и, прикрыв глаза, начала массировать пальцами виски. Не знаю, почему, но мне вдруг стало жутковато. По крайней мере, даже в пристанище ювелира Солнце выглядела более адекватной. Для полного образа шарлатанки, решившей заработать на своем сумасшествии, не хватало лишь монотонного бормотания себе под нос.

Антон скосил на нее подозревающий взгляд. Я же кивнула на зажатый в руке мужчины мобильный, чтобы он повторил попытку. Как ни странно, на этот раз отклик последовал почти без промедлений, и разговор выдался на удивление коротким. Хакер на том конце провода даже не попытался отказаться, и абсолютно не обеспокоился о сумме предстоящего вознаграждения. Просто попросил назвать адрес и выслать схему проезда. Конечно, куда безопаснее было бы, если б специалист провел эту операцию, не выходя из дома, но это было единственное его условие. Мол, если его все-таки вычислят, то будет это на нашей совести. Зимовский пытался было договориться, но собеседник стал «идти в отказ», и крупные мурашки, пробежавшие по моей спине, явно свидетельствовали о том, что продолжать в том же духе не просто не стоит, но еще и опасно. Сглотнув и еще раз покосившись на заметно побледневшую Эл, Антон согласился. Как только разговор был окончен, Элен широко распахнула глаза и глубоко, сдавленно, сглотнула, словно вынырнула из толщи воды.

— Ты в порядке?! — бросилась я к ней.

— Скоро буду, — откликнулась она, переводя дыхание. — Несговорчивый попался пацан. Порядочный очень.

— Ты уверена, что сможешь «уговорить» его на что-то большее? — обеспокоилась я. — Может, поискать другого специалиста?

— Смогу, — кивнула Эл уверенно, рассеянно беря бокал и выпивая последние капли вконец остывшего кофе. — Порядочный-то он порядочный, но ради этого месяцами глушит в себе азарт. Как только он услышит, что взломать ему нужно не игровой сервер с платными услугами, а регистрационный реестр целого города, расположенного на другом континенте, мигом «слетит с катушек»!

— Города?! — удивилась я. — Разве речь шла не о посольстве?

— А замуж ты как выходить собираешься? — посмотрела на меня Эл. — Я тут глянула, для брака с гражданами стран, не входивших в Советский Союз, и не Прибалтики, нужно подтверждение с Родины, что такой гражданин действительно есть, и не состоит в браке. А тут одним посольством не обойдешься: запрос будут посылать в мэрию, где документы получала, или вообще, где тебя при рождении регистрировали. Этого уж не знаю. Я-то думала им просто «глаза отвести»: любители формальных отписок и растяпы есть везде, — но если уж делать, так делать!

— А ты точно справишься?! — повторила я свой вопрос.

Глядя на Элензинью, бледную, с синяками под глазами, казалось, что девушка уже исчерпала весь свой резерв, и просто исчезнет в самый ответственный момент, если вообще не упадет здесь бездыханной.

— Проваливаться — так с треском! — воскликнула она, приосаниваясь и расправляя плечи, но тут же стала серьезной. — Кристюш, каждый раз, просто приходя на твой зов, я распыляю свое тело на мельчайшие частицы, а затем собираю его вновь в другом мире. Полгода назад я дважды проделала это с нами обеими. Сделала так, чтобы у какой-то неизвестной мне женщины на сутки вырубили электричество, разрядился мобильный, и она не получила уведомление, что встреча с квартирной хозяйкой переносится, чтобы ты смогла явиться вместо нее. Чтобы лучшей в Сан-Паулу мастеру по документам заказали полный комплект из ныне закрывшегося интернет-кафе, а потом получательница сдохла от передоза кокса в собственном туалете, так и не забрав предназначавшееся. В конце концов, отыскала вероятность, где все, что ты наплела Антону и всем «марксистам-ленинистам», правда, и сперла там все рабочие бумажки! Делала все это астральным телом, пока все смотрели ту наискучнейшую документалку на моем Дэ-эр. Неужели ты думаешь, что слегка направить вероятность на непосредственное будущее будет так сложно?

Я нервно сглотнула, смотря на свою Единственную ошалелым взглядом. Раньше она никогда не рассказывала мне таких подробностей. Я откровенно думала, что мое перемещение сюда было просто очередной ее взбалмошной идеей, глупой шуткой, занявшей не более трех секунд, а не многоходовая хорошо спланированная операция.

— Но ты же говорила… — робко начала я, сопоставляя сложность двух предприятий и оценивая ее внешний вид при них.

— Не бери до головы — бери до задницы, — отмахнулась она. — Говорю же, парень несговорчивый — сопротивлялся. А три секунды я просто заметала следы.

«Да уж… После такого признания, ничего другого не остается… Лишь бы потом где-нибудь не объявились двойники моих родственников, искренне считающие себя истинными!»

Хакера долго ждать не пришлось. Одетый в синий с оранжевыми вставками спортивный костюм, в такой же бейсболке, бросающей тень от козырька на лицо, со спортивной сумкой наперевес, он появился на пороге квартиры минут через двадцать. И мне оставалось только верить на слово, что это тот самый безобидный парнишка, который подстраивал мелкие пакости Антону, а не какой-нибудь двойник, из мира, где таких, как он, специально натаскивают на взлом особо важных систем. Впрочем, сейчас мне было без разницы.

Коротко кивнув в знак приветствия мне и Антону, он прошел в гостиную, где его на небольшом кофейном столике уже ждал ноутбук, наполненный до краев бокал крепкого черного кофе и плетеная корзиночка крекеров. После краткого введения в курс дела, совершенно не интересуясь причиной столь странной просьбы, программист бросил сумку прямо на пол, после долгих копаний там достал несколько флешек и жестких дисков и, поочередно подключая их к ноутбуку, что-то шепча себе под нос, застучал по клавиатуре.

Процесс затянулся на несколько часов. Мы с Антоном упорно делали вид, что занимаемся насущными делами. Антон, уединившись в спальне с рабочим ноутбуком, пытался выжать из себя центральную статью. Я хотела было составить ему компанию, но возлюбленный в довольно резких выражениях объяснил, что помощь ему не нужна, и отправил в гостиную следить за гостями. Элен, расположившись на кресле рядом с диваном, делала вид, что увлечена содержанием выпуска «МЖ» с Марго на обложке, но на самом деле то и дело поглядывала поверх журнала на нашего продолжающего стучать по клавишам хакера. Выглядела при этом девушка весьма бодро и расслаблено, цвет лица успел восстановиться, и я опасалась, что Солнце пустила все на самотек. Лишь однажды, когда на экране компьютера возник, заполняя его полностью, черный экран, где белые буквы в хаотичном порядке сочетались с цифрами, быстро бежали какие-то столбики, она приложила ладонь к виску, точно отдавая честь. Почти в это же самое время компьютер взвыл с несвойственной ему громкостью, и в середине экрана появился прямоугольник, стремительно заполняющийся белым. Когда процесс завершился, экран мигнул, и выскочила таблица.

Казалось, только после этого молодой человек заметил, что в комнате есть кто-то еще. Посмотрев на меня через плечо, он велел в точности продиктовать все мои «новые» паспортные данные. Взяв свой документ, отчетливо продиктовала содержание каждой страницы. Пальцы хакера забегали по клавиатуре в такт моей речи, и вместе с последним ее звуком нажали на «энтер». С довольным лицом хакер взял из вазы последнее печенье, и откинулся на спинку дивана.

— Ну, поздравляю Вас, сеньорита Кристина Сабойя Пинту, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения! Отныне Ваши документы полностью легальны. Вместе со всей Вашей историей перемещений!

— Девочки, я так с вами в Гарри Поттера и письма из Хогвартса поверю! — шепнул мне на ухо Зимовский, когда после выходных Наумыч и его информатор прилюдно принесли мне свои извинения.

Наташа презрительно скривилась. До нашей с Антоном свадьбы осталось три дня…

Остаток рабочего дня ничем не отличался от всех прочих. Офис продолжал монотонно гудеть о происшествии, строить всевозможные догадки, что же заставило пробежать черную кошку между мной и Наумычем, и почему всё так быстро решилось, но это стало всего лишь очередной сплетней, подхваченной коллективом, и заботило меня куда меньше таблиц, цифр и чужих зарплат. Во всяком случае, до моих непосредственных подчиненных слухи или не долетали, или их не интересовали. В обеденный перерыв, правда, ко мне «подлетела» жаждущая подробностей странной истории Любимова и сообщила, что «народ» (и я даже догадывалась, какой именно из него выходец) уже успел организовать тотализатор на тему, примут ли меня здесь сегодня с распростертыми объятиями, или сразу из офиса увезут в отделение полиции.

Услышав стук в дверь, я откинулась в кресле и сладко потянулась. Сегодняшний день оказался не самым худшим, а значит, дальше будет только лучше. Так и не дождавшись ответа, Антон приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.

— Ну что, домой? — улыбнулась я ему, выключая настольную лампу и беря со стола сумочку.

— Ты — да, — Антон достал из внутреннего кармана пиджака несколько купюр и протянул мне. — А я — на вокзал, встречать родителей.

Мне точно ведро ледяной воды на голову вылили, вымывая из нее все мысли о приятном вечере на диване в объятьях Антона за просмотром очередного фильма.

— Но они должны были приехать только за несколько часов до свадьбы!

— Планы изменились. Они решили познакомиться с тобой поближе, прежде чем доверить тебе меня, — усмехнулся Зимовский. — Я узнал еще вчера, но у нас были более важные дела.

— И что теперь делать? — спросила я таким тоном, точно меня в скором времени меня ожидала встреча не с родителями будущего мужа, а с проверкой из налоговой.

Зимовский пожал плечами.

— Только из ресторана ничего не заказывай. Лучше в кулинарии купи что-нибудь поприличней и разогрей не в микроволновке.

— Твои родители против изысканной пищи? — удивилась я, почему-то вспоминая родителей Марго, то есть, Гоши, которые за все продемонстрированные телезрителям визиты не отказывались от таких благ цивилизации, как готовая еда с доставкой на дом. А если и нет, то мать Игоря не отказывалась сама встать к плите.

— Нет. Просто моя мать считает, что будущая невестка должна уметь готовить не только макароны с сосисками.

— И ты ей это пообещал? — пристально посмотрела я на Антона не в силах поверить, что он мог так меня подставить.

— Нет. После того, как рассказал им о будущем внуке, я вообще слова не успел вставить. Но…

— Первое впечатление есть первое впечатление, — закончила я, все прекрасно понимая и очень надеясь, что требования будущей свекрови окажутся ниже, чем у моей собственной матери, иначе я снова приобрету неприятелей в семье, где собираюсь обосноваться.

Антон кивнул и чмокнул меня в щеку.

— Ну, мне пора, — он взглянул на часы. — Такси я уже вызвал. Подъедет минут через десять.

Я выдавила из себя улыбку.

Всю поездку, а также стоя в очереди в кулинарии я думала лишь о том, чтобы прибыть домой раньше своего благоверного и его родителей, поэтому вздохнула с облегчением, когда, переступив порог, услышала тишину. Благо, исконно русская поговорка: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят» — как нельзя лучше характеризовала эту квартиру, и тратить время на бег по ней с пылесосом или прыжки по стульям с влажной тряпкой и пушистой метелкой необходимости не было. Уже на этом можно было сэкономить около получаса. Что же касаемо меню, выбор мой пал на запеченную в кляре рыбу с овощами и рисом и открытый пирог с вишневым джемом. Будь у меня больше времени я бы по крайней мере попробовала показать свои истинные кулинарные возможности, но за пару часов успевала лишь сервировать стол и привести себя в порядок. Праздники я организовывать умела и любила, но лишь тогда, когда моя роль в их подготовке сводилась к раздаче распоряжений и наблюдении за их соблюдением, а самым трудным было вовремя заметить скучающего в одиночестве гостя и, подойдя, развлечь его светской беседой. И даже на такую подготовку уходил почти целый день.

«Что ж, видимо, и в этом вопросе придется смириться с переменами, — подумала я, накрывая стол в довольно просторной кухне белой кружевной скатертью. — Хотя бы до тех пор, пока официально не выйду за Антона и не буду в полном праве просить о найме „помощницы по хозяйству“. А в том, что она нам понадобится, нет никаких сомнений».

Белоснежный сервиз и самые лучшие в этой квартире столовые приборы заняли свои места согласно всем правилам этикета. Антон совсем не много рассказывал о своих родителях, но даже из его скупых на подробности слов я поняла, что они довольно требовательные люди. Деловая хватка и призвание ловеласа по жизни досталась Антону явно от отца, и первое не могло не радовать его мать, достаточно требовательную и элегантную женщину, бывшую некогда директором гимназии. Просто теплого семейного ужина за бокалом красного вина для таких будет явно недостаточно, даже если они будут полчаса, как с вокзала.

Окинув придирчивым взглядом стол, поняла: даже с учетом главных блюд, которые займут свои места, было как-то пустовато. А салаты, наученная горьким опытом «Дедлайна», я в кулинарии покупать не решилась. Пришлось все же уделить некоторое время готовке. Благо, в холодильнике нашлись пара пучков листового салата, упаковка уже нарезанной кубиками моцареллы и помидоры. Более того, буквально сегодня в обед Любимова хвасталась собственноручно приготовленным йогуртовым соусом. Настолько, что чуть ли не всему офису раздала по банке. Помимо этого я все же догадалась купить по дороге не только полуфабрикаты, но и несколько сортов колбасной и сырной нарезки и три вида хлеба. И, по окончании сервировки, пришла к выводу, что, если бы меня пригласили за такой стол, я бы потребовала уволить прислугу, но сама на большее в данный момент была неспособна.

И в этот самый момент раздался звонок в дверь.

Поблагодарив все высшие силы за то, что догадалась переодеться в вечернее платье прежде, чем взялась за готовку, сняла фартук, быстро закинула его в самое незаметное место прихожей и пошла открывать.

— О! Какие люди! — не успела я даже отойти, чтобы дать гостям дорогу, раскрыл руки для объятий мужчина лет шестидесяти, чуть посторонив стоящую рядом с ним женщину. — Антон, ты, конечно, говорил, что познакомился с невестой на работе, но не сказал, что она модель!

Я даже опомниться не успела, как оказалась в его объятьях, и находилась в полном недоумении от такого эмоционального начала знакомства.

И не я одна. Супруга Владимира Илларионовича, а в том, что стоящая рядом с ним женщина — именно она, я не усомнилась ни на минуту, таким взглядом посмотрела в спину мужа во время этого объятья, что я думала, пиджак моего будущего свекра задымится. Но, решив, очевидно, не устраивать скандала прямо на пороге квартиры сына, деликатно откашлялась. Зимовский-старший намек тут же понял и выпустил меня «на свободу».

— Кристина. Просто Кристина, — представилась я, все еще приходя в себя.

— Вероника Андреевна, — сухо ответила женщина, окидывая меня взглядом с головы до ног. На мгновение мне даже показалось, что я забыла снять фартук или посадила пятно на платье. Но нет, все было в порядке. — Я очень извиняюсь за своего мужа. Не думала, что он решит начать знакомство со своих сальных шуточек.

— Не стоит беспокоиться, — улыбнулась я дежурной улыбкой радушной хозяйки праздника. — Я совершенно не в обиде.

— Но все равно, пап, — усмехнулся Антон, с трудом втаскивая в квартиру два больших чемодана на колесиках и, мимоходом, чмокнув меня в щеку. — Это все же моя невеста!

— Ох! — тон Владимира Илларионовича был буквально пропитан насмешкой. — Прям уж нельзя обнять мать моего будущего внука!

И он снова получил укоряющий взгляд от жены.

«Надеюсь, это все от переизбытка эмоций» — подумала я, заправляя за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Что же, добро пожаловать! — вновь вернула я себе радушный настрой. — Рада знакомству.

Когда с приветствиями и формальными представлениями было покончено, мы сели за стол. Неловкость, которая всегда возникает при встрече с людьми, о которых знаешь только с чужих слов, прошла, первое впечатление сложилось, определенные выводы были сделаны, поэтому беседа за столом потекла легко и непринужденно. По крайней мере, так мог бы сказать кто-то, наблюдающий со стороны. Я была доброжелательна и в меру сдержана, следуя мудрому совету меньше говорить и больше слушать. Владимир Илларионович, напротив, говорил много и с азартом: рассказывал о своем городе, интересных местах в нем и области, явно стараясь пробудить во мне желание посетить их все в скорейшем времени. Подтрунивал над Антоном и шутя божился, что никогда бы не подумал, что Антон так скоро женится, а ведь: «В его жизни были девушки и помоложе. Ну, правда, не такие очаровательные, как Вы, Кристиночка!». После этой фразы Антон, до этого сдерживающий себя в рамках светской беседы, косыми взглядами прося не верить двум третям из услышанного, начал отвечать на едкие замечания своего отца, и вскоре разговор перетек в русло воспоминаний и семейных баек. Вероника Андреевна, с которой до этой минуты мы «мило беседовали» о свадебном меню, выборе букета и количестве гостей, должно быть, незаметно для самой себя, тоже включилась в беседу с мужем и сыном, где-то удерживая их от излишних подробностей, где-то поправляя или напоминая подзабывшиеся со временем моменты. Сначала мне и самой было интересно послушать о прошлом Зимовского, о котором он мне почти ничего не рассказывал, ссылаясь на то, что надо жить настоящим и со здоровым расчетом смотреть в будущее, но потом почувствовала себя лишней за этим столом. Где-то на задворках разума мелькнула зависть. Глядя на то, как в разговоре с родными преобразилась показавшаяся мне излишне строгой Вероника Андреевна, как преобразился сам Антон, для которого, как казалось, привязанностей просто не существовало, я поняла, что передо мной — дружная и любящая семья, которой у меня никогда не было. Но я быстро выкинула эти мысли из головы: прошлое значения уже не имело, и все, что в наших силах — это подарить такую семью нашему с Антоном ребенку.

— А Вы что же молчите, Кристина? — поинтересовался Владимир Илларионович, казалось, только сейчас заметив, что я не принимаю участие в их живейшем вечере воспоминаний. — Антон нам совсем ничего о Вас не рассказывал. Ну, кроме того, что Вы приехали из Бразилии, устроились к ним в редакцию и покорили его сердце.

— А что бы Вы хотели узнать? — доброжелательно улыбнулась я. В сотый раз повторять уже заученную наизусть и набившую оскомину «легенду» от начала до конца совсем не хотелось, но надо было быть любезной с будущими родственниками.

Вероника Андреевна, подкладывающая себе в тарелку еще один небольшой кусок рыбы, скривилась, пытаясь нащупать в моем ответе двойное дно.

— Хотя бы то, чем Вы занимались до переезда в Москву, — предложила она тему для начала разговора. — Может, Володе Антон ничего и не говорил, а мне обмолвился, что у Вас два высших образования. Одно, я так понимаю, экономическое, а второе?..

— Педагог начальных классов, с правом преподавания португальского языка и литературы в средних классах.

— Значит, мы в некотором роде коллеги, — на секунду показалось, что женщина стала проникаться ко мне симпатией. — И что же заставило Вас так резко поменять профессию?

— То, что у меня в жизни был только один ученик: мой племянник Фелиппе, — решила я преподнести себя с благородной стороны. — Моя… как это по-русски… двоюродная сестра… погибла, когда он был совсем крохой, а отец мальчика впал в глубокий траур, так что все заботы о малыше легли на мои плечи, как и о доме, который тоже осиротел без хозяйки. Для того, чтобы грамотно управлять персоналом, мне и понадобилось образование экономиста.

Вероника Андреевна покачала головой, готовая обрушить на меня поток сочувственных слов, но я изобразила на лице грустную улыбку.

— Сейчас Фелипито сам уже студент, у него есть невеста, да и его отец нашел новую любовь. Я стала просто лишней в их доме, и решила начать новую жизнь. Какое-то время работала в редакции похожего журнала, а потом подруга предложила переехать в Москву, и я подумала: «Почему бы и нет?».

— И как они к этому отнеслись? — продолжала допытываться мать Антона.

— Нейтрально, — пожала я плечами. — Рафаэл, отец моего племянника, давно намекал, что мне пора устроить личную жизнь, а Фелиппе, кажется, даже не придал моему отъезду значения.

Женщина коротко кивнула, но, похоже, мой ответ ее не вполне устроил.

— А как же другие Ваши родные? Мать? Отец? Они будут на свадьбе?

От этих слов я дернулась, как от удара током и закашлялась, чуть было не поперхнувшись рыбной косточкой. Антон заботливо похлопал меня по спине, а его отец резко вскочил, налив воды из графина, протянул мне стакан, и когда я сделала несколько глотков, заботливо осведомился:

— Кристина, с Вами все в порядке?

— Да, — поставив стакан, проговорила я слегка осипшим голосом. — Всего лишь небольшое недоразумение.

— Но Вы так и не ответили, — напомнила мне Вероника Андреевна.

— Вероника, ну что ты пристала к человеку? — вступился за меня Владимир Илларионович. — Как на допросе, ей-богу. Захочет — сама расскажет.

— Вот именно, — поддержал его Антон. — Я женюсь на Кристине, а не на всей ее, оставшейся в Бразилии, родне. И как она отнеслась к ее выбору, меня волнует в последнюю очередь.

Моя будущая свекровь заметно скривилась при этих словах, но быстро вернула себе самообладание, и все тем же вежливым тоном, никак не противоречащим мирной беседе, произнесла:

— Конечно, вы взрослые люди, и сами можете принимать решения, но нам с твоим отцом с родителями Кристины воспитывать общего внука. Мне бы очень не хотелось, чтобы на этой почве у нас возникали конфликты…

Меня же начал раздражать весь этот разговор. Или эта женщина была столь непроницательна и не понимала, что мне неприятен разговор о родственниках, или нарочно провоцировала в надежде выставить меня в невыгодном свете. Я не доставила ей такого удовольствия, но сказать, что я сирота, и кроме вышеозначенных уже особ, у меня никого нет, не повернулся язык. Ее слова и впрямь заставили задуматься, как бы к такому повороту событий отнеслась семья.

— Можете не переживать по этому поводу, — ответила я максимально спокойно, — моя мать была бы рада любому моему выбору, лишь бы я была счастлива. Что же касается отца, то я даже лица его не помню. Он бросил нас с матерью, когда мне было около года. Чуть меньше — чуть больше — уже не вспомню.

— Была бы? — тут же «ухватилась» за мою оплошность Вероника Андреевна.

— Если бы мне удалось с ней связаться, — безо всякой заминки ответила я. — Хотя мой родной городок давно стал районом большого города, в некоторых местах прогресс словно остановился на уровне сороковых. Сотовая связь там практически не берет, а на городском тетушка отключила услугу международных переговоров, чтобы служанка поменьше звонила на родину в Боливию.

— Но есть же другие способы связи, — сквозь удивление в голосе Вероники Андреевны отчетливо слышались нотки укора.

— Я отправила маме несколько писем, пока устраивалась здесь, но, судя по отсутствию реакции, или они, или ответ еще в пути.

Слегка приглушенный писк, доносящийся из кухни, освободил меня от тяжкой обязанности объяснять, почему нельзя просто воспользоваться интернетом, и я очень надеялась, что, когда вернусь с горячим пирогом, все предпочтут перейти на более приятную тему. Только сейчас я заметила, что правильно рассчитала время: опустели не только тарелки собравшихся, но и общие блюда с картофелем и рыбой, а на салат и нарезки внимания уже никто не обращал.

И снова с вежливой улыбкой на лице извинившись, я вышла из-за стола. Антон пресек на корню порыв матери помочь мне убрать со стола, и вызвался сделать это сам. Сперва я испугалась, что он станет меня отчитывать за излишнюю искренность, но Зимовский лишь обнял меня за плечи и попросил потерпеть. Сказал, что на самом деле его родители не всегда так невыносимы, а их дотошность всего лишь признак беспокойства за сына.

— Они же не знают того, что знаем мы, — попытался успокоить меня он, подавая мне очередную чашку. — Да и потом, после нашей свадьбы они уедут, как минимум, до следующего года. Ты и дольше терпела.

— Терпела, — критически осмотрев поданный предмет, я поставила его на поднос. — Но еще никогда не чувствовала себя подследственной. Не удивлюсь, если в сумочке у твоей матери окажется детектор лжи.

— Да ладно тебе. Я деликатно сменю тему, — фыркнул Антон. — В крайнем случае, можно будет «признаться», что от всей своей семьи ты и сбежала.

— И снова буду недалека от правды, — хмыкнула я, полностью удовлетворенная созданной на подносе композицией, вручила его Зимовскому, а сама взяла блюдо с пирогом, который достала из духовки несколькими минутами ранее.

За чаем разговор действительно вернулся в более мирное и дружелюбное русло. Антон не придумал ничего лучше, чем переключить все внимание на свою персону, и «кабинет следователя» медленно превратился в очередной коридор «МЖ». Зимовский самозабвенно хвалился своими успехами и отпускал колкости в адрес Марго, не забывая, впрочем, и о других участниках коллектива. Тут уж мне было, где вставить пару реплик.

— А как там Гоша? — вдруг задал вопрос Владимир Илларионович. — Еще не решил, подобно тебе, остепениться?

— Он до сих пор в Австралии, — выпалил Антон, явно чуть не подавившись чаем. — И, насколько я знаю, в свободное от ухода за отцом время, все так же порхает от одной красотки к другой.

— Ну, что поделать? — понимающе хмыкнул мой будущий свекор. — Не все так идеальны, как твоя Кристина. Если бы все женщины с такой внешностью, имея два высших образования, еще и так прекрасно готовили, мужики реже ходили бы «налево».

Антон едва слышно хмыкнул, незаметно переглянувшись со мной, но от комментариев воздержался. Я тоже отвела взгляд, делая вид, что смущена комплиментом, а на деле раздумывала, стоило ли так высоко поднимать планку. Хорошо будет, если, как и говорил Зимовский, между визитами его родителей пройдет достаточно времени, чтобы я действительно смогла в своем кулинарном искусстве сравниться с магазином домашней кухни за углом, а если они решат навестить нас сразу после медового месяца? Или того хуже, решат пригласить к себе? Впрочем, в первом случае я могу сослаться на беременность и отсутствие как моральных, так и физических сил просто шевелиться, ну, а во втором — на положение гостьи. Все-таки в большом расстоянии между родственниками есть свои плюсы.

— Нет, правда, Кристиночка, пирог просто восхитителен! — проговорил Владимир Илларионович, словно в доказательно своих слов отправляя в рот большую часть отрезанного куска. — Поделитесь рецептом с моей благоверной?

— Папа! — осадил его Антон, чувствуя, что мы как никогда близки к провалу. Тем более, что «благоверная» после слов мужа, казалось, готова была взглядом испепелить меня. Но неловкой паузы допускать тоже было нельзя.

— Как-нибудь обязательно! — обворожительно улыбнулась я. — Думаю, у нас еще будет время.

— А Вы сами-то почему почти ничего не ели? Так не пойдет.

Если бы я не была невестой его сына, то подумала бы, что Владимир Илларионович решил всерьез за мной приударить. Он в это время как раз потянулся через весь стол и аккуратно подцепил лопаткой тоненький кусочек с намерением положить его мне на тарелку.

— Владимир Илларионович, похоже, Вы хотите, чтобы моя фигура перестала быть такой идеальной? — решила отшутиться я, чтобы не нагнать лишних подозрений отказом.

— Ничего, скоро она у Вас и так испортится, — колко заметила Вероника Андреевна, и, убедившись, что ее слова произвели необходимый эффект, решила смягчить их в глазах собравшихся. — Ведь Вы носите под сердцем нашего внука.

— Конечно-конечно, — улыбнулась я, делая вид, что именно это она и имела в виду.

И снова беседа была прервана. На этот раз звонком мобильного. Я мельком взглянула на дисплей: Егоров.

«Должно быть, что-то серьезное, — подумала я. — Борис Наумыч не любитель звонить сотрудникам в нерабочее время».

— Простите, это по работе, — извинилась я, как бы невзначай поворачивая аппарат так, чтобы Антон мог увидеть экран. — С вашего позволения.

Я кивнула и, на ходу отвечая на звонок, удалилась из комнаты. Лишь услышала, как Антон немного удрученно вздохнул: «Если там с финансами какая-то лажа, то это надолго!».

Но, оказалось, недостаточно надолго, как рассчитывала моя будущая свекровь, услышав эту фразу. Взвинченная угрозой разоблачения, я просто отослала Наумычу цифровой вариант предварительной сметы не с рабочего, а с личного э-мейла. Он вовремя не посмотрел, а теперь, решив скоротать неудавшийся вечер на работе, не смог этот отчет найти. Решение вопроса не заняло и пяти минут, и еще в коридоре я вздрогнула от выкрика Антона; «Мама!» — с такой интонацией, словно женщина плеснула на него горячий чай.

— А что: «мама»? — услышала я в следующий момент и решила затаиться. Подслушивание обычно — прерогатива не в меру любопытной прислуги, но «предупрежден, значит, вооружен», поэтому на этот раз я решила поступиться своими принципами.

— Ты думаешь, что мать у тебя слепая или слабоумная?! Думаешь, не поняла, что все это «великолепие» куплено было в ближайшем супермаркете?

— И что с того? — не понял Антон. — Мы с ней занятые люди, а вы с отцом из поезда позвонили, за час до прибытия. Она Вам за это время должна была царский ужин из ничего сделать?

— Но что-то она в этом признаваться не спешила! — фыркнула Вероника Андреевна. — Да дело даже не в этом! Ты умеешь читать между строк? Она же ясно дала понять, что привыкла, когда все делают за нее. Дому — прислуга, ребенок родится — потребует няньку. А потом ловит восхищенные возгласы.

— Нашли трагедию! — Антон театрально развел руками. — Сейчас все, кто может себе позволить, так поступают. Да и потом, Кристина именно от такой жизни и бежала.

— Вот-вот, — встал на мою сторону Владимир Илларионович. — Не умеет — научится!

— А я и не сомневалась, что ты это скажешь. За всю свою жизнь ни одной красивой бабы не пропустил! — И вновь обратилась к Антону. — Пойми, сынок, жена должна быть такая, чтобы к ней хотелось возвращаться. Если для ведения хозяйства будет домработница, то для определенного времяпрепровождения существуют женщины определенной профессии, или наивные дурочки-модели, чьей компанией ты до этого прекрасно пользовался раньше.

— Вот именно, пользовался. А полюбил я Кристину.

— Полюбил? А, по-моему, она просто вскружила тебе голову своей внешностью и умением красиво говорить! — стояла на своем женщина.

— Вдумайся. Насколько она тебя старше? Три, четыре года? Так вот. Лет через пятнадцать ты будешь еще в полном расцвете сил, а она, как бы ни молодилась, превратится в развалину. И дай Бог, если будет мириться с твоей естественной потребностью более молодого тела, а то и на развод подаст, чтоб без всего тебя оставить. Я такую породу знаю.

— На этот случай у юриста уже лежит брачный контракт, где черным по белому написано, что в случае развода без всего останется инициирующая его сторона! — выплюнул Зимовский-младший. — И вообще, позволь мне самому решать, на ком жениться! Сама же недавно говорила, что тебе не терпится понянчить внуков.

— Нет, Антон, я тебя не узнаю, — поднявшаяся было в пылу разговора Вероника Андреевна театрально опустилась на стул. — Она тебя точно приворожила. Видно же, что она что-то скрывает. Телефона у ее родных нет, интернет не работает, даже письма не доходят — явно же врет.

Антон заметно напрягся. Казалось, еще одно слово — и он сорвется на крик, а то и даст матери пощечину. Допустить этого я не могла: еще не хватало, чтобы накануне свадьбы из-за меня он поссорился с матерью, и припоминал мне это в ходе любой мелкой ссоры. Решив никак не выдавать своей осведомленности, я снова натянула на лицо улыбку и, сделав вид, что только что закончила разговор, вошла в комнату. Остальные были столь же благоразумны и тоже сделали вид, что ничего не произошло.

— Простите, — произнесла я, возвращаясь к своему месту. — Небольшой производственный вопрос.

— Что-то серьезное? — с тревогой смотрит на меня Антон, памятуя, должно быть, о вчерашнем.

Я едва слышно фыркнула , продолжая улыбаться.

— Нет. Небольшая накладка, — я машу в сторону рукой. — Кстати, Наумыч попросил завтра прибыть пораньше. Приезжает Лазарев. Будет собрание.

— По поводу? — Антон, кажется, был рад отвлечься от семейных дрязг.

— Не доложился, — пожала я плечами.

Родителям Антона наш разговор, похоже, начал надоедать, и Вероника Андреевна не нашла ничего лучше, чем, положив ложку на блюдце рядом с чашкой, напомнить:

— Кристина, Вы, кажется, обещали мне рецепт пирога, — сказано это было самым доброжелательным тоном, в котором ничего не выдавало издевку. — Так почему бы не сейчас?

Женщина еще шире улыбнулась, явно сгорая от нетерпения понаблюдать за неловкими попытками изворотов. Я искренне не хотела портить отношения с родителями Антона, но она явно нарывалась. Надо будет улучить момент и показать, кто отныне хозяйка в жизни Антона. Разумеется, ничего криминального, но поставить на место зарвавшуюся старуху не помешает. И для начала я решила лишить ее главного козыря:

— Признаться, Вы так внезапно переменили дату приезда, что я успевала лишь сделать нарезку и купить уже готовые блюда.

— И надеялись, что мы этого не поймем, — поджала губы будущая свекровь.

— Вовсе нет. Хотя разговор этой темы не касался, насколько я помню. Поверьте, от правильного выбора может многое зависеть.

Но прежде, чем Вероника Андреевна успела парировать мой удар, раздается деликатное покашливание ее мужа и довольно отчетливое бряцанье его массивных наручных часов.

— Ого! Как поздно-то уже! — воскликнул Владимир Илларионович то ли в шутку, то ли всерьез. — Я, конечно, понимаю, что сразу после окончания банкета никто не уходит, но мы и впрямь засиделись. Нам еще в гостиницу заселяться…

Антон мельком взглянул на меня. Я, помедлив, кивнула, и вежливого предложения остаться: «что вы как неродные!» — не последовало.

— Я подвезу, — Антон начал медленно подниматься из-за стола.

— Да что вы сорвались? — удивилась Вероника Андреевна. — Дайте я хоть помогу Кристине вымыть посуду. Она же так устала!

— Не стоит беспокоиться, — произнесла я, лелея надежду, что «серьезный разговор» с будущей свекровью все же удастся перенести на неопределенный срок. — Сегодня Вы гостья в этом доме!

— И все же я не могу позволить матери моего будущего внука перетруждаться, — в елейном тоне женщины проскользнули нотки настойчивости. Последняя надежда, что это не просто предлог, развеялась окончательно.

«Ну, что ж, я найду способ перехватить инициативу!».

— Раз Вы настаиваете… — я стала собирать со стола чашки.

— Послушайте, Кристина, мне нужно с Вами серьезно поговорить, — начала Вероника Андреевна, убедившись, что шум воды и звон посуды перекрывают наш разговор для чужих ушей.

Я, продолжая вытирать блюдце полотенцем, вопросительно посмотрела на нее.

«Кто бы сомневался!»

— Вы умная, образованная женщина, и должны понимать, что одним «животом» мужчину к себе не привяжешь, тем более, в это время.

Я лишь слегка вздернула бровь. Мне было даже любопытно, как она преподнесет мне то, что недавно в столь резких выражениях высказала Антону.

— У Антона до Вас было много женщин, но разговора не шло даже о том, чтобы представить нам свою пассию лично, не то, что о браке, а тут… Это каким надо быть гнилым человеком, чтобы пойти на такую подлость!

— А теперь послушайте меня Вы, — я на время оставила мытье посуды и посмотрела Веронике Андреевне в глаза. — Узнав о Вашем с мужем визите, я меньше всего хотела портить отношения. И я прекрасно понимаю, что Антон — Ваш единственный сын, и до недавнего времени Вы были единственной женщиной в его жизни. Остальные — так, бабы. Особи женского пола, не стоящие ни его, ни Вашего серьезного внимания. Но теперь, моя дорогая, в жизни Антона появилась я, и хотите этого или нет, но Вам придется подвинуться.

— Да как ты смеешь?! — мать Антона с силой ударила по крану, очевидно, лишь потому, что у нее все же хватило мудрости не поднять руку на меня. — Место матери в жизни человека не может занять никакая «возлюбленная»! Оно свято!

— Вот именно, матери, а не госпожи и тюремной надзирательницы. Времена, когда Вы могли по своему усмотрению распоряжаться жизнью сына, давно прошли. Антон уже даже не юноша — он мужчина, и это, скорее, Вы зависите от него, а не он от Вас, — не срываясь на крик или иронию, проговорила я. — И, кажется, мы не переходили на «ты».

— Хамка! — хмыкнула Вероника Андреевна, обдавая меня волной презрения с ног до головы.

— Это я-то хамка?! — нотки гомерического, наполненного горечью и презрением к этой женщине, хохота проскользнули в голосе, как я ни пыталась их сдержать. Интеллигентная Вероника Андреевна оказалась ничем не лучше скандальных хабалок, что таскают неугодных невесток за волосы в эфире однотипных ток-шоу. — Я не сказала о Вас ни одного дурного слова, в то время как Вы за эти несколько часов вылили на меня столько грязи, сколько я не слышала от других и за месяц. И заметьте, я нисколько не оспариваю тот факт, что Антон любит и уважает Вас. Тепло отзывается, старается хотя бы часть отпуска провести у Вас, поздравляет по праздникам, дарит подарки, поддерживает материально… Вот только я теперь тоже в его жизни что-то значу и, в отличие от Вас, буду рядом с ним большую часть года. И, боюсь, если Вы будете настаивать на своем, Антону это не понравится.

Я улыбнулась, давая понять, что не отступлюсь. Но, видимо, у старушки нервы были не столь крепки, как мои. Поняв, что ответить ей нечем, но не желая при этом признавать своего поражения, развернувшись, она все же замахнулась. Благо, я была готова к чему-то подобному и, не стирая с лица улыбку, перехватила ее руку чуть ниже запястья, сжав настолько сильно, насколько могла.

— Вы понимаете, что мне достаточно просто выкрикнуть имя Вашего сына? — я подалась чуть вперед. — Как Вы думаете, кому он поверит после всего, Вами сказанного?

Я позволила Веронике Андреевне выдернуть руку из моей хватки. Судя по ее взгляду, моя будущая свекровь еще многое хотела мне сказать, вот только слова застряли в горле. Мы обе понимали, на чьей стороне правда. Любит ли Антон меня по-настоящему, как Рафаэл любит Луну, или же просто одурманен страстью и духом авантюры на границе миров, но в данный момент он не даст меня в обиду.

Гордо вздернув подбородок, женщина вернулась к мытью посуды, и как раз вовремя. В дверях появился Владимир Илларионович. Чуть позади него, уже позвякивая ключами в кармане пиджака, нетерпеливо переминался с ноги на ногу Антон.

— Ну, скоро Вы там? — поинтересовался Владимир Илларионович. — Вас, женщин, хлебом не корми — дай заняться уборкой и посплетничать.

— Собирайтесь, Вероника Андреевна, — улыбнулась я ей совершенно другой, мягкой и лучезарной, улыбкой. — Вы и так мне очень помогли. Я сама закончу.

— Да, пожалуй, пора, — снимая фартук, в тон мне откликнулась будущая свекровь. — До свидания, Кристиночка. Можете не провожать.

— Я их отвезу, — пока родители одевались в коридоре, Антон зашел в кухню и легко поцеловал меня в щеку. — Возможно, задержусь.

— Если будешь пить, — я развернулась к Зимовскому лицом и положила ладони ему на плечи, — возвращайся на такси. Я не хочу, чтобы ты садился за руль в нетрезвом виде.

Расплывшись в широкой ухмылке, он склонился к моему уху и заговорщически прошептал: «Обещаю!» — после чего широкими шагами вернулся в коридор. Еще через несколько секунд хлопнула входная дверь.

«Очень надеюсь, что так оно и будет…» — подумала я, выходя и выключая везде свет. Пара чашек так и осталась недомытыми.

«Ну и ладно! И все-таки, надеюсь, Кривошеин с Любимовой сдержат обещание и подарят нам с Антоном на свадьбу посудомоечною машину…»

И только оказавшись в спальне, я вдруг осознала, насколько я устала и опустошена. Такое ощущение, что несколько минут назад завершились не семейные посиделки, а разгрузка вагонов с углем. Наступившая вмиг тишина, нарушаемая лишь фоновым гудением электроприборов, давила на мозг и заставляла глаза слипаться. Сил едва хватило на стандартные гигиенические процедуры. Стоило свету погаснуть, а голове коснуться подушки, как разум, не способный, казалось, больше сегодня функционировать, наполнился мыслями. Обрывками песен, прочитанных книг, напевными рекламными слоганами, от которых провалиться в спасительный сон захотелось еще сильнее. Но внезапно в памяти всплыл обрывок застольного разговора. И вроде бы ничего в нем особенного не было: я вновь рассказала старую легенду, основанную на моей реальной жизни, и ловко или не слишком, но увернулась от раздражающих вопросов о родне, выдержала укоряющий взгляд Вероники Андреевны и ее вопрос: «Как можно было не пригласить на свадьбу родную мать?». Вот только сейчас, на границе яви и сна этот вопрос заиграл новыми красками. Впервые за время, что нахожусь здесь, я задумалась: «А что стало с моими знакомыми, когда я ушла? Как изменилась их жизнь?». Я вдруг осознала, что из всех тех, кого я знала, в живых могли остаться только Фелиппе да детвора, бегавшая любоваться домом Рафаэла, словно сказочным дворцом. И все они уже глубокие старики, которым скоро пора будет отправляться на покой.

«Дикарка тоже может быть еще живой, — почему-то мелькнуло в голове, — она ведь младше моего племянничка! Интересно, на сколько лет она пережила Рафаэла?».

Мои губы растянулись в усмешке. Представив на долю секунды Серену сухой, худощавой старухой с длинными седыми, развевающимися на ветру волосами, одетую в платье, бывшее когда-то роскошным, но потерявшее лоск и безнадежно вышедшее из моды, я вдруг поняла, что все проходит. Поняла, что на самом деле ей, наверняка, досталась не лучшая участь: видеть, как любимый человек стареет и увядает, собирая в своем организме букет из болезней, в то время, как у самой еще достаточно сил жить. И знать, что предмет обожания прекрасно это понимает. Поняла, что не завидую. Что рада находиться здесь, и у меня с Антоном не такая уж большая разница в возрасте, чтоб стать ему обузой. Но навязчивые мысли все равно не давали покоя.

— Что, не спится? — легкое свечение на мгновение резануло по глазам, озарив комнату, но тут же стало медленно угасать.

Я повернулась на бок, вглядываясь и едва различая силуэт, свечение вокруг которого совсем угасло, вновь погружая комнату в кромешную тьму. Как в старые-добрые времена: явилась, опережая меня ровно на мысль.

— Солнце мое, тебя не хватятся? — хмыкнула я. — Сколько сейчас?

— Около часа, — в темноте наметилось шевеление, и девушка опустилась на кровать рядом со мной. — Но никто не станет проверять. И мне тоже не спится, — Элензинья села ко мне вполоборота и вдруг хихикнула:

— Чего?

— Что произошло в Розейрале, после того, как я ушла? — я чуть приподнялась на локте, запустив руку в волосы.

— Ничего, — глаза привыкли к темноте, и я с трудом, но смогла различить, как гостья безразлично пожала плечами.

— Как это?

— А так, — Элензинья хмыкнула еще более безразлично. — День сурка произошел. Вот и все.

— Я тебя не понимаю.

— Помнишь, я говорила, что, если тебе не понравится в «Маргоше», то ты в любой момент можешь вернуться в тот день, из которого уходила? — моя Единственная зевнула и, судя по всему, нащупала выключатель ночника. Вспыхнул неяркий оранжевый свет.

Вновь прищурившись, я кивнула.

— Это достигается посредством временной петли, — сказала Элен, и, понимая, что легче мне от этого знания не стало, добавила: — То есть, мы уходим, проходит несколько часов, люди ложатся спать, а вместо завтра наступает сегодня. Как поставить запись на бесконечное проигрывание.

— А если это кто-то почувствует? — насторожилась я. Сложно было поверить в возможность услышанного.

— В том измерении? Вряд ли, — махнула рукой она. — Оно пропускает сверхъестественное лишь в малых дозах. Разорвать при всем желании не получится: соответствующих сил там просто нет. Да и сделать это сможет только один человек.

— Ты?

— Ты, — серьезно сказала Эл. — Я хотела сказать тебе это после свадьбы, когда решение будет принято.

— То есть, время там пойдет, только когда я скажу Антону: «Да»? — уточнила я. — Но ведь ты же сама говорила, что даже клятва в церкви ничего не значит — только воля и искреннее желание человека. При чем здесь пара закорючек и штамп в паспорте?

— Да ни причем, — хмыкнула Эл. — Просто тогда уже пути назад не будет. А так — хоть сейчас.

— Элензинья, Солнце мое, свадьба через два дня. Антон уже снял шикарный дом в Области. Там мы проведем неделю, а потом он возьмет отпуск за свой счет, и мы полетим в Сан-Паулу на месяц. Сказал, он просто обязан свозить меня на мою родину, и там меня ждет сюрприз. Какой — не сказал. Я думала, нашел каких-то моих дальних родственников, но после твоих слов засомневалась. У нас с ним будет ребенок. Неужели ты думаешь, что-то заставит меня передумать? Да и первая брачная ночь — не время для магических ритуалов с участием подруг невесты.

Девушка пожала плечами.

— В кино после таких слов наступают неприятности…

— Но мы не в кино, моя дорогая, — улыбнулась я. — Считай, что решение уже принято. И я просто хочу посмотреть, что от этого изменилось в жизнях других людей. Считай это прихотью беременной женщины. А беременным женщинам нельзя отказывать в маленьких радостях.

Моя Единственная покорно вздохнула. Видно было, она еще колеблется, но моя обезоруживающая улыбка не оставила ей шансов на отказ.

— Только, надеюсь, это не опасно? — спохватилась я.

— Нет, — ответила Элензинья. — На этот раз я не буду трогать твое физическое тело. Твой организм воспримет все, как сон. А значит, никакого вреда ни тебе, ни малышу не будет. Я бы не стала так рисковать, если б не была уверена.

— Тогда я более, чем готова.

— Хорошо. Тогда устраивайся поудобнее и закрывай глаза, — она погасила свет. — И ничего не бойся. Я поведу тебя.

Я подчинилась, хотя вдруг стало не по себе. Я боялась ощутить истинную невесомость, подняться над собственным телом, видя его со стороны. По коже пробежали мурашки, но, как оказалось, зря. Когда по команде Эл я открыла глаза, то обнаружила нас обеих в моей собственной комнате в доме Рафаэла. Похоже, ушли мы отсюда задолго до того, как вернулись. По крайней мере, за окном, как в Москве, царила темнота, на сей раз и впрямь непроглядная. Прохладный ветер поигрывал занавесками, раздавалось тихое шипение дождя. А ведь, когда я собиралась на встречу к Элензинье, на небе не было ни облачка! Я поежилась, хотя это было и странно.

— Разве призракам бывает холодно? — спросила я Солнышко, подходя к окну с намерением закрыть его. На подоконнике обнаружились внушительных размеров лужицы, тонкие струйки стекали на пол.

— А я откуда знаю? — хмыкнула мое Солнце. — Мы же не призраки. Да что ты делаешь?! — она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

— Хочу закрыть окно. И так все залило! — я толкнула створку, и тут поняла, что она не поддается, хотя петли были смазаны лишь недавно, а ветер был не такой уж непреодолимой силы.

Внутреннее чутье заставило меня обернуться. Моя Единственная нетерпеливо постукивала одной из своих железяк по полу и с ехидством смотрела на меня.

— Ты забыла? Все здесь проигрывается, как на записи, — хмыкнула она. — Мы можем ощущать все, что здесь происходит, но не можем ничего изменить, пока оно снова не пойдет. Кстати, надо поторопиться, иначе нас откинет в начало дня, и… Нам лучше не встречаться с нашими прошлыми версиями, даже астрально. Иначе можем исчезнуть.

Я нервно сглотнула.

— Может, тогда объяснишь, что я должна сделать?

— Тебе как? Просто и по существу, или с пафосом и спецэффектами, как в мистических фильмах? — продолжала ухмыляться Элензинья.

— Ты, кажется, сказала, нам надо спешить, — произнесла я как можно сдержанней, хотя мне уже начало надоедать, что надо мной издеваются.

Эл поняла это, должно быть, по ноткам в моем голосе и, оказавшись рядом, положила свою ладонь поверх моей.

— Просто прищурься, — произнесла она уже тихо и серьезно. — Видишь? — девушка сжала мою ладонь чуть сильнее.

Я всмотрелась в чернеющую за окном ночь, расчерченную тонкими линиями дождя, но не заметила там ничего нового. Напротив, из-за прищуренных глаз все расплывалось, покрываясь белесой пеленой. Я уже хотела поинтересоваться у своего Солнца, к чему были эти шутки, как вдруг осознала, что не чувствую холода. Ветер исчез, а картина за окном замерла, как на фотографии. Казалось, если подставить ладони под струи дождя, они иголками вопьются в кожу. И в этом недвижимом пейзаже было только одно живое пятно: нечто, похожее на молнию. Пульсируя и потрескивая, оно ярко светило на уровне моих глаз, но этот свет не причинял им дискомфорта. Он согревал и манил. Я несмело протянула руку и тут же отдернула, бросив взгляд на Эл. Та уверенно кивнула.

— Дотронься.

Я подчинилась, сжимая молнию в кулаке, деля почти посередине. И в то же мгновение из синевато-фиолетовой, «молния» вдруг стала желтой, потом белой, и настолько яркой, что осветила комнату не хуже полуденного солнца, но лишь на мгновение. Когда я уже думала, что ослепну, и хотела зажмурить глаза, молния вдруг раскрошилась, точно печенье, в руке, и медленно затухающие искры осыпались на пол.

Ветер тут же стал еще более порывистым, несколько капель дождя колко ударили меня по лицу, после чего окно захлопнулось сквозняком с таким шумом, что я вздрогнула и обернулась. В коридоре послышались быстрые шаги и голоса: кажется, что-то говорил Рафаэл и охала Зулмира. Но не успела я сказать все еще сжимающей мою ладонь Элензинье, что пора как можно скорее убираться отсюда, как комната начала кружиться и расплываться, заполняясь нестерпимо громким писком, бьющим по барабанным перепонкам и заставляющим голову разрываться от боли. Я крепко зажмурилась в надежде, что это положит конец затянувшемуся кошмару, но лишь ощутила, как ледяные пальцы юной ведьмочки сжимают уже не ладонь, а запястье.

«Что происходит?» — хотела задать я вопрос, но поняла, что не могу произнести ни слова, а звон наполнял уже не комнату, а, казалось, все мое существо, отдаваясь неприятной вибрацией во всем теле.

— Кристюш… — звала меня девушка, но ее голос не мог перекрыть звука, напоминающего сигнал остановки сердца на медицинском аппарате. Если бы я не была уверена, что мое физическое тело сейчас находится в теплой постели в комнате Зимовского, я бы сочла, что это мое сердце остановилось.

«Довольно!!! — мой мысленный визг слился с этим ужасным звуком. — Я пришла лишь освободить свою душу и узнать судьбу моих близких!»

Внезапно все стихло. Совершенно все. Ни писка, ни шума дождя, ни завываний ветра; ни шагов; ни голосов. Даже холод от окольцовывающих запястье пальцев притупился.

«Я оглохла? Умерла?!» — подумала я, чувствуя, как страх сжимает горло тугим комком.

Пытаясь хоть как-то избавиться от него, я подчинилась желанию наполнить легкие спасительным кислородом, глубоко вздохнула и одновременно распахнула глаза. Все та же комната, ночь за окном и дождь, с шипением бьющий в окно. Но все это словно отошло на второй план. Перед моими глазами, полупрозрачные, едва различимые, сменялись картинки и звуки. Повседневная жизнь этого дома. Рафаэл, Серена, прислуга. Мама. Она мерила эту самую комнату шагами и вполголоса (или мне только так показалось?) возмущалась. Но стоило мне только попытаться вслушаться, как картинка сменилась. Всего на секунду. Я успела заметить лишь убранство ресторана Оливии, выхватить лица Серены, Рафаэла, Алессандры и снова моей матери. Последнее было искажено не то злобой, не то разочарованием. Затем снова дом Рафаэла. Точнее, двор. Черный автомобиль местного комиссара. Рафаэл что-то говорит ему. Мама стоит рядом. Сначала спокойно, а потом начинает что-то говорить или доказывать ему, активно жестикулируя. Он коротко и равнодушно кивает, после чего картинка неуловимо меняется. Те же «декорации», вот только перед служителем закона стоит уже вся моя семья. Бабушка теребит носовой платок в дрожащих руках. Лицо тети Агнесс не выражает никаких эмоций. Дикарка в своем простом нежно-сиреневом платье, с сочувствием прижалась к Рафаэлу, успокаивающе гладя его по плечу. А мама пустым взглядом смотрит на стремящийся сложиться пополам листок в своих руках. Еще секунда — и она с кулаками и воем, для меня беззвучным, бросается на служителя закона. Вовремя сориентировавшемуся Рафаэлу едва удается ее оттащить. Бабушка, сама бледнее мела, пытается в чем-то ее убедить. Тетя Агнесс что-то фыркает и, тяжело вздохнув, отворачивается, увлекая бабушку к стоящей неподалеку машине. Наш шофер Сиру галантно открывает перед ними дверцу.

Последующие картины и вовсе теряют связность и смысл. Обшарпанная квартира Гуту. Коридор. Его распластанное в неестественной позе тело. Мама в простом шерстяном сером платье, с черной вуалью на лице, защелкивает сумочку. Стаканы. Дрожащая рука, высыпающая порошок. Серена и Рафаэл. И снова мама. Безвольно, с остановившимся взглядом и искривленным лицом, на диване в гостиной этого дома. Этот момент въелся мне в память кадром из виденного ролика, перемежаясь с реальностью. Лицо моей матери мелькало, заменяясь лицом исполняющей ее роль в экранизации актрисы и снова становясь истинным.

— Кристина… — голос Эл уже не мог перекрыть моего всеобъемлющего ужаса.

— Кристина! — зов стал громче и уверенней, с нотками паники.

Выгнувшись дугой до боли в пояснице, с пронзительным визгом, я вновь распахнула глаза, обнаружив, что нахожусь в спальне Антона, на кровати, словно ничего и не произошло. Но было уже утро, а сам Зимовский склонился надо мной с обеспокоенным выражением лица. Только сейчас я начала медленно осознавать, что именно его зов я слышала перед пробуждением.

— Ну, наконец-то, ты проснулась! — выдохнул он с явным облегчением. — Я тебя полночи добудиться не мог! А ты так металась по кровати, думал, меня сбросишь!

— Я бы и сама рада была проснуться раньше, — выдохнула я, медленно садясь на постели. — Мне снился кошмар…

Я закрыла лицо ладонями, чувствуя, что меня все еще трясет мелкой, наверное, даже не заметной со стороны дрожью, и хотя ничего не болело, голова была тяжелой от мыслей и обрывков воспоминаний из прошлой ночи, которые сейчас стремительно блекли и рассыпались, оставляя после себя липкое ощущение тревоги.

«Может быть, это правда был просто сон?» — с надеждой подумала я.

— Ну, после того, что ты пережила, это неудивительно, — фыркнул Зимовский, между делом уже успевший подняться с постели, но видя, что я шутку не оценила, добавил: — Может, водички?

Я покачала головой. Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться одной. Почему-то казалось, что стоит Антону уйти, как я вновь выпаду из реальности.

— Ну, тогда собирайся, — бросив взгляд на стоящий на тумбочке будильник, Зимовский, кажется, заторопился. — Наумыч же вчера просил появиться пораньше.

Я едва сдержала стон. С этим ночным кошмаром я совсем забыла о тех мелочах, что происходили накануне. Более того, осознавала, что в таком состоянии просто не смогу работать с финансами.

— Антон, пожалуйста, позвони ему, скажи, что мне нездоровится, — я с мольбой посмотрела на Зимовского, — и я буду позже.

— Все настолько серьезно? — он посмотрел мне в глаза, и уже через пару секунд тревога в его взгляде сменилась чем-то на грани подозрения и презрения. — Опять темнишь.

Отведя взгляд, выдохнула сквозь зубы, только сейчас четко осознав, что родство душ — это не просто непреодолимая тяга друг к другу и непонятное тепло, согревающее изнутри, но еще и умение видеть друг друга насквозь, если отбросить сомнения и довериться чутью. И если Рафаэлу эти самые сомнения не давали «просканировать» Серену, то Зимовскому в отношении меня это удавалось все лучше. Впрочем, теперь, когда он знает обо мне почти все, нет никакого смысла скрывать от него планы на будущее.

— Я просто подумала… Как ты отнесешься к тому, что на нашей свадьбе будет моя мама?

— Нормально, — впрыгивая в брюки, произнес Антон так, что по тону невозможно было понять, ответ это на мой вопрос или реакция на его внезапность. — А это вообще возможно?

— Точно не знаю, — призналась я. — Но мне бы не хотелось действовать за твоей спиной.

— И ты решила выяснить все именно сейчас? — он отошел к шкафу, продолжая переодеваться.

— А когда еще? До нашей свадьбы меньше трех дней. Не могу же я высказать маме все за пару часов до свадьбы, по дороге в ЗАГС. Ей понадобится хотя бы немного времени, чтобы привыкнуть.

— Логично, — отозвался Антон, застегивая пуговицы на рубашке, — только одна проблема. Что же ты раньше об этом не подумала?

И вопрос его был слишком логичен, чтобы на него обижаться. Ведь еще неделю назад я совершенно не задумывалась о судьбах тех, кого оставила в прошлом, словно чувствовала, что время там замерло. А может, просто в ритме современной Москвы так и не успела заметить, когда эйфория от нового мира вперемежку с усталостью, превратилась в рутинный бег по кругу. Не сумела вовремя понять, что мама, пожалуй, не заслуживает наплевательского отношения к ней. А когда Вероника Андреевна невольно напомнила об этом, до конца вечера тешила себя надеждой, что с моим уходом мама проживет хотя бы немного дольше, а смерть ее будет не столь ужасной. Но сегодняшний сон, даже если и был просто кошмаром, доказал, что все могло сложиться совсем не так.

Я сглотнула.

— Некогда было. Столько всего произошло, что было не до сантиментов.

Зимовский то ли хмыкнул, то ли усмехнулся.

— Ну, конечно. До выхода номера — всего ничего, у тебя только наметки, а ты вдруг вспомнила, что у тебя где-то мама осталась. Причем внезапно, и накануне важной встречи.

— Антон… — протянула я немного капризным голосом, ловя себя на мысли, что, кажется, переняла манеру Наташи Егоровой. — Не только у тебя есть заместитель. Найдешь Пашу. Пусть окинет свежим взглядом. Я приеду — отнесу Наумычу. А о том, что будет на «летучке» сам расскажешь.

Зимовский вновь печально вздохнул, накидывая на шею галстук, точно это была веревочная петля над эшафотом.

Я, кутаясь в одеяло, соскользнула с постели и помогла возлюбленному завязать галстук, пока тот и впрямь не превратился в удавку.

«И как он раньше без меня справлялся?» — подумала я с тенью усмешки.

— Хорошо, — чмокнув меня в щеку в знак благодарности, продолжил Антон прерванный разговор. — А жить твоя мама где будет?

— Здесь, — как ни в чем не бывало, ответила я.

Антон посмотрел на меня, как на умалишенную, и я отметила, что, кажется, зря потратила несколько минут времени на создание идеального узла на его галстуке: после моих слов Зима явно боролся с желанием его ослабить.

— Нет. Я, конечно, могла бы оплатить для мамы номер в гостинице, но из всех благ цивилизации в Розейрале были только электричество, горячая вода и канализация. Оставлять гостью из прошлого одну в доме, напичканном техникой, недальновидно. И потом, после мальчишника ты все равно поедешь ночевать в дом, который снял для нас, так что тебе не придется терпеть будущую тещу дольше, чем мне — твоих родителей.

— А что потом? — Зимовский едва удерживался от того, чтобы не повысить голос.

— Потом? — задумалась я. — Потом Элензинья поможет ей устроиться в Сан-Паулу, там, где раньше был Розейрал, и ты сможешь забыть все это, как страшный сон.

— Кристина! — Антон раздраженно хлопнул себя по бокам. — Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит билет до твоей Родины?

— Ты же сказал, для нас — не так уж и дорого. Подарки гостей все покроют, — я сделала абсолютно невинный вид. — Антон, я не хочу ссориться с тобой накануне свадьбы. Просто пойми, если оставить мою маму там, откуда я ушла, ее смерть будет ужасной! Я не хочу, чтобы это произошло по моей вине!

Антон шумно выдохнул, успокаиваясь и, очевидно, проглатывая порцию колкостей, и, приобняв меня, уже хотел сказать что-то более приятное, но тут его взгляд упал на часы.

— Блин! Опаздываю! Ты точно не поедешь сейчас? Если не тратить время на завтрак, еще успеешь.

— Антон!

— Понял! — примирительно бросил он, но, выходя, вдруг обо что-то споткнулся. — Кто тут тапки свои разбрасывает?!

Он брезгливо пнул ногой оранжевый пляжный шлепанец явно не моего, и не своего размера.

Я со стоном откинулась на подушку.

«Значит, и впрямь не сон!»

Слушая, как Антон, что-то недовольно бурча себе под нос, удаляется из комнаты, а затем гремит посудой на кухне так, словно решил выместить всю злобу на ней, решила, что возвращаться в постель нет никакого желания. Головная боль отступила, слабость тоже потихоньку уступала позиции, так что я решила в кои-то веке встретить Элензинью не лежа в постели. Ко всему прочему, если задуманное удастся, меньше всего мне хотелось предстать перед мамой в неподобающем виде.

Но моя Единственная вновь опередила мой зов, появившись, стоило только Антону выйти, и едва не повалилась на кровать, как только полностью обрела осязаемость.

— Фух! Я думала, он никогда не выйдет отсюда! — протараторила она севшим от читающегося в глазах испуга голосом. — Как ты?

— Уже лучше, — я подала девушке руку и помогла сесть на кровать прежде, чем грохот опрокинувшихся опор и отборный мат на всю квартиру привлекли бы внимание Антона. — «Он» еще на кухне. Так что тише.

Элензинья, уже уверенно сидя на кровати, отмахнулась, жалобно, сверху вниз, глядя на свой тапок, ранее отброшенный Зимовским на другой конец комнаты. Я не нашла ничего лучше, как, сделав несколько шагов, пнуть его в сторону своего Солнышка, одновременно недоумевая, как нечто астральное может потерять что-то из своего наряда.

— Что со мной было? — поинтересовалась я прежде, чем она успеет свести разговор в шутку.

— Попала в информационный поток, — ответила она, надевая тапок. — В астральном плане желание равно действию. Задавая вопрос, даже мысленно, краем сознания, тут же получаешь ответ. Чаще всего куда более подробный, чем нужно. Я еле успела тебя вытащить до того, как это начало влиять на физическое тело.

— Так значит, это правда, — окончательно убедилась я. — Моя мать мертва.

— Две тысячи десятый год на дворе, — фыркнула Элензинья, впервые за время визита взглянув на меня. — Столько не живут!

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! — мне было не до шуток.

— Свой кирпич… — вздохнула девушка. — Можно внести изменения в реальность, но никогда не знаешь, к чему они приведут, и какие будут последствия. Есть вещи, которые должны происходить.

— Ты говорила, что пришла для того, чтобы у истории был другой конец! — не сдержавшись, выкрикнула я, чем привлекла внимание Антона.

До этого звенящий ключами где-то в прихожей, через несколько секунд он был уже на пороге спальни.

— Для тебя он и будет другим. За других ни я, ни, тем более, ты не в ответе.

«„Молодец“! В ботинках через всю квартиру! Вечером сам ковер отдраивать будет!» — эта мысль казалась сейчас такой нелепой, что я не понимала, как она вообще проникла в разум в столь напряженный момент.

Обеспокоенный Зимовский, увидев Элензинью, лишь хмыкнул: «Понятно. Опять здесь это чучело» — и поняв, что происходящее здесь — в порядке вещей, вышел. Элензинья же, оглянувшись на его голос, явно проглотила несколько фраз в стиле: «Сам ты чучело» — и вновь вопросительно посмотрела на меня.

— Ты должна ее оттуда вытащить, — тихо, но уверенно произнесла я, садясь с ней рядом.

Элензинья, вздохнув, повернула голову и положила руку мне на плечо, заставляя меня вздрогнуть от холода.

— Ты хорошо подумала? — спросила она с искренним удивлением. — Это же не в другой город переехать, и даже не в другую страну. Это во всех смыслах иной мир. Совершенно иной.

— Я не собираюсь ставить с ног на голову судьбу и провидение, — произнесла я, убирая ее ладонь со своего плеча и зажимая в своей, чтобы хоть как-то убрать этот мерзкий холод. — И плевать я хотела на Рафаэла с Сереной и даже на бабушку с тетей Агнесс. Но речь идет о моей матери, и я не могу позволить ей совершить эту ошибку.

— Кристюш… — Эл замерла, точно насыщаясь теплом моих рук.

— Даже если она не проживет дольше положенного, — я с трудом, но все же осознавала такую возможность, — я хочу, чтобы она увидела, что со мной все в порядке: я здорова и счастлива. Бросить ей свое счастье в лицо, если так тебе будет легче понять.

«А ведь правда, должна же я кому-то доказать, что могу быть счастлива и без ее подсказок?» — кольнула меня ехидная мысль.

— Ты же изменила мою судьбу, наконец? — привела я, как казалось, неоспоримый аргумент.

— Ты была готова принять меня, — Эл, чья ладонь как-то незаметно для нас обеих выскользнула из моей, опустила глаза. — Выслушать, поверить. И то не сразу. Думаешь, почему я не появилась перед тобой двадцатилетней, до того, как ты сделала залог? Ведь уже знала, чем все это кончится.

— А это у тебя надо спросить, — фыркнула я. Я сама не раз задавалась этим вопросом. В том возрасте я бы еще легче увлеклась таким, как Антон. Да и его привлекают молоденькие.

— А ты была не готова. Не стала бы слушать. Да и не поверила бы, хоть бы я об стенку расшиблась. Тащить человека насильно чревато, с большой вероятностью, потерей «кукушки». Не в пути так по прибытию. Причем у того, кого тащишь. А твоей маме я к тому же не нравлюсь.

— Я слишком хорошо тебя знаю, моя дорогая, — я сделала все, чтобы моя Единственная услышала в моем голосе знакомые ей до оскомины нотки. — И сейчас ты просто ищешь предлог. Конечно! К моей матери у тебя нет ни грамма человеческого сочувствия…

Та вздохнула и, не найдя ничего лучше, почесала нос, что еще больше убедило меня: что бы она сейчас ни сказала, а я права.

— Когда хочешь, ты всегда находишь способ, — решила я «добить» девчушку, чтобы не забывала: она моей судьбе тоже не хозяйка, — и время. А с «кукушкой» я уж сама разберусь.

Элензинья вздохнула и, наконец, виновато опустила голову. Сдалась, боясь обидеть и оттолкнуть меня.

— Ну, хорошо, — она чуть ли не всхлипнула. — Но учти: я могу перетащить человека из одного мира в другой, могу заставить принять сиюминутное решение, играя на невнимательности, усталости или подавляемых желаниях. Могу даже выстроить цепь «случайных» событий. Но переделать человека — никогда. И хоть и прихожу по первому зову, не могу полностью отнять у человека право выбора.

— Иными словами, за будущее ты не в ответе, — прервала я затянувшийся монолог.

Элензинья, сглотнув, кивнула, пристально посмотрев на меня. В ее взгляде по-прежнему читалась непонятная надежда, что я пойду на попятный, и что-то сродни страху.

«Глупая моя девочка! Что плохого может случиться? Мама всегда считала мою любовь к Рафаэлу болезненной одержимостью до того, как я потратила на него слишком много времени, чтобы сдаться. Она просто хотела для нас обеих хорошей жизни. И не будет чинить препятствий, когда поймет, что здесь я обрела не только это, но и нечто большее!» — подумала я, но произносить вслух не стала. У Элензиньи не должно быть шансов отговорить меня.

— Я все это понимаю, — вместо этого сказала я. — Но ты не имеешь право требовать от меня, чтобы, как ты выражаешься, я «жила твоими мозгами». У меня свои на месте.

— Надеюсь, — прошептала мое Солнце, тяжело и медленно, всем своим видом демонстрируя, насколько ей не по нраву моя затея, поднялась с кровати. Сжала зубы, желая покончить с этим как можно скорее.

— Подожди, — я прекрасно осознавала, что довела ее до такого состояния, что она появится с моей мамой через несколько секунд и, не говоря ни слова, исчезнет. — Дай мне время хотя бы привести себя в порядок!

— Пятнадцать минут тебе хватит? — спросила она. — Тебе еще на работу. Я не хочу спасать тебя еще и от увольнения.

И не успела я даже осознать своего машинального кивка, юная ведьма исчезла.

— Отпусти меня, чучело! Что здесь происходит?! — услышала я ровно по истечению этого срока и, вздрогнув при звуке знакомого голоса, обернулась.

Буквально в нескольких шагах от меня стояла мама.

— Кристина?! — воскликнула она с каким-то лихорадочно-болезненным огоньком в глазах, как те, что видя перед собой мираж, прекрасно это осознают, и так и не двинулась с места.

В первую секунду у меня у самой едва не подкосились ноги. Я, конечно, была готова увидеть маму, но не в таком виде: похудевшую, осунувшуюся, из-за чего и без того острые черты лица еще больше заострились. Под глазами залегли глубокие синяки, на лице прибавилось морщин, в прическе — седых волос. Да и сами волосы заметно потускнели. Я не могла поверить, что дона Дебора Сабойя могла позволить себе так себя же запустить. Сейчас она и впрямь напоминала бедную родственницу богатой сестры. Сердце сжалось от смеси неприязни ко внешнему виду и жалости к матери одновременно.

Я бросилась и хотела обнять маму, но она отшатнулась, сделав несколько шагов назад и отведя руку назад, точно пытаясь нащупать позади себя дверь.

— Мама, все в порядке, это я… — я снова сделала шаг ей навстречу, но вынуждена была замереть под ее полным страха и толики безумия взглядом. — Кристина… Твоя дочь.

— Нет! Уйди! — мама закрыла лицо рукой и отвернулась. — Моя дочь пропала! Умерла!

Все это напоминало отрывок из глупой драмы. Краем сознания я все еще испытывала к ней сочувствие, но такое поведение уже начало раздражать. В один широкий шаг я преодолела расстояние между нами и отвела ее руку от ее же лица. Это не заставило мать успокоиться, но выбило из колеи, и теперь она хотя бы смотрела на меня, пусть и уязвленная моей бесцеремонностью.

— Да посмотри же ты на меня! — на секунду я потеряла самообладание, и сорвалась на крик, но тут же взяла себя в руки. Я — твоя дочь Кристина. Та самая Кристина, которая до одержимости влюблена в Рафаэла и причастна к смерти Луны. Ее драгоценности до сих пор спрятаны в потайном отделении бюро. В моей комнате в доме Рафаэла, — для убедительности я назвала расположение комнаты и вышеозначенного предмета мебели в ней.

Мама еще несколько долгих секунд отрешенно всматривалась в черты моего лица, словно стараясь поверить своим глазам. Но, видимо, то, что из оттенков красного на мне была лишь блузка, скрытая под темно-серым, ближе к черному, жакетом, так, что виден только воротник, а волосы я собрала в «хвост», сильно усложнило ей задачу.

— Кристина?.. — указательным пальцем дрожащей правой руки мама обвела контуры моего лица. Как мне показалось, она с трудом разлепляла губы, а слова перемежались с хрипом. На глаза ее навернулись слезы. — Это правда ты?

Я кивнула и мы, наконец, обнялись. Однако объятья длились меньше, чем я предполагала. Довольно скоро мама отстранилась и снова посмотрела на меня, но уже по-другому: недоуменно-оценивающе, с головы до ног, подмечая и изменившуюся прическу, и строгий костюм с юбкой-карандашом и жакетом на трех пуговицах, и тонкую золотую цепочку с прозрачным кулоном-каплей, оканчивающуюся вместе с в меру глубоким декольте.

— Как ты могла, Кристина? — сделав несколько нетвердых шагов, мама присела на кровать. — Полгода… Почти полгода от тебя не было вестей!

Настала моя очередь опускать глаза и чувствовать себя провинившейся девчонкой, которую застали за прогулкой под ручку с не самым угодным кавалером, но и назвать негодование мамы необоснованным не могла.

— Прости, — это было самым естественным и одновременно самым глупым, что я могла сказать. Только сейчас я стала медленно осознавать слова Элен о том, что обычного человека можно протащить сквозь измерения только тогда, когда он готов. А для мамы этот момент — момент наивысшего отчаяния.

«Наверное, так даже лучше…» — подумала я и уже приготовилась начать свой длинный рассказ, но взгляд мамы полыхнул таким гневом с примесью отчаяния, что слова комом встали в горле, заставляя все внутри сжаться.

— Простить?! — она вскочила так резко, что я даже отшатнулась. — Кристина, ты понимаешь, что натворила?!

Я попыталась ответить на этот риторический вопрос, еще раз извиниться и все же объяснить ситуацию, но на этот раз мама даже не попыталась меня услышать. Вместо этого она начала говорить. Говорила долго и эмоционально, то и дело смотря на меня с укором, взывая к совести, словно после ее слов я смогу, вернее, захочу, изменить прошлое. Из ее сбивчивого, то на повышенных тонах, то затихающего до хриплого шепота рассказа выходило, что мое исчезновение не прошло незамеченным. Никто не посчитал его естественным, и не забыл о моем существовании. Все посчитали странным уже то, что я не появилась на празднике Алессандры, хотя сама накануне сделала все, чтобы вечер прошел гладко. Особенно удивился Эдуарду, которого я лично долго уговаривала вывести жену в свет. Рафаэл, конечно, попытался успокоить всех, сказав, что я отправилась навестить подругу, скорее всего, в другой город; просто не успела вернуться в срок, и, возможно, появлюсь чуть позже, но в это мало кто поверил. Виновница торжества и вовсе заявила, что это даже хорошо, что меня нет: это значит, я решила обмануть «черную тень позади себя», и теперь все должны только пожелать мне удачи и отпустить.

«Ну, это уже ни на что не похоже!» — возмутилась тогда мама то ли на слова Алессандры, то ли на мое отсутствие. Сама она думала, что я в последний момент струсила, отсиживаюсь, возможно, даже у Гуту, и собиралась серьезно со мной поговорить, как только появлюсь. Когда уже после праздника я не вернулась ни в дом Рафаэла, ни в дом бабушки, это только укрепило в ней подозрения. Гуту же действовал согласно ранее оговоренному плану, что заставило и остальных на время забыть обо мне.

Первой зерно сомнения заронила, как ни странно, тетя Агнесс, обронив как-то за завтраком, что весьма удивлена наличию у меня подруг, к которым вот так просто можно отправиться на неделю, и даже не дать никому об этом знать.

«И это очень странно. Кристина была так воодушевлена подготовкой к празднику… — добавила тогда бабушка. — Дебора, может, она давно планировала уехать?..».

В голову моей мамы такая идея пришло еще раньше, но именно после этого вопроса дона Дебора решилась пойти в дом Рафаэла и проверить мою комнату. Элензинья, переправляя меня в новое измерение, не телепортировала мои вещи, а лишь создала по памяти копии нарядов, которые когда-либо видела на мне, следовательно, оригиналы были на своих местах. Там же остались и настоящие документы, но окончательно убедиться в том, что происходит нечто неладное, маму заставила нетронутая шкатулка. В редкие моменты, когда отчаяние прорывалось наружу, я высказывала матери, что первым делом продам драгоценности, если решусь сбежать, поэтому присутствие данного предмета на прежнем месте вместе с содержимым, для нее означало, что заранее я никуда не собиралась.

В этот же день мама убедила Рафаэла объявить меня в розыск, а еще через неделю весь город «стоял на ушах». Полиция прочесывала все закоулки и опрашивала всех, кто мог видеть меня накануне исчезновения, но все факты вели в никуда. Рафаэл повторил то, что рассказывал до этого знакомым, добавив только, что примерно за две недели до этого я попросила у него крупную сумму денег на оплату маминых долгов. Естественно, когда к маме обратились за подтверждением этой информации, она совершенно искренне призналась, что, если у нее и есть долги, то не в таком размере, и я их не оплачивала: ни в тот день, ни позже, — хотя после сотрудник банка подтвердил обналичивание чека.

Мадалена, узнав о начавшемся расследовании, сразу рассказала о моем показавшемся ей странным заказе платья, а когда опрашивали жителей города, узнал меня по фотографии и продавец магазина игрушек. Именно тогда бабушка и вспомнила Элензинью, приехавшую, по легенде, издалека, и почти не говорящую по-португальски. И полиция даже нашла подходящую кандидатуру: светловолосую кареглазую девочку, с созвучным моей Единственной, именем Елена, чья семья бежала из Советского Союза от ужасов войны еще в сорок втором. В ту пору, когда состоялся праздник в честь дикарки, эта бедняжка как раз сломала ногу и вынуждена была ходить на костылях.

Я едва сдержала смех, представив лица живущих очень скромно иммигрантов, когда на пороге их дома появились двое людей в форме, и заявили, что хотят поговорить с их единственной восьмилетней дочкой Леночкой (именно так, с русским уменьшительно-ласкательным суффиксом). А вот моя мама, по собственному признанию, была просто в ярости, когда ей сообщили, что ни девочка, ни ее родители, никогда даже не заговаривали со мной, даже если и видели мельком в общественных местах, и уж тем более, Лена не принимала от меня дорогих подарков, а день рождения у девочки и вовсе в декабре. Дона Дебора не поверила до тех пор, пока лично не явилась к приезжим на порог, и не убедилась, что с увиденным ребенком мою наделавшую шуму на празднике Серены подругу роднят разве что цвет глаз и волос, да то, что девочка одевается, как мальчишка.

Других иностранцев женского пола, подходящих под описание, в городе просто не было. И вот тогда паника начала постепенно охватывать и других членов семьи. Пока одна группа полицейских пыталась найти мою уже казавшуюся всем мифической, подругу, другая проверяла, не выезжала ли я из страны. Примерно в то время, как я в Москве-2010 думала, каким образом ликвидировать последствия затопления, моим родственникам выдали подтверждение, что я даже пределов города не покидала. А обслуживающий персонал, весь, как единое существо, совершенно справедливо готов был поклясться, что вообще не видел, как я выходила из дома в день исчезновения. Хотя от Зулмиры не укрылось, что тогда с самого раннего утра я была взволнована, а ближе к полудню заперлась в своей комнате. Слова Эурику о том, что, проходя мимо, он слышал, как я с кем-то разговаривала за закрытой дверью, перестали воспринимать всерьез после того, как подтвердилось, что в доме в это время никого постороннего не было и даже ворота на территорию были заперты.

«Правда ночью обнаружилось, что в комнате сеньориты Кристины весь день было открыто окно… — припоминала Зулмира. — Но не могла же она, право, через него вылезти…».

«Зато не исключено, что кто-то мог в него влезть» — выдвинул версию комиссар, и сразу нашлись люди, вспомнившие, что когда-то в молодости я встречалась с Гуту, а некоторые то ли домыслили, то ли правда видели меня с ним в церкви. Вот только мой сообщник знал еще меньше остальных, а когда полицейские ушли, подловил маму где-то в городе и потребовал объяснения происходящего и оплаты его маленькой «услуги», что заставило ее заволноваться еще сильнее. Мама даже решилась на крайние меры: пошла к Алессандре и под изумленными взглядами Эдуарду, сиделки и Веры, в чьей квартире они жили, совершенно серьезно спросила, не знает ли «голос», где я. На это жена местного врача лишь, как показалось маме, зловеще улыбнулась, покачала головой, и вместо того, чтобы выдать хотя бы описание местности, ответила, что я, наконец, свободна на пути к своему счастью, но еще не осознаю этого, а потому — растеряна и напугана.

Даже в мамином пересказе эта фраза вызывала несколько более загадочные и мистические ассоциации, чем прокуренный бар одного из издательств. Неудивительно, что надежду на благоприятное развитие событий она потеряла, и даже вполне обоснованные доводы Эдуарду, о том, что его супруга не вполне здорова, и доверять ее словам не стоит, не добавили маме веры в лучшее. А уж когда еще несколько дней спустя комиссар велел собрать всех моих родных и близких, и объявил, что все способы найти меня исчерпаны, и пришла пора искать уже не живого человека, а труп, совершенно отчаялась, и даже кинулась на охранника правопорядка с кулаками, не желая признавать его правоту. По маминым заверениям, с ней случилась настоящая истерика, о которых раньше она знала лишь понаслышке. Даже тетушка Агнесс в тот момент забыла о своем скепсисе и искренне поддерживала сестру, как бы случайно обронив, что теперь они наравне обижены судьбой. Бабушку и вовсе тем же вечером увезли в больницу с сердечным приступом, а перед этим она пила далеко не чай и сокрушалась, что из-за своих ошибок потеряла обеих внучек и, если бы она не поспешила дать мне повод для зависти кузине, этого могло бы и не случиться.

«Видимо, та девочка действительно была ангелом-хранителем Кристины и приходила ее забрать…» — произнесла моя бабуля, прежде, чем навсегда покинуть износившуюся и увядшую физическую оболочку.

На этой части рассказа я вздрогнула. Я все же стала причиной чьей-то смерти, на этот раз уж точно преждевременной. Было ли мне жаль дону Аделаиде? Разумеется. Как-никак, она была моей бабушкой и, наверняка, хотела для меня счастья, с кем-нибудь другим — не с Рафаэлом, — а возможно, и не в отношениях. Но острого желания все вернуть или переместить сюда еще и ее, не возникало.

«Ну, давай мы еще всю твою родню сюда перетащим! А еще лучше — весь город. Чего мелочиться?» — в воображении ярко нарисовалось перекошенное от такой перспективы лицо Зимовского, и в то же время звучал ехидный голос Элензиньи. Эта фраза как нельзя лучше подходила им обоим в равной степени, так что я даже не смогла определиться.

А для всех остальных жизнь продолжалась. Произошедшее отодвинуло все подозрения Рафаэла, а смерть доны Аделаиде сплотила их с Сереной еще больше: дикарка переживала из-за нее даже больше, чем я сейчас. Эта сладкая парочка выждала сорок дней из уважения к ее, но не к моей, памяти, а потом, несмотря на протесты этой уроженки леса, отгрохала свадьбу, достойную статей в местной газете.

— А потом и вовсе началось нечто странное, — мама тяжело вздохнула. — из твоей комнаты, которая отныне была заперта, раздавались странные звуки, стали пропадать вещи, в основном, украшения. Один раз Зулмира заявила, что слышала, как там кто-то стонет, а Фелиппе утверждал, что однажды видел какую-то светлую светящуюся фигуру, которая тут же исчезла. Я уже даже поверила, что это была ты… Я обвиняла в твоей смерти Рафаэла и Гуту. Молила тебя, просила вернуться…

— Мне очень жаль, мама. Но оно того стоит. И даже после этого длинного монолога я не стала бы что-то менять. — Я поняла, что произнесла это вслух лишь когда увидела ужас в глазах матери.

— Что с тобой стало? — севшим голосом спросила она, словно я вдруг превратилась в чудовище.

— Я, наконец, стала собой, — ответила я спокойно и, понимая, что не выдерживаю этого непонимающего взгляда, решила показать ей светлую сторону ситуации: — Разве ты не рада, что я жива?

— Рада, дочка, конечно, рада! — воскликнула мама, точно испугалась, что если ответ будет иным, я исчезну, а она окончательно погрузится в пучину забвения, и снова огляделась вокруг.

— Но где мы?

— А тебе не сказали? — удивилась я так же искренне, пытаясь хоть чуть-чуть привести маму в должное расположение духа.

— Нет, — мама была растеряна. — Я была в своей комнате, молилась, и тут увидела в зеркале ту самую девчонку-калеку с праздника. Она схватила меня за локоть, а потом, мне показалось, я потеряла сознание.

— Ох, она всегда такая своенравная, когда что-то идет не так, как она хочет! — цокнула я языком, точно извиняясь за грубость своего Солнышка. — Но, раз она тебе ничего не сказала, скажу я. Мы в Москве две тысячи десятого года, — и произнесла я это так, словно речь шла о доме на соседней улице.

— Где? — по выражению лица мамы было видно, что она была бы рада осознать, что ослышалась.

Я повторила ответ дословно. Мама приняла его на удивление спокойно. Вздохнув, пересекла комнату и, остановившись у окна, несколько секунд наблюдала за разворачивающейся за ним картиной. Такие же высотные дома, как этот, редкие еще голые из-за самого начала весны деревья, желтоватый снег с чернеющими проплешинами асфальта и проезжающие изредка по дорогам двора машины — зрелище для нее, должно быть, удручающее, особенно с высоты десятого этажа. Но, похоже, именно эта серость и убедила ее в реальности происходящего.

Мама обернулась ко мне, и в ее взгляде читался укор, заставивший все внутри меня сжаться.

— Как ты могла?! — повторила она.

— Пойдем на кухню. Я сделаю нам по чашке кофе с бутербродами и все объясню, — я понимала, что разговор будет долгим и сложным, и продолжать его вот так, сидя на незаправленной постели, где сейчас вперемешку валялись моя тонкая ночная рубашка, халат, флешка, выпавшая из кармана, сумочка, зарядное устройство и халат Антона, было неловко.

Мама хотела возразить, но я твердым широким шагом вышла из комнаты прежде, чем она успела что-то сказать. Как ни странно, она не последовала за мной сразу, но, как оказалось, это было и к лучшему. На кухне в мойке меня ждали все те же две недомытые вчера чашки. Видимо, Антон так торопился, что не стал тратить время.

«Ну, ничего, вечером вообще не прикоснусь к посуде!» — подумала я, решив эти чашки все же не оставлять. Благо сейчас, проведя уже полгода в новых условиях, я уже не считала подобное времяпрепровождение унизительным, если, конечно, дело не касалось целой горы посуды. Тогда, приходилось уговаривать Зимовского мне помочь. Он, разумеется, фыркал, но аргумент: «Я готовлю — ты моешь, а устали мы одинаково» — пока работал безотказно.

Мама появилась на кухне, когда кофемашина уже наливала порцию двойного эспрессо.

— Что за неуважение? — возмутилась она. — Ты никогда раньше не уходила посреди разговора.

— Я не отказывалась его продолжить, — я кивнула маме на место около окна и подала ей уже готовую порцию кофе, мимоходом не забыв поставить в центр стола сахарницу, и отошла к холодильнику за хлебом и остатками вчерашних нарезок. — Но здесь иной ритм жизни: многое приходится делать на бегу…

Мама подняла было чашку, но после моих слов со звоном опустила ее на блюдце.

— Я тебя не понимаю. Полгода ты не давала о себе знать, потом какая-то калека приводит меня в далекое будущее, а ты ведешь себя, точно так и должно быть, и предлагаешь мне выпить кофе!

Я сдержала вымученный вздох, закусив его тонким ломтиком колбасы, что остался от приготовления бутербродов. Мама была во многом права, но для меня «здесь и сейчас» стало настолько естественным, что объяснения казались лишними. Решение выдернуть мать из страшных лап ее судьбы было настолько острым, что я даже не успела осознать необходимость предстоящих серьезных и долгих объяснений. Готова поспорить, моей Единственной это было прекрасно известно. Но если она надеется, что я отступлю, то не дождется. А потому я обдумывала ответ на ходу, аккуратным полукругом раскладывая ломтики хлеба с колбасой и сливочным маслом на большой тарелке, и чуть не позабыла о своей кружке кофе, успев взять ее в последний момент перед тем, как в напиток польется грязная вода от автоматической промывки агрегата.

— Возможно, потому что это так и есть. Я действительно уходила на День рождения подруги, — мой тон был обыденным, почти равнодушным. — Вот только подруга эта — ведьма, родом как раз из этого времени. Она появилась в моей жизни примерно в тот же момент, когда ты посоветовала вернуть в дом Серену. Именно появилась — вышагнула однажды прямо из зеркала, а потом стала «приходить» просто так, возникая из воздуха. Не давала впасть в отчаяние, утешала, когда было грустно, или когда мы обе маялись от скуки. И неизменно много болтала. Рассказывала о достижениях науки, технике, которые в сороковых казались чем-то невероятным; культуре. Для остроты ощущений включала знакомую ей музыку или фильмы.

Тут мама посмотрела на меня с удивлением, но я лишь, наконец, села на место и, сделав глоток кофе, откусила бутерброд с сыром.

— О, в этом времени для просмотра фильмов не обязателен огромный белый экран и громоздкий проектор! — улыбнулась я, переживая в душе тот же трепет и удовольствие, что в первый раз, столкнувшись с этим. — А телевизор, цветной, ко всему прочему, могут себе позволить даже люди с доходом проживающих в Пансионе Дивины.

Я сделала еще один глоток, наблюдая, как глаза мамы расширяются от удивления, что было довольно забавно. Похоже, та недоумевала, как такая хрупкая, едва стоящая на ногах девушка, как Элензинья, могла бесшумно протащить в мою комнату тяжелый агрегат, да еще где-то его подключить безо всякой антенны.

— А вообще, люди к этому времени успели изобрести универсальное устройство: компьютер, — которое способно заменить и печатную машинку, и счеты с бухгалтерскими книгами, и проигрыватель, и кинотеатр, а при определенных условиях также библиотеку, почту и даже билетные кассы. Есть модели, состоящие из нескольких ключевых частей, по сути дела, отдельных приборов, а есть ноутбуки, где все в одном. По виду напоминают папку для бумаг, весят и места занимают примерно столько же. Так что ничего удивительного, что девушка спокойно таскала свой туда-сюда.

— Но какое отношение все это имеет к происходящему?! — в голосе мамы слышалось не столько недоумение, сколько раздражение. Кажется, она совсем не слушала мою импровизированную лекцию, и к завтраку даже не притронулась.

Я вымученно вздохнула, заглушив в себе желание ответить слишком резко, очередным куском бутерброда.

— Да почти никакого, если не считать, что чем искуснее я играла роль верной и всепонимающей компаньонки Рафаэла, готовой отойти на второй план, уступая дорогу его истинной любви, тем становилось хуже. Притворство вытягивало все силы, а восстанавливала я их уже не рыданиями, а часами глядя в экран, наблюдая за миром будущего. Я была в отчаянии, и, чувствуя это, Элензинья предложила задержаться в этом времени дольше, чем на дружеские посиделки. Даже подыскала мне квартиру и обещала помочь с документами и работой. Решение надо было принимать быстро, и я это сделала.

— Но как же так, Кристина?.. — мама по-прежнему не понимала меня. — Мы же были почти у цели!

— Если тебя это утешит, то даже сама Элензинья не думала, что все продлится так долго, — я усмехнулась. Кажется, начинали сдавать нервы. — Она могла бы вернуть меня в ту же секунду, для вас и дня бы не прошло. Вот только, пробыв в этом времени, в этом городе, всего пару недель, я поняла, что не хочу возвращаться. И дело тут не только в компьютерах, телевизорах и телефонах. И даже не в сделавшей большой шаг вперед медицине — я здесь нашла свое место.

— Что за ерунда, Кристина?! Эта девчонка совсем лишила тебя разума!

— Я тоже так думала, особенно узнав, что хорошая работа оказалась должностью начальника финансового отдела, квартира оплачена лишь на три месяца вперед, а документы… — я деликатно откашлялась в кулак, решив не уточнять, что именно с ними было не так. — Но ты же знаешь: я никогда не сдаюсь, не попробовав. Да, за первые две недели мое душевное состояние резко изменилось от эйфории до упадка сил. Подобный завтрак был единственным, что вообще попадало в мой желудок, а все остальные приемы пищи состояли из кофе или чая. Я засыпала, обложившись книгами по экономике, финансовому праву и кодексами от финансового до уголовного, или перед экраном компьютера, если не могла найти нужных мне материалов. После восьмичасового рабочего дня общественным транспортом добиралась на другой конец города на специализированные курсы, а по выходным встречалась со специалистом, которая помогала мне все это время разгребать вполне конкретную текущую документацию, за что я ей еще платила половину собственной зарплаты. Но, мама, повторю, оно того стоило!

На последние мои слова мама даже не нашлась, что ответить, решившись все же сделать глоток кофе, и поморщилась то ли от его вкуса, то ли от неверия в мою искренность.

— Я тебя не узнаю, дочка, — произнесла она, наконец, — все вышесказанное напоминает, скорее, самоистязание. Или ты что-то не договариваешь…

— Ты своим скепсисом не даешь мне такой возможности, — я бросила взгляд на дисплей лежащего чуть в стороне сотового. Если верить часам в его правом верхнем углу, я должна была одним глотком допить кофе, пропихивая в себя остаток бутерброда, и вылететь из квартиры на максимальной скорости, если не хочу, чтобы мое опоздание стало вызывающим, но не ответить на вопрос мамы я не могла.

— Да, именно на работе я встретила мужчину, которого могу назвать своим, — произнесла я с долей кокетства. — Не красив, но обольстителен и харизматичен. Довольно обеспечен. По крайней мере, автомобили меняет каждый год, а они со временем так и не стали бросовым товаром. А еще отлично знает, чего хочет. Мы друг друга стоим, а еще мне с ним просто хорошо!

— Осторожнее, Кристина, — мама назидательно подняла вверх указательный палец, — в свое время я так же описывала твоего отца. И ты прекрасно знаешь, как это закончилось.

— Мама! — я прекрасно понимала, что мой блудный отец не сделал маме ничего хорошего, кроме меня, но была уверена, что Антон не поступит так со мной. Не после того, что мы с ним пережили.

Однако пересказать все это маме я не успела. Мобильный, который до этого спокойно лежал на столе, громко заорал припев песни «Фантастика», светясь, вибрируя и наводя на «дону Дебору» суеверный ужас.

— Estou ouvindo! — по инерции ответила я на португальском, но, сплюнув в сторону, заговорила, к еще большему удивлению моей мамы, на чистом русском с небольшой примесью акцента. — То есть… Слушаю, Люсенька! — и выслушав ее жалобный, чуть извиняющийся пересказ гневной тирады начальства о графике работы, начале рабочего дня и перспективе увольнения, добавила: — Я уже в такси. На дорогах ужасные пробки… Буду, наверное, минут через сорок.

Секретарша с пониманием «промычала» в трубку, однако советовала поторопиться, намекнув на намерение начальством нестандартного использования обуви, если посмею задержаться, и прервала связь.

— Блин! Что ж за Армагеддон-то на фоне всемирного потопа! — выругалась я, зажав телефон и совершенно забыв про присутствие матери. — Так! Всё, мама, я побежала. А то все мои труды по изучению бухгалтерского дела в условиях двадцать первого века пойдут прахом.

— И ты оставишь меня здесь? Одну? — на этот раз мама вышла из кухни вслед за мной, рассеянно наблюдая, как я мечусь по квартире, захватывая вещи; прижимая сотовый к плечу, вызываю такси из разряда «подача через пять минут» и одновременно обуваюсь.

— Да. Ты права, — я залезла в шкаф и достала оттуда пальто, которое купила пару недель назад, но так и не надела ни разу, и подала его маме. — Сегодня тебе лучше поехать со мной. Я бы с удовольствием взяла отгул, но в редакции, похоже, без меня сегодня не справятся.

Конструктивно обсудить все по дороге в издательство так и не удалось. Сначала маму смутил внешний вид таксиста. Сев на заднее сидение непосредственно за спиной водителя, она долго и с подозрением смотрела на его спину в черной глянцевой коже, массивную шею с валиками жира, на которой красовалась выцветшая татуировка орла, и кожаный берет, и недоумевала, как можно садиться к такому человеку в машину, пока я не напомнила, что выбора у нас нет. Потом долго просила меня объяснить смысл «завываний», на полной громкости раздававшихся из радиоприемника, на поверку оказавшихся «Владимирским централом», и тут я с ужасом осознала, что моя Единственная не удосужилась вложить моей маме даже минимальных знаний русского языка, что значительно усложняло нам обеим жизнь. Однако маму это волновало куда меньше. Хмурясь, она смотрела в окно автомобиля, не понимая, почему мы так медленно плетемся в этой кажущейся бесконечной веренице «консервных банок». По ее предположениям, в двадцать первом веке машины уже должны были летать со скоростью истребителей, причем в буквальном смысле, а даже в Розейрале ездили на куда больших скоростях. Но я была уже слишком взвинчена, чтобы разъяснять, что в отличие от нашего родного городка автомобилей здесь не два десятка, а двадцать первый век еще не настолько двадцать первый, чтоб тратить огромные деньги на воссоздание глобальных идей писателей-фантастов. Чувствуя, что от обещанных Люсе сорока осталось лишь несколько минут, я то и дело вынимала из сумочки мобильный, бросала быстрый взгляд на дисплей, убирала обратно и повторяла все сначала, мысленно подгоняя время. Меня даже начало подташнивать на фоне остановок каждую секунду и оглушительных гудков клаксона уже в салоне такси, где исправно крутился счетчик. Апогеем всего стала полуразвалившаяся машина серого цвета, из открытого окна которой, перекрывая даже голос по-своему великого Михаила Круга, звучала так называемая «кислота». Я перекосилась от омерзения и в испуге посмотрела на маму, чье лицо успело приобрести не только скептически-скучающее выражение, но и землисто-зеленый оттенок, и успела пожалеть, что не поехали на метро. Вот только ближайшую станцию мы проехали минут пять назад, а следующая была уже не по пути. Благо, вскоре мы выехали на одно из оживленных шоссе города, и водитель нажал на газ, добавляя скорость. Матушка буквально вжалась в кресло, наблюдая как за окном проносятся здания и другие автомобили. Когда с резким гудком, ехавший по соседней полосе автомобиль стал нагло подрезать, вынудив шофера резко затормозить, нас качнуло вперед. Водитель выругался сквозь зубы. Матушка посмотрела на меня недовольным взглядом.

— Некоторые водители совершенно не соблюдают правила дорожного движения, — извиняясь, произнесла я. — Это называется правилом трех «Д»: «Дай дорогу дураку» — даже зная, что это бесполезно, я повторила эту фразу на русском, чтобы мама поняла заложенный в ней глубокий смысл, и еще раз сверилась с часами.

«И, похоже, следующими дураками будем мы!» — добавила я мысленно, обозревая перед машиной очередной светофор, спешащий сменить сигнал. Всерьез надеясь, что Элензинья мысленно со мной, я деликатно постучала ладонью по спинке водительского сидения. Таксист посмотрел на меня с некоторым раздражением.

— Нельзя ли побыстрее? — спросила я с обворожительной улыбкой.

— Под красный?! — он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Как по мне, этот цвет прекрасно сочетается с цветом вот этой бумажки, — я достала из сумочки соответствующего цвета и номинала купюру и протянула ее мужчине. — Сделайте милость. Мы очень спешим.

Он выдохнул сквозь зубы, что-то почти беззвучно пробормотав, но даже не взял, а выдернул купюру из моих рук.

— Держитесь, дамы! — сказал таксист, возвращая внимание к дороге, и давя на педаль газа. Я только успела заметить, как через несколько секунд стрелка спидометра взметнулась до сотни.

Стоит ли упоминать, что, когда после таких приключений, раззадоренная и разочарованная очередным опозданием одновременно, я вбежала в издательство на максимальной скорости, которую позволяли развить высокие каблуки, мама молча следовала за мной, очевидно, мысленно спрашивая все высшие силы, по какой такой причине ее выдернули из благородного траура и забросили в это ужасное место.

— Здравствуй, Люсенька! — остановилась я, наконец, у рабочего места секретарши.

— Ой, здравствуйте, Кристина… — защебетала она, но подняв, наконец, глаза от листа, который внимательно рассматривала, осеклась на полуслове, очевидно, заметив мою маму. — А…

— Знакомься, Люся, это моя мама: дона Дебора Сабойя, — поспешила представить я прежде, чем девушка закончит вопрос. — Она прилетела сегодня, и вот, решила заскочить ко мне на работу.

Я улыбнулась и, переходя на родной язык, обратилась к маме:

— Это Людмила, для многих здесь — просто Люся — секретарь нашего директора и, можно сказать, лицо издательства.

Матушка смерила стоявшую за стойкой ресепшна девушку строгим колючим взглядом, останавливая его там, где заканчивалось декольте всеми любимой секретарши.

«Лучшего дня, чтобы надеть эту глянцево-фиолетовую блузочку с таким декольте, что по его бокам виднелись края чашечек черного кружевного бюстгальтера, Люся подгадать просто не могла!» — подумала я. В сочетании с неизменно ярким макияжем и массивными розовыми сережками из пластмассы в виде не то бабочек, не то цветочков образ Люсеньки даже для привыкшей уже меня выглядел несколько вызывающе. А ведь характер девушки вовсе не соответствовал тому, о чем подумала моя мама.

— Muito prazer, — выдавила, наконец, из себя дона Дебора таким тоном, точно это выражение означало не: «Очень приятно», — а грубое ругательство, произнесенное так, чтобы его не услышали.

— Здрасте, — чуть смущенно проговорила Людмила, отводя взгляд. — Сеньорита Кристина, а Ваша мама по-русски что, совсем никак?

— Не было времени узнать, — ответила я, уже начиная жалеть, что остановилась у стойки. — Начальство сильно лютует?

— Ну… — зарделась секретарь, опасливо косясь на мою маму.

— Понятно. Тогда, — я достала из сумочки плитку молочного шоколада, который обычно покупаю как раз на подобный случай, и, положив на стойку, пододвинула ее поближе к Людмиле, — проводи мою маму на кухню и угости кофе с чем-нибудь вкусненьким. А я уж позже… — я подмигнула, намекая, что в долгу не останусь.

Та, на секунду закусив губу, растерянно посмотрела на шоколадку, но все же накрыла ее ладонью и кивнула. Я, решив больше не тратить и без того «ушедшее в минус» время, убыстренным шагом направилась к своему рабочему месту.

— Кристина Леопольдовна! Тьфу! Сеньорита Кристина! — окликнула меня Люся, но я уже не обратила на это внимания.

К моменту моего прихода рабочий компьютер был уже включен, и я первым делом решила проверить качество работы своего заместителя. Смета была составлена грамотно: Паша намного опытнее меня в этом деле, работал еще при Мокрицкой, — так что ситуация складывалась не из приятных. С этими кадровыми перестановками творческая интеллигенция не оправдала надежд читателей, и предыдущий номер мало того, что вышел с задержкой в несколько дней, так еще и продажи упали ниже привычных цифр. А все из-за того, что пару дней после увольнения Марго руководство издательством взяла на себя Наташа, и, не посоветовавшись даже с Антоном, отправила в типографию такой, как мягко выражается Зимовский, «шлак», что пришлось в срочном порядке отзывать весь тираж, дорабатывать тот материал, который планировался еще при Марго с Калугиным, и печатать новый тираж. Это-то и заставило Наумыча вернуться. Поговаривали, временно, но я не уверена, что коллектив его так просто теперь отпустит.

Антона, конечно, устроят и такие цифры: он всегда знал, где можно ужаться, — а вот радеющему за «народ» Егорову расклад может и не понравиться. Мне и самой было не по себе, еще когда я «прикидывала» смету — что уж говорить о менее состоятельных членах коллектива.

Еще раз окинув смету взглядом, вздохнула, и направилась к Борису Наумовичу.

Как было у нас было принято, постучавшись, я не стала ждать ответа, и со словами: «Борис Наумыч, извините…» — сразу открыла дверь в кабинет, и тут же в изумлении застыла на пороге. В кресле руководителя, просматривая какие-то бумаги и делая пометки в ежедневнике, сидел Лазарев Константин Петрович.

— А… Сеньорита Кристина… — иронично протянул он. — Весьма наслышан! Проходите!

Я сделала несколько шагов и в нерешительности остановилась напротив стола, продолжая держать в руках листы. Хотя у нас с этим человеком и были определенные договоренности, у меня сложилось ощущение очередного кошмара. Как бизнесмен, Лазарев был довольно хорош, но по-человечески не нравился даже Зимовскому, хотя тот ради собственного блага мог войти в доверие к любому. На наше издательство он смотрел лишь как на объект для инвестиций, так что на человеческое понимание с его стороны можно было не рассчитывать.

— Вы, наверное, хотите спросить, что я тут делаю? — Константин Петрович посмотрел на меня с иронией и, прекрасно зная, что мне хватит такта не ответить, продолжил. — А если бы Вы соизволили присутствовать на собрании, то знали бы, что совет акционеров назначил меня директором издательства. Но у Вас же уважительные причины! Кстати, как Ваше здоровье? Что сказал врач? — продолжал он испытывать мое терпение.

— Уже лучше, спасибо, — выдавила я из себя вежливую улыбку. — Сказал, что это нормально при беременности в моем возрасте и прописал витамины.

— Так, может, Вам следует лучше за собой следить и не перетруждаться? — Лазарев почесал бровь согнутым большим пальцем левой руки. — Не думайте, что я имею что-то против Вас лично, но к чему Вам так себя терзать?

— Я не понимаю, о чем Вы?.. — посмотрела я на него.

— Да так, сеньорита, разбирал бумаги Бориса Наумовича, и наткнулся на заявления о предоставлении отпуска. Ваше и Антона Владимировича.

— Ну, правильно, — я опустила голову, делая вид, что лишний раз сверяюсь с принесенной сметой. — Послезавтра у нас с Антоном свадьба, и мы бы хотели провести медовый месяц на моей родине…

Лазарев презрительно хмыкнул и резко подался вперед.

— Может, лучше вообще уволитесь?! Оба! — вдруг вскрикнул он так, что я аж вздрогнула. — Вот Егоров! Развел тут марксизм-ленинизм, к чертям собачьим! Где это видано, чтобы главный редактор и начальник финансового отдела вместе уходили в отпуск? Вы вообще зачем сюда пришли?

— Вот, — я, наконец, протянула ему листы, которые просто устала держать в руках.

— Что это? — взяв их у меня, Лазарев и не подумал вникать в содержание.

— Смета на текущий номер.

— И зачем она мне? — резким жестом вернул он мне бумаги. — Вас совсем работать не учили?! Несите ее Антону Владимировичу. Что Вы через голову-то прыгаете?

— Мне надо, чтобы Вы взглянули на цифры. В прошлый раз мы в полтора раза превысили бюджет. А мне из чего прикажете сегодня «народу» зарплату выплачивать? Из собственного кармана?

— А почему меня это должно волновать? Не я профукал предыдущий номер, — Лазарев откинулся в кресле. — Идите уже, работайте!

— Всего хорошего! — я сгребла со стола сметы и удалилась, гордо подняв голову.

Еще никогда я не чувствовала себя более оскорбленной. Здраво оценивая ситуацию, я понимала, что и отпуск мы с Антоном попросили не в самое лучшее для журнала время, и опоздания не улучшали мою репутацию, но это не давало Константину Петровичу никакого права меня унижать, а ознакомиться со сметой и вовсе было его прямой обязанностью. Одним словом, к кабинету главного редактора я подошла в расстроенных чувствах, забыв обо всех приличиях распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену и по инерции начала закрываться.

Поливающий денежное дерево в углу и что-то насвистывающий при этом Зимовский вздрогнул и обернулся.

— Кристина, блин, стучаться надо! — выругался он. — А если бы я…

— Ну, неодетым я тебя видела не раз, а если бы ты решил мне всерьез изменить, то мне лучше было бы узнать это до свадьбы, — я прошла в кабинет и положила на стол уже набившую оскомину смету. — Какой же Лазарев подонок!

— Ню-ню, ню-ню, — Зимовский подошел к столу и взял документ. — И с чего такие умозаключения?

— Сначала он надо мной подтрунивал, а потом прямым текстом посоветовал уволиться!

— Серьезно?! — Антон сделал притворно удивленное лицо и широко развел руками. — С чего это он? Ты же совсем не давала ему повода!

— Зимовский!

— Ну, ладно, прости-прости, — Антон подошел ко мне и, несмотря на мое обиженное выражение лица, обнял меня и слегка коснулся губами моих губ. — Ну, сорвалось…

— Между прочим тебе он советовал последовать за мной, — фыркнула я. — И еще прозрачно намекнул, что во время медового месяца мы будем трудиться на благо родного издательства вместо того, чтобы гулять по розовым полям.

— А вот это уже борзота, — прицокнул Зимовский языком. — Не волнуйся, я напомню, благодаря кому он оказался в кресле руководителя. Ты только за этим пришла?

— Нет, — я вздохнула, настраиваясь на деловой лад, и протянула Антону многострадальные бумаги. — Любуйтесь, господин главный редактор.

Зимовский скользнул по бумаге взглядом.

— Ну, а что, неплохо, — ответил он. — В некоторых местах чуть ужаться, и все срастется.

И только я хотела ответить что-то вроде того, что единственное, за счет чего можно ужаться сильнее — зарплата сотрудников, как у меня зазвонил мобильный. Извинившись, я вышла.

Звонил мой заместитель, и оповестил, что в отделе меня давно уже заждались. Весь неудачный тираж внезапно довольно быстро разошелся, и я могла объявлять народу, что, наконец, он дождался своих денег и может организовано подтягиваться в конференц-зал за своими кровно заработанными.

«Хоть одна хорошая новость за этот день!» — подумала я, но, когда появилась на рабочем месте, оказалось, что в качестве исключения выдавать деньги придется наличными и в меньших количествах. Когда это стало известно сотрудникам, на меня посыпались вопросы и чуть ли не личные обиды. Мне сразу сообщили о кредитах, повышении тарифов на коммунальные услуги, оплате второго высшего и прочих личных проблемах работников, в решении которых помогли бы деньги. Даже Люся посмотрела на меня исподлобья, неудачно пошутив, что, если я вычла стоимость шоколадки из ее зарплаты, то не стоило дарить ей такую дорогую шоколадку. Лишь мои напоминания о том, что в этом месяце у нас были финансовые заморочки, и в следующем месяце убытки будут компенсированы, сбавили градус напряжения.

Когда за последним сотрудником закрылась дверь, я почувствовала себя совершенно опустошенной. Сокращение зарплаты коснулось и нас с Антоном, так что я прекрасно понимала возмущение людей. Но больше всего настораживало, что падение продаж входило в систему. Читатель, больше, чем за полгода привыкший к уровню «Мужского журнала», на который его подняла Марго, не готов был к возвращению прежнего формата. Это понимали все, включая Антона, но если остальные готовы были идти на крайние меры и просить Марго с Калугиным вернуться, то Зимовскому признать поражение не позволяла гордость и, как его невеста, я должна была быть на его стороне. И смотреть, как все рушится.

«А без Егорова все будет совсем плохо. Он всегда мог найти подход к инвесторам!».

С такими мыслями я вышла на кухню в обеденный перерыв. Мама, слава Высшим силам, никуда не исчезла — она сидела в кресле и медленно листала один из выпусков «Мужского журнала».

— Кристина! — заметив меня, мама закрыла журнал и, положив его на колени, посмотрела на меня. — Какой стыд! Как ты можешь работать в месте, где печатают такие гадости!

Она ткнула пальцем в обложку, на которой красовались три поигрывающие мячом модели, одетые в футбольную форму, в таких позах и с такими выражениями на лицах, как будто хотели устроить с этим мячом групповую оргию. Я лишь скользнула по странице взглядом и устало вздохнула.

— Гадость — это вон тот, в светлой обложке, — я кивнула на номер чуть в стороне, — а этот разошелся двойным тиражом меньше, чем за три дня. Это был успех!

— Неужели за каких-то полвека нравы людей настолько упали? — удивилась она. — Это просто уму непостижимо!

— Нравы какие были, такие и остались, только необходимость их скрывать постепенно уменьшилась, — я открыла холодильник и долго всматривалась внутрь в поисках, чего бы перекусить. — К тому же, это мужской журнал. Он как раз и направлен на то, чтобы мужчина его открыл и изошел слюной от вожделения!

— Тогда я тем более не понимаю, как ты можешь иметь быть причастна ко всему этому.

— А что? Мое дело здесь маленькое: деньги считать, — так и не найдя ничего подходящего, я захлопнула холодильник и опустилась на стул рядом с мамой. — К творческому процессу я не имею никакого отношения.

— И это ты называешь творчеством?! — мама с пренебрежением откинула от себя журнал.

— Мама! Ты так говоришь, как будто формат журнала как-то связан с личными качествами коллектива! — мне стало немного обидно из-за подобной предвзятости. — Между прочим, есть здесь и очень скромные люди. Да и кроме откровенных фотосессий в журнале представлены и другие рубрики. Если бы ты могла прочесть статьи…

Договорить я не успела, прерванная Зимовским. Он вошел на кухню, увидев меня, расплылся в улыбке чеширского кота и уже хотел сказать что-то в своем фривольном тоне, но тут заметил мою маму и приосанился, напустив на себя серьезный вид делового человека.

— Здравствуйте, — кивнул он. — Вы пришли по какому-то делу? — спросил он прежде, чем я успела представить их друг другу.

Мама вздрогнула, осмотрев мужчину с ног до головы и одарив одним из своих презрительных взглядов. Я вздохнула:

— Антон, это моя мама — сеньора Дебора Сабойя.

— Мама, — повернулась я уже к ней, — Это Антон Зимовский — мой жених и отец моего будущего ребенка.

Матушка на секунду изменилась в лице, и только после этого я поняла, что несколько поторопилась с сообщением важной новости. С другой стороны, мы с Антоном были уже не в том возрасте, да и не в той ситуации, чтобы делать из новости о ребенке целое событие. Дона Дебора же еще раз посмотрела на Антона, теперь даже с большим вниманием. А мужчина, видимо, поняв некую нелепость ситуации, тут же превратился в самого обходительного джентльмена.

— Безмерно рад знакомству, сеньора Дебора, — мурлыкнул Антон, склонившись в легком поклоне. — Я как раз хотел предложить Вашей дочери сходить пообедать. Может, и Вы с нами?

Мама беспомощно перевела взгляд с Антона на меня. Я уже привычно перевела вопрос.

— Я с удовольствием познакомлюсь поближе с возлюбленным моей дочери, — вежливо кивнула матушка, и даже я не смогла определить, есть ли в этой фразе иной подтекст.

— Мама пока не говорит по-русски, — переведя ответ, пояснила я, словно извиняясь.

— Так, а это твое чу… — понизив голос почти до шепота, начал было возмущаться Антон, но я взглядом дала понять, что, как бы не была обижена на Элензинью, не позволю называть ее словом, которое вертелось у Зимовского на языке, — …до в перьях не могло помочь ей это исправить?

— Теоретически могла, — ответила я таким тоном, чтобы наш диалог можно было принять за милую беседу двух влюбленных, — но, похоже, моя просьба ее задела. Однако она обязательно одумается. Мне бы очень не хотелось терять такую милую подругу.

Последнюю фразу я произнесла в почти полной уверенности, что она будет услышана, и улыбнулась, отодвигая на задний план дурные мысли.

— Ты уже решил, куда мы пойдем? — поинтересовалась я, тоном давая понять, что приглашать маму в «Дедлайн» — не лучшая идея.

— Обижаешь! — вернулся Антон к своей привычной манере. — На днях у меня состоялся деловой обед в прекрасном итальянском ресторане: уютный, кухня на уровне, живая музыка…

— В таком случае, не имею ничего против, — я позволила Зимовскому, отчасти напоказ, взять меня под руку. — Тем более, я так и не успела нормально позавтракать. Только, с вашего позволения, мне надо отлучиться на несколько минут.

Мама ничего не ответила, Антон, вздохнув, воздел глаза к потолку, но возражений не высказал. А я просто знала, что в сложившихся обстоятельствах не могу после обеденного перерыва снова привести маму в издательство, но и оставить одну в чужой квартире без всякой возможности себя занять, тоже было не лучшим выходом. Так что в дамскую комнату я отправилась вовсе не по прямому назначению.

Убедившись, что все кабинки пусты, и никто не сможет ни помешать, ни подслушать, я вошла в одну их них и вполголоса позвала Элензинью. Та не заставила себя ждать и выглядела вполне приемлемо: по крайней мере, не в пижаме и тапочках, и с аккуратно причесанными волосами.

— Ты это специально, да? — задала я ей давно вертевшийся на языке вопрос.

— Ты это о чем?

— Ты прекрасно знаешь, моя дорогая, — у меня не было ни времени, ни настроения на длинные тирады. — И теперь должна исправить свою ошибку.

— Я просто подумала, что будет нелогично, если вдруг окажется, что дона Дебора говорит по-русски не хуже тебя… Да и потом, ты вроде как-то обмолвилась про Сан-Паулу…

— Мне не нужно: «не хуже» — мне нужно, чтобы она хоть как-то понимала и могла ориентироваться в происходящем, — я слегка повысила тон, давая понять, что мы находимся в шаге от того, чтобы полушуточные дружеские обиды переросли в настоящую ссору. — И, поверь, ее увлеченность русским языком стала бы отличным обоснованием, почему я вдруг начала его изучать, и как оказалась в русском летнем лагере для пионеров.

— Хорошо, я немедленно это исправлю, — надменный самоуверенный тон Элензиньи вдруг сменился чем-то, напоминающим жалобный писк. Не переставая смотреть мне в глаза снизу вверх, она попятилась. Тяжелые опоры гулко звякнули о фаянс, а сама девушка осела на закрытый крышкой унитаз так, что спиной коснулась стены и начала сползать.

— Никаких немедленно, — не давая ей прийти в себя после испуга, предостерегла я. — Антон пригласил нас с мамой в ресторан, и я хочу, чтобы когда мама оттуда вернется, ты ждала ее в квартире.

Элензинья мелко закивала, одновременно ища взглядом, за что бы зацепиться, чтобы не оказаться на полу и не переломить спину. Я подала девушке руку, уже привычно ощущая мертвую хватку в борьбе за сохранность физической оболочки.

— Muito obrigada, — произнесла она внезапно на португальском, чуть отдышавшись, когда смогла, наконец, подняться, и снова перешла на русский: — Надеюсь, в квартире осталось что-нибудь, что тебе дорого? Я же настраиваюсь по твоему энергетическому следу…

— Там остался мой ноутбук с сериалом, который я начала смотреть недавно, — хмыкнула я чуть иронично. — Это достаточно дорого?

— Вполне, — кивнула Элен. — А главное, отсекает немалую часть альтернативок.

— Тогда оденься поприличней и жди там, — велела я. — Я позвоню, когда будем выходить, чтоб это не стало для тебя большим сюрпризом.

— Ты хоть представляешь, как надо вывернуться, чтобы подключить к информационному полю мобильный?! — возмутилась моя Единственная.

— Представляю. Поэтому и говорю: жди в квартире Антона, а не появись за секунду до маминого прихода. Я наберу туда.

Элензинья кивнула и, чувствуя, что мое терпение на исходе, исчезла. Оставалось лишь надеяться, что она не подведет, иначе может больше вообще не появляться в моей жизни.

В ресторане в этот час было немноголюдно, играла легкая классическая музыка, официанты, одетые в лучших традициях своей профессии, были вежливы и обходительны, обслуживая своих клиентов быстро, но без лишней суеты — с первого взгляда было понятно: атмосфера пришлась моей матушке по вкусу. Возникшая заминка из-за того, что ранее забронирован был столик на двоих, быстро решилась с заговорщическим видом положенной на стойку администратора парой купюр. Мы нашли столик в глубине зала, подальше от остальных посетителей, и вежливый администратор проводила нас к нему. Я заказала себе тарелку спагетти под соусом «Болоньезе» и стакан апельсинового сока, мама — отбивную средней прожарки и, по совету Антона, бокал красного полусладкого вина. Сам же Зимовский также отдал предпочтение отбивной, но после моего строгого взгляда запивать ее решил минеральной водой.

Ждали заказ и некоторое время ели молча, делая вид, что наслаждаемся едой и музыкой. На деле же я четко ощущала витающую вокруг атмосферу неловкости. Зная, кто моя мама и откуда, Антон не решался начать светскую беседу. Или просто не хотел превращать меня в переводчика. Маму тоже смущал языковой барьер: это без труда читалось в ее движениях и ее мимолетных взглядах на Зимовского, когда они одновременно поднимали их от тарелки.

— Скажите, Антон, — первой не выдержала мама, пригубив глоток вина, — как скоро Вы с Кристиной планируете пожениться? Раз уж она беременна…

Антон вскинул руку, позвякивая часами, и взглянул на циферблат, словно торопился на важную встречу.

— Приблизительно через сорок восемь часов. Надеюсь, это достаточно скоро? — ответил он, прекрасно зная, что я смягчу формулировку, что я и сделала.

Матушка, поставив бокал, снова взглянула на меня с укоризной, на что я лишь пожала плечами.

— Я этого и не скрывала, — ответила я на читающийся во взгляде вопрос. — Мы лишь решили не обременять тебя предсвадебными хлопотами, и пригласить непосредственно к празднику.

— И где пройдет венчание? — совладала с собой мама, возвращая максимально доброжелательный тон. — Надеюсь, в этом городе есть католические храмы?

Антон, как только услышал перевод вопроса, нервически хихикнул, переменившись в лице, и пристально посмотрел на меня. Очевидно, он не забыл, с какой тщательностью готовился к перемене религии Валик, и не хотел оказаться в схожей ситуации. Я успокаивающе положила ладонь поверх его, и как можно доброжелательнее улыбнувшись маме, ответила.

— Мы решили, что лучше не шутить с религией. Будет просто гражданская церемония — и все.

— Но как же?.. — в голосе женщины послышалось граничащее с возмущением удивление, точно ей только что сообщили, что мы вообще не планируем вступать в брак.

— Мама, в этом времени, по крайней мере, в России, это абсолютно нормально, — поспешила успокоить я ее. — В стране, где соприкасается и сосуществует большинство общепринятых религий и некоторое количество разнообразных сект, просто смешно делать упор на соблюдение тех или иных канонов. К тому же, я уже упоминала, мы с Антоном принадлежим к разным вероисповеданиям. Но это не повод к расставанию.

— Ты хочешь сказать, что и ваш ребенок будет лишен определенной религии? — в маме вдруг проснулась богобоязнь, которой раньше я в ней не замечала.

— Ну, почему же?.. Если родится мальчик, то по вере отца мы облечем его в православие, а если девочка, то будет правильно, если она последует моей вере, — неожиданно ответила я, хотя раньше даже не задумывалась над этим вопросом. На деле я вообще сомневалась, что стоит заводить разговор о церкви, с учетом того, что малыш, в шутку или всерьез был благословлен ведьмой, не исповедующей ничего конкретного ни в религии, ни в магии. Но и мою маму, и родителей Зимовского, если вдруг они поднимут эту тему, должен устроить такой ответ.

— Может, сменим тему? — откашлявшись, вновь вступил в разговор Антон. — Сеньора Дебора, как Вам понравилось наше время?

Мама коротко, из вежливости, ответила, что ей еще надо освоиться, после чего разговор продолжился в более светском духе. Она задавала вопросы о положении Антона в обществе, его достатке, образовании, происхождении. О том, как мы с ним познакомились, и серьезности его намерений, особенно, когда обходя очередной острый угол в разговоре, я обмолвилась о том, что многие люди, живя вместе много лет, вообще не торопятся оформлять отношения. Антон так же сдержано отвечал, понимая, что любой намек на сарказм или язвительность будет расценен не как способ создать дружескую и доверительную атмосферу, а как отсутствие воспитания. Благо, повод прервать больше похожую на допрос беседу, представился раньше, чем она успела утомить нас окончательно. Зимовский, завершив трапезу последним, промокая губы салфеткой, как бы невзначай глянул на подозрительно тихий сотовый, и попросил у официанта счет.

— Боюсь, нам надо поторопиться, — как бы извиняясь, объяснил он маме и повернулся ко мне. — Кристин, ты пока собирайся, а я вызову такси для твоей мамы.

Оставив деньги на столике, Антон вышел. Мама беспомощно посмотрела на меня.

— Я думаю, тебе не стоит возвращаться с нами в редакцию, а завезти тебя в квартиру мы уже не успеем, — пожала я плечами и, вновь читая во взгляде матери даже не вопрос, а мольбу о помощи, добавила: — Не волнуйся, в это время машин на дорогах меньше, должны добраться быстро и без происшествий.

— И что я буду делать одна в чужом доме?

— Для начала решать проблемы с языковым барьером, — ответила я. — И ты не будешь там одна. Я договорилась с Элензиньей, чтобы составила тебе компанию и многое объяснила.

Возразить мама не успела. Вернувшийся Антон оповестил, что такси уже прибыло, и мы вышли, зная, что время — деньги. Я помогла маме сесть в машину, Антон дополнительно заплатил водителю, чтоб он довел маму до самой двери в квартиру, а ей отдал мой комплект ключей.

Остаток рабочего дня тянулся настолько медленно, насколько это возможно. Проводив взглядом уезжающее такси и сев в машину Антона, я сразу позвонила Элен: не столько для того, чтоб предупредить, сколько убедиться, что девушка выполнила свое обещание. Я прекрасно знала, насколько она любит делать все в последний момент. Но, даже получив ответ, успокоилась ненадолго и продолжила звонить каждые пятнадцать минут. Находившиеся со мной в одном закутке Валик с Галей, а так же исполняющий обязанности художественного редактора, которого, по иронии судьбы, как и моего заместителя, звали Павлом, уже косились на меня с подозрением. Я же перестала звонить лишь тогда, когда Солнышко сообщила, что дона Дебора благополучно добралась и, хоть и после долгих неумелых уговоров, но позволила вложить ей знание языка, и если я невольно прерву этот процесс очередным звонком, моя мать останется глухонемой до конца своих дней. Благо, львиную долю работы я завершила до обеда, а после коротала время, успокаивая нервы раскладом на рабочем компьютере пасьянса «Косынка», чем раздражала новоиспеченных супругов, у которых интенсивная работа как раз была в самом разгаре. Как только часы в углу экрана показали ровно шесть вечера, я сорвалась с места, быстро попрощалась с коллегами, и направилась к Антону с просьбой отвезти меня домой и не обращая внимания на его слова о том, что ему надо дописать статью.

Когда я, наконец, оказавшись дома вошла в гостиную, мама сидела в кресле, с книгой о Шерлоке Холмсе советского периода выпуска в руках, а Элензинья с беспечным видом заняла середину довольно просторного дивана и бесцеремонно что-то просматривала в моем ноутбуке. Услышав шаги, девушка, с силой ударив по пробелу, вскинула голову, но даже не подумала извиняться.

— О, привет, Кристюш! — выдала она, точно это я зашла к ней в гости.

— Привет! — ответила я, снимая жакет и оставляя его на спинке дивана. — Здравствуй, мама, — обратилась я к матушке по-русски, чтобы убедиться, что моя Единственная хоть что-то сделала. — Как прошли ваши «уроки» русского языка?

— Здравствуй, Кристина, — посмотрев на меня поверх книги, ответила она на русском, хотя ее акцент, в отличие от моего, резал слух. — Я не знаю, каким образом твоя подруга сумела обучить тебя, но на меня ее фокусы не подействовали!

Сказано это было таким тоном, точно ничего, кроме пресловутого «здравствуй» женщина ни понять, ни произнести не могла, но вторая часть фразы убедительно доказывала обратное. Я вопросительно посмотрела на Эл.

— Накладочка вышла, — дурашливо улыбнулась ведьмочка. — Дона Дебора так и не смогла мне в достаточной мере довериться, так что я сделала, что могла. Она прекрасно понимает по-русски, да и акцент я сохранила больше для правдоподобия, но не осознает этого и не может сознательно «переключаться». На каком языке обратится к ней собеседник или будет написан текст, на том она и ответит. Не удивлюсь, если вдруг и на китайском защебечет не хуже.

— А кто-то в свое время говорил, что не может научить меня бухгалтерскому делу, потому что не разбирается в этом, — иронично заметила я.

— Тут другая технология, более поверхностная, — объяснила Эл без малейшего намека на веселье. — А где Зимовский?

— Не волнуйся, не сбежал, — ответила я. — Заскочил в магазин купить кое-что к ужину. Скоро придет.

— Тогда мне лучше уйти и не мешать воссоединению семьи, — Элензинья медленно поднялась с дивана и поудобней перехватила опоры. — До свидания, дона Дебора, — кивнула она маме. — Пока, Кристюш! — и исчезла.

Я несколько секунд смотрела в пустоту, а потом, вздохнув, медленно закрыла крышку ноутбука.

«Только бы мое Солнышко не догадалась показать маме фотографии и видео!»

— Надеюсь, Элензинья не сильно тебя утомила? — обратилась я к маме.

— Утомила? — дона Дебора закрыла книгу и отложила ее в сторону. — После того, как около получаса сидела, ухватившись за мою руку, с закрытыми глазами, а после я отказалась смотреть на какую-то паутину, она вообще сделала вид, будто меня тут нет.

— И не объяснила тебе даже основ современного мира?! — все больше поражалась я безответственности этой девчонки, особенно после нашего недавнего разговора.

— В самых общих чертах. В основном, показала расположение помещений и объяснила, как управлять приборами, а после вновь сослалась на какую-то сеть, где без труда можно найти все подробности. Но меня беспокоит не это.

— А что же? — я присела на край дивана, поближе к маме.

— Сюда приходила какая-то женщина, и ей очень не понравилось, что мы здесь — начала мама.

«Женщина? — признание мамы обескуражило. Даже не до конца осознавая этого, я стала перебирать всех знакомых представительниц женского пола, которые знали этот адрес и могли наведаться без приглашения. Эльвира, Каролина, даже Наташа — все они когда-то в разной степени присутствовали в жизни Антона. Одна — почти любовь, две другие — просто игрушки, нужные связи, союзницы в темных делах. Всех троих я постепенно, куда более постепенно, чем хотелось об этом писать, вытеснила из его жизни, и всем троим могло это не понравиться. — Но которая из них решила пойти на прямой конфликт?».

— Она не представилась? — поинтересовалась я, стараясь убедить себя, что легкий укол ревности мне просто почудился.

— Мне — нет. Она долго разговаривала о чем-то с твоей подругой в прихожей. Даже в квартиру не вошла, — ответила мама, все же уловив в моем тоне беспокойство, — но я, кажется, уловила имя… То ли Илона, то ли Милена — во всяком случае, что-то подобное.

— Милана… — догадалась я. Одно это имя заставило меня насторожиться. Не так давно Антон обошелся с ней непозволительно грубо, угрожал и почти насильно притащил в редакцию, чтобы ведьма подтвердила историю происхождения Марго и исчезновения Игоря, но, опираясь на известные мне факты, я думала, эта особа выше мести.

«Так чего же она хотела? — всякая попытка выстроить хоть одну гипотезу отдавалась тупой болью в висках. — И как связана с Элензиньей?».

Легче всего было вновь позвать Эл и спросить об этом ее саму, но что-то подсказывало: если мое Солнце не обрушила на меня это потоком информации, едва я появилась дома, то она просто не хочет об этом говорить. Девчонка, конечно, боится ссоры, но если считает, что лезу не в свое дело, четко дает это понять не словами, так поступками. Потому вся надежда была только на маму.

— А больше ты ничего не слышала? — задала я вопрос, точно мной двигало чистое любопытство.

Мама пристально посмотрела на меня и, видимо, почувствовав, что это куда более важно, чем может показаться, кивнула. Несмотря на то, что ее рассказ был полон пробелов и неточностей, я все же смогла сложить из обрывков цельную картину, и поняла, почему Элензинья предпочла умолчать об этом разговоре.

Еще выйдя из такси, моя матушка заметила сидящую на скамейке у подъезда стройную женщину, на вид не старше тридцати. Возможно, спокойно прошла бы мимо, но взгляд почему-то зацепился за черную шляпу, которая больше подошла бы мужчине. На фоне виденных мамой мельком прохожих, кутающихся в свои пуховики, куртки и шубы, защищающих головы от холода капюшонами или, в крайнем случае, шапками разных форм вплоть до самых нелепых, обладательница этого головного убора явно выделялась, заставляя не слишком навязчиво, но все же приглядеться к ней. Лицо незнакомки было удивительно белым, хотя и не отдающим болезненной бледностью, без единой детали вроде родинки или царапины, за которую мог бы зацепиться глаз, и удивительно спокойным, точно кукольным. Из-под шляпы спадали на дополнительно укрытые вязаным серым палантином плечи, светлые волосы с двумя оранжевыми прядями по бокам, которые дона Дебора сперва приняла за ленты. Одета незнакомка была в длинное пальто зеленовато-коричневого цвета, а на ногах были черные узкие сапоги до колен.

От одного чуть более пристального взгляда на женщину у моей матери по спине пробежали мурашки. Особа выглядела сосредоточенной, полностью погруженной в свои мысли, но что-то подсказывало матушке, что неспроста она обратила внимание на эту странную особу, и почти не сомневалась, что та следит именно за ней. Если бы мама до сих пор не знала, как выглядит Элензинья, то подумала бы, что эта женщина — она и есть.

Когда мама, стараясь убедить себя, что в незнакомке нет ничего странного: возможно, она просто представительница творческой профессии, и потому старается казаться излишне утонченной — поравнялась со скамейкой, женщина, как показалось, хотела встать и подойти, но заметив, как из оставленного неподалеку такси вышел мужчина (водитель) и ускорил шаг, чтобы поравняться с доной Деборой, передумала. А дона Дебора, даже зайдя вместе с сопровождающим в подъезд и услышав, как закрылась за их спинами тяжелая металлическая дверь, через каждый шаг продолжала оборачиваться, опасаясь, что женщина все же последовала за ней, и немного успокоилась лишь, когда остановившись перед нужной квартирной дверью и на всякий случай сверившись с оставленной Зимовским запиской, таксист что-то произнес и вежливо кивнул в знак того, что его работа на этом окончена. Проводив водителя взглядом до самого лифта, подождав, пока закроются двери, мама некоторое время размышляла, позвонить ли в дверь или открыть ключом, все же остановилась на втором. И тут же вздрогнула от громогласного: «Boa noite, dona Debora! Estou aqui»*, — через всю квартиру. Посетовав на невоспитанность его обладательницы, мама прошла в гостиную, откуда раздался крик, и увидела сидящую на белоснежном диване девушку, одетую в то самое алое платье, что описывала Мадалена, а на коленях девушки стояла роскошная кукла в нежно-розовом с кружевами платье, чьи длинные рыжие волосы были завиты крупными локонами, а взгляд зеленых глаз из-под длинных ресниц казался живым и осознанным, отражая искусственный свет ламп.

У мамы мурашки пробежали по всему телу. Она подняла взгляд чуть выше, чтобы не встречаться глазами с пластмассовой красавицей, но стало лишь хуже: на шее ведьмы на толстой гладкой цепочке висел серебряный кулон в виде кельтского трилистника. Неприятное ощущение того, что этот символ заменяет девушке крест, лишний раз подчеркивая, что та не от мира сего, обожгло внутри, словно мама стала свидетельницей чего-то постыдного.

— Boa noite uma vez mais**, — произнесла Элензинья спокойным и вкрадчивым голосом, бережно отставляя куклу в угол дивана. — Desculpe, fui não muito amavél com senhora.* * *

— Não faz mal* * *

, — ответила мама, отводя взгляд и едва заметно поморщившись от невыносимо выраженного акцента девушки, исправить который не мог даже почтительный тон.

На несколько секунд повисла неловкая пауза, прерванная моим звонком. Видимо, несмотря на три года изучения языка, у Элен все так же не хватало словарного запаса для непринужденной, но вежливой светской беседы, а уж в красках расписать то, что придется пережить пожилой женщине в ближайшие минуты — тем более. Потому, когда, заверив меня, что все идет по плану, Элензинья жестом пригласила сесть рядом, дона Дебора подчинилась с неохотой, а столь же неумелый призыв довериться и ни о чем не думать, лишь заставил внутренне напрячься. Из головы почему-то не шел образ той незнакомки, вот только сидящая рядом девчонка, шипящая сквозь зубы и до боли сжимавшая руку казалась куда более опасной. Точно обручем стянувшая голову боль и равномерное гудение, как будто раздающееся со всех сторон, только усиливали страх, и совсем не походили на волшебство.

«С меня хватит!» — чувствуя, что, скорее, отдаст Богу душу, нежели получит новые знания, моя матушка выдернула руку из хватки девушки.

Элензинья, резко распахнув глаза, схватила ртом воздух и тут же закашлялась.

— Вы, простите, совсем охренели?! — вскричала она не своим голосом, давясь кашлем.

— Какое право Вы имеете так со мной разговаривать?! — возмутилась мама, неприятно удивленная, что девушка, несколькими минутами ранее не сумевшая даже грамотно предложить присесть, знает столь грубые ругательства, и еще более пораженная внезапным исчезновением невыносимых ошибок в произношении.

Острая головная боль отступила, но перед глазами все еще немного расплывалось, и появилось ощущение приближающегося насморка.

— А как еще мне с Вами разговаривать?! Вы нас обеих чуть не угробили! Мало мысли — так еще и физический контакт разорвали! — ведьмочка, наконец, подавила приступ кашля, но голос ее от этого стал сиплым и едва различимым. — Хорошо еще, я уже заканчивала, а то бы смотрели сейчас на тело сверху, размышляя, как в него вернуться, а мне бы за труп оправдываться пришлось!

Элен достала из-за пояса все еще находящейся в углу дивана куклы носовой платок и протянула его моей матери.

— У Вас, кстати, кровь из носа.

Женщина выхватила платок из рук девушки и поднесла к лицу, а после — взглянула на пропитавшийся алой жидкостью кусок материи, чтобы определить масштаб проблемы.

— Где тут ванная?

— Там, — Элен махнула рукой в сторону небольшого коридорчика и, не дожидаясь, пока моя матушка выйдет из комнаты, подтянула к себе поближе стоящий на кофейном столике ноутбук и без зазрения совести включила его.

Дона Дебора лишь презрительно фыркнула, недоумевая, как в одном теле могут уживаться две настолько противоречивые личности, и как я выдерживаю общение с этой странной девчонкой, и пошла в указанном направлении.

Не прошло и минуты, как раздался звонок в дверь. Сперва мама, решив, что не слишком вежливо открывать двери в чужом жилище, не обратила на него внимания, продолжая заниматься остановкой кровотечения, но шло время, мама успела привести себя в порядок и выйти в гостиную, но звонки не прекратились, а, наоборот, стали громче и чаще. Она вопросительно посмотрела на Эл, размышляя, не пригласила ли девушка кого-то из своих знакомых, но мое Солнышко лишь поморщилась от очередной назойливой трели, демонстративно устремив взгляд в экран ноутбука, пролистывая страницы онлайн-кинотеатров в поисках интересных фильмов. А звонок уже превратился в непрерывный сигнал и мама, вспомнив нелепую историю нашего с Антоном сближения и видя, что юная ведьмочка и не думает двигаться с места, поигрывая кулоном на шее, направилась открывать сама. На пороге стояла та самая незнакомка.

— Здравствуйте, — выдавила из себя мама. — Вы хотите видеть господина Зимовского или Кристину? Если так, то извиняюсь, их сейчас нет дома.

— Здравствуйте. Я знаю, — голос женщины был под стать лицу: спокойным и уверенным. — Мне нужна девушка, которая, — незнакомка на секунду опустила голову, подбирая слова, — …появилась… в этой квартире за несколько минут до Вашего прихода.

— Но… — маму насторожило, что гостья не назвала Солнце по имени, и она хотела сказать, что Элен не сообщала о чьем-либо визите, однако собеседница угадывала ее мысли наперед.

— Мы не знакомы, — пояснила она, — но то, что я хочу ей сообщить, чрезвычайно важно.

— Минуточку, — что-то во взгляде пришедшей говорило, что с его обладательницей лучше не спорить.

Чувствуя себя игрушкой в руках двух неведомых могущественных сил, мама объяснила всю ситуацию Элензинье и, несмотря на весьма резкие заявления той, что не настроена разговаривать со «всякими там» и пожеланиями отправить незваную гостью туда, откуда пришла, едва ли не силой вытолкнула мое Солнце в коридор, а сама села на диван в гостиной, пытаясь убедить себя, что ее не касаются колдовские дела.

Несколько минут из коридора раздавался лишь приглушенный звук голосов, из которого сложно было вычленить отдельные слова, но в один момент мирное течение беседы было прервано возгласом Элензиньи, полным обиды и непонимания:

— Но как они могут помешать?! Кристина не какой-нибудь мутант или пришелец из космоса. Она даже не ведьма! Она обычный человек! Да и дона Дебора — тоже.

— Не имеет значения, кто они. Важно, какие изменения они с собой принесли, — в отличие от Эл, Милане мастерски удавалось скрывать раздражение. — У каждого человека — своя судьба, и в то же время судьба одного человека влияет на судьбы многих людей. Изменишь одну — изменится весь мир.

Эл только презрительно фыркнула.

— Вам есть дело, в каком виде съел свою добычу абориген племени Тумба-Юмба, где о существовании современной цивилизации знает лишь каждый сотый: сыром или жареном? А какого цвета наденет платье мажорка из Леона на очередную дискотеку?

— Нет, но это будет иметь значение для тех, кто разделит трапезу с первым и заметит на танцах вторую.

— Вот и мне без разницы, — немного устало ответила Элензинья, пропустив мимо ушей всю остальную часть фразы. — Что касается прошлого, в своем времени Кристина должна была погибнуть без возможности реинкарнации, и у нее не было и не должно было быть детей: ни родных, ни приемных — так что ее уход никак не повлиял на будущее измерения. Разве что одной старушки, но свою миссию на Земле она уже выполнила. Так что я не сделала ничего плохого.

— Ты в этом так уверена? — Милана по-прежнему не напирала, напротив, ее голос казался наполненным скорбью. — Твоя подруга заняла в этом мире чужое место. И не одно. Ты обеспечила ее жильем, и теперь та, что должна была жить в той квартире, вынуждена тратить драгоценные часы своей жизни в дороге. Ты решила не усложнять дорогому человеку жизнь, и лишила двух людей даже не должности — бесценного опыта. Думаю, не стоит уточнять, о ком речь.

Воцарилось секундное молчание, после чего Элензинья все тем же беспечным тоном ответила:

— Кое-кто должен мне быть за это благодарен. Одним козлом в жизни будет меньше. А если следовать неизменному «правилу кирпича», этот опыт она получит с кем-то другим.

— Возможно, но есть и другие. Двое молодых людей, один из которых долго лечился от бешенства, а второй будет хромать всю жизнь, хотя должен был стать футболистом. Несчастная старушка, получившая инсульт, которую сын забрал в Штаты, лишив тем самым возможности дожить свой век на Родине. Да в конце концов, госпожа Мокрицкая, которая так никогда и не сможет больше довериться мужчине по-настоящему, ведь у предназначенного ей судьбой мужчины появились «старинные связи», намного прочнее тех, что могли возникнуть за десять или даже пятнадцать лет.

Слушая все это, мама вздрогнула, еще больше почувствовав себя пешкой в большой и страшной игре, задуманной глупой девчонкой, которой наскучили куклы, заставив тем самым переключиться на людей.

— Мне все равно, — тем временем совершенно беспечно отозвалась мое Солнце, — И то, что вы называете «старыми связями» — это родство душ. А, мне кажется, большую часть ошибок в личной люди в жизни совершают лишь из-за попыток найти свою истинную вторую половинку.

Незваная гостья скорбно усмехнулась. Мама не услышала, а, скорее, почувствовала это в воцарившейся напряженной тишине.

— Родство душ — это не нечто прекрасное. Оно лишь означает, что данные люди в прошлой или нескольких из предыдущих жизней были так или иначе близки, и чем больше ими было пройдено циклов вместе, тем сильнее и иррациональней будет их влечение в последующих воплощениях. Далеко не всегда такое воссоединение несет в мир свет и гармонию. Нередко это бывают темные, губительные связи. Так жена будет покрывать мужа-маньяка, или оба они пойдут убивать и воровать. И тем страшнее будет расплата в следующей жизни. Один из этой пары часто приходит к финальной точке первым, и тогда второй получает свободу. И, увы, в данном случае, это не твоя подруга.

— Повторюсь, мне плевать, — стояла на своем Эл. — Кристина счастлива. Зимовский, пожалуй, не несчастней, чем был бы с той. И скоро в этом мире появится новый человек. Будем считать это компенсацией за, возможно, чье-то неудавшееся воплощение.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — старшая из ведьм едва сдерживалась, чтобы не нагрубить.

— Отнюдь. В мироздании множество измерений, и, если мы сейчас отправимся туда, откуда я родом, и включим одну интересную запись, то увидим, что на ней все ровно так, как Вы говорите, а, значит, тот мир никуда не делся. Когда Кристина Сабойя переступила порог издательства «Хай-Файв», два мира просто перестали дублировать друг друга.

— Если бы это было так, я бы сюда не пришла, — Милана горестно вздохнула. — Я не знаю, каким этот мир должен быть в итоге, но в нем появляется то, чего не было раньше, и ты обязана хотя бы догадываться, к чему это ведет. И единственный способ это исправить — убрать из реальности чужеродные элементы. Отправить их назад или в родственное измерение.

— Знаю, но, уверяю, большинство населения Земли этого даже не заметят, продолжая жить, рождаться и умирать, — ответила Элензинья равнодушно. — Как и Вы знаете, что моя магия хоть и слабее, но на порядок выше Вашей, Милана, и то, что могу сделать я, Вам не под силу, потому что противоречит законам измерения, частью которого являетесь Вы, но не являюсь я.

— Ты права, девочка, играйся. Я смирюсь, — произнесла Милана, судя по скрипу, уже открывая входную дверь. — Но помни: у всего есть своя цена и последствия. Та, что обратила мужчину в женщину, поплатилась жизнью. Твоя ничего не стоит: ты сама назначила эту цену — значит, лишишься чего-то иного…

Дверь хлопнула. Элензинья что-то прошептала, но мама уже не разобрала слов.

Выслушав мать, я вздохнула с облегчением. Большую часть сказанного Миланой, я доподлинно знала — о меньшей догадывалась, и точно знала одно: Элензинья никогда не будет действовать мне во вред. Об остальном я старалась просто не задумываться, в отличие от мамы, которая выглядела крайне обеспокоенной.

— Кристина, скажи, ты точно уверена в этом человеке? — повернувшись ко мне вполоборота, она взяла меня за руки.

— Точно быть уверенной нельзя даже в себе, — я посмотрела ей в глаза. — Но я люблю Антона. И, в отличие от Рафаэла, он отвечает мне взаимностью. Настолько, насколько способен. Да, наши с Зимовским отношения мало напоминают полные нежности и подобострастных взглядов отношения Рафаэла к той же Луне, и посылаем друг друга по всем известным тропинкам по десять раз на дню, особенно на работе; я часто называю его по фамилии, а он меня — несносной бабой, но при этом нас обоих все устраивает. Мама, я даже не настаивала на свадьбе. Он просто собрал всех наших коллег и прилюдно сделал мне предложение.

— Как и должен поступить порядочный мужчина в вашей ситуации, — для моей матушки это, кажется, не было весомым аргументом.

Я лишь устало вздохнула. В моем арсенале были аргументы и повесомей, вроде того, что для Антона связать себя крепкими узами сродни прыжку с парашютом, или то, что до меня он менял девушек даже чаще своего друга Игоря, а один раз, на тридцатилетии Реброва и вовсе развлекался сразу с тремя молоденькими азиатками, но я прекрасно понимала, что это не добавит почтения к нему в глазах моей матери, потому я лишь сказала:

— Но не каждый даже очень порядочный мужчина после тяжелого рабочего дня побежит в магазин за всем необходимым, чтобы приготовить запеченную курицу в кисло-сладком соусе, и не будет объезжать полгорода в поисках редкого сорта мороженого просто потому, что иначе невеста не даст ему спокойной жизни.

О том, что на самом деле Зимовскому было по пути с делового обеда, и было это не в третьем часу ночи я решила умолчать для более сильного эффекта.

Мама тяжело вздохнула, глядя на меня. Складывалось такое впечатление, что она видела перед собой прежнюю меня во времена, когда я с маниакальным упорством грезила о Рафаэле и делилась коварными планами. Вот только на этот раз я не услышала ни одного слова поддержки. Она с таким упорством цеплялась за мир, которого уже не существует, что становилось не по себе.

— У меня только один вопрос, Кристина, — произнесла она, наконец, с разочарованием в голосе. — Если тебя все устраивает и ты не хочешь слушать моих советов, то зачем я тебе здесь?

— Что значит: «зачем»? — воскликнула я, точно мы на время поменялись местами. — Чтобы ты была рядом. Познакомилась с моим любимым человеком, побывала на моей свадьбе, увидела своего внука, когда он родится. В конце концов, ты моя мать, и мне тяжело осознавать, что остаток своей жизни ты провела бы, оплакивая меня.

Не знаю, о чем в тот момент моя матушка подумала, но на этот раз даже не удостоила меня ответом в надежде пробудить во мне муки совести. Я прекрасно знала этот отработанный ею годами прием, но у меня тоже были годы, чтобы научиться противостоять. Когда-то она упрекала в том, что, окончив семинарию, я так и не нашла себе ни работу, ни выгодную партию. Называла слишком разборчивой и готова была бросить меня в объятия первого встречного достойного кандидата и именно с этой целью настояла, чтобы я согласилась на предложение Луны быть гувернанткой Фелиппе. Но в то же время именно мама, поняв, что меня не сдвинуть на пути к обладанию Рафаэлом, помогала в разработке коварных планов. Так что я прекрасно знала, что, если буду достаточно настойчива, мама смирится и с Антоном. Кроме того, в отличие от нее, я знала: иного выхода у доны Деборы просто нет.

— Мама, я знаю, ты много для меня сделала и желаешь мне счастья, — произнесла я, выдержав ее долгий полный укоризны взгляд, — и прошу еще только об одном: потерпи немного. Постарайся привыкнуть. За все эти годы мир сильно изменился, но в нем по-прежнему есть много хорошего. Никто не обязывает тебя пользоваться интернетом или смотреть «непотребство», что транслирует телевидение или производят издательства вроде «Хай-Файв». Тебе даже не обязательно привыкать к российским холодам: после нашей с Антоном свадьбы Элензинья обещала помочь тебе устроиться в Сан-Паулу. О деньгах тоже не беспокойся: Антон, конечно, не входит в сотню самых богатых людей планеты, но зарабатывает достаточно, да и я получаю неплохие деньги, так что помощь тебе не станет для нас тяжелым бременем. А если станет совсем тяжко, то Элензинья всегда может отправить тебя назад.

Последнюю фразу я произнесла после некоторого молчания, совершенно беззаботно, чтобы показать маме: новый мир вовсе не стал тюрьмой для нее, но на деле возлагала все надежды на блага современности. Это время затягивает комфортом и обилием интересной информации на любой вкус: от кулинарных рецептов до генетики, и тот же билет в театр или интересующую книгу можно купить заранее одним нажатием кнопки. Но того, что скажет мама в следующий момент, я не ожидала:

— Ты думаешь, я смогу спокойно жить после того, как узнала, что моя дочь осталась во времена разврата и вседозволенности, чтобы по поддельным документам жить с мужчиной, который в любой момент может уйти к другой?

Я не нашлась, что ответить, но, благо, от этой необходимости меня освободили звук открывшейся двери, шаги в прихожей и шуршание пакетов, нагруженных, судя по звуку, до отказа. Сделав вид, что, словно маленький ребенок, сгораю от нетерпения узнать об их содержимом, я сперва вскинула голову, прислушиваясь, а затем мягко соскочила с дивана и, медленной нарочито-грациозной походкой пересекая комнату, остановилась в дверях, с улыбкой наблюдая, как Антон, отдуваясь, ставит пакеты на пол. Мама, видимо, опасаясь, что это снова Милана, последовала за мной.

Антон поприветствовал меня объятием и поцелуем в щеку, больше напоминающими легкое касание, очевидно, из-за того, что увидел дону Дебору за моей спиной, и тут же залез в один из пакетов.

— Здравствуйте, сеньора. Это Вам, — поздоровался Зимовский, протягивая моей матери книгу небольшого формата. — Пришлось заехать в специализированный магазин.

Последняя фраза в большей степени была адресована мне в качестве оправдания за долгое отсутствие, хотя магазин находится в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Мама равнодушно взглянула на обложку, заголовок на которой гласил: «Португальско-русский и русско-португальский разговорник» и так же без интереса пролистала несколько страниц.

— Спасибо Вам, господин Зимовский, но, боюсь, с подобным подарком Вы опоздали.

Антон, услышав от мамы вполне внятную русскую речь, с непривычки чуть было не выронил коробки с дисками, которые в этот момент выкладывал, но потом, видимо, вспомнив об умениях Элензиньи, расслабился.

— В таком случае, извиняюсь, — произнес он так, что иронию в его голосе смогла расслышать только я, — хотел, как лучше.

Он протянул мне пару черных футляров, сообщив, что кроме всего прочего успел «заскочить» в пункт видеопроката и обеспечить нас хорошим материалом для сегодняшнего киновечера, который придется провести втроем.

— «Гарри Поттер»?! — нервически хихикнула я, глядя на яркую вкладку под толстой, чуть пожелтевшей пленкой. — Милый, ты издеваешься? С чего тебя потянуло на детские сказки о волшебниках?

— Это единственное, где есть португальская звуковая дорожка, — пожал плечами он.

Я смерила Антона испытующим взглядом, который он имел обыкновение прерывать далеко не невинным поцелуем, но в присутствии моей мамы он решил не рисковать и все же выдал правду:

— Ну, там еще были «Кошмары на улице Вязов», но я не хочу, чтобы в твоем положении ты смотрела кино про маньяка, убивающего детишек, приходя к ним в кошмарах. Да и маме твоей это на пользу не пойдет.

Я посмотрела на Антона еще более внимательно.

— Второй раз «Челюсти» я смотреть не собираюсь, а «Пункта назначения» не было, — выдохнул он терпеливо, очевидно, мысленно матеря меня за мое пристрастие к фильмам ужасов на ночь.

А мне при просмотре подобных фильмов просто приятно наблюдать, как на экране льются реки крови, страшные монстры выедают людям глаза, а всякие потусторонние существа пытаются проникнуть в обыденные миры и вершить правосудие по своему представлению, и ощущать себя при этом в полной безопасности. Знать, что над собственными монстрами я почти одержала победу, и укрытие от них — в объятьях Антона. Но если хотя бы раз признаюсь ему в этом, Зимовский все равно превратит признание в пошлую шутку, а мне пока это было не на руку.

— Хорошо, отныне мы будем смотреть только слезливые мелодрамы, — в шутку пригрозила я.

Зимовский хмыкнул, решив поставить точку в нашей шутливой перепалке, разом поднял пакеты и пошел на кухню, не забыв при этом свое коронное: «Ну, вы или идите помогать, или делами занимайтесь».

Матушка презрительно фыркнула в ответ на такую бестактность и скрылась в гостиной. Я же сперва хотела последовать за Антоном, чтобы помочь разобрать оставшееся содержимое пакетов, но, вовремя осознав, что мое участие в ритуале раскладывания продуктов по полочкам холодильника, которое мы с женихом умудрялись превратить то в своеобразную игру и повод для пустых бесед с жалобами на коллег, то в очередной скандал, длящийся не более пяти минут, окончательно уронит авторитет Антона в глазах будущей тещи, последовала за ней. Долго выслушивала, что хочу выйти замуж за грубияна и хама, и его денег явно не хватит на то, чтобы оправдать такое ко мне отношение. Что Рафаэл себе никогда такого бы не позволил по отношению к любой женщине, не то, что к невесте. Я, в свою очередь, резонно заметила, что с удовольствием посмотрела бы на сеньора Диоша, нагруженного сумками с продуктами и намерением эти продукты самостоятельно приготовить. А так же напомнила, что, если его задеть, Рафаэл был способен еще и не такое.

— Он хотя бы разводит розы, а не пауков! — внезапно выдала дона Дебора и очень удивилась вырвавшемуся у меня смешку. — Иначе к чему было делать паутину украшением квартиры?

Я не выдержала и засмеялась, прикрыв рот ладонью, глядя на растерянность матери, явно не ожидающей такой реакции.

— Та «паутина», о которой все говорят, имеет к паукам лишь иносказательное отношение, — я с улыбкой придвинула к себе поближе ноутбук. — Смотри!

Один клик мышкой по соответствующему ярлыку — и на экране возникла страница одной из поисковых систем. Я ловко набрала в строке поиска запрос: «интернет» — и, щелкнув по наиболее подходящей ссылке, вслух прочла интересующую информацию.

Выслушав импровизированную лекцию, мама мотнула головой. В отличие от меня, это достояние человечества ее, скорее, насторожило, чем заинтересовало, особенно такая реакция коснулась соц. сетей.

— Это же очень опасно! — воскликнула она. — Любой может узнать о человеке все, что угодно, без особых проблем!

— Поверь, если человек никому ничего должен, не преступник и не маньяк, он мало, кому нужен. К тому же, наличие интернета в доме никак не противоречит наличию в голове мозга. Я уже говорила, что, по большому счету, это некая альтернатива библиотекам и телефонам. Только, в отличие от бумажного письма, электронное придет в течение пяти минут, а между региональным и международным звонком не будет существенной разницы, если, конечно, через программу не звонить на обычные телефоны.

Словно в подтверждение моих слов «заквакал» Скайп, и поверх окна браузера возникла соответствующая таблица, предлагающая ответить или сбросить звонок. Случись это несколькими минутами ранее, я бы, не задумываясь, сбросила, но сейчас он пришелся как раз кстати. После нажатия на соответствующую кнопку, на экране появилось улыбающееся лицо Алисы. Немало удивленная этим ее первым из другого города звонком, я попыталась припомнить, договаривались ли мы с ней или Андреем о продолжении занятий, а после того как, бодро поприветствовав меня, девочка начала отводить глаза и запинаться, и вовсе испугалась, подумав, что с Андреем и Марго, собиравшимся ко мне на свадьбу, что-то случилось. Благо, все оказалось намного проще и безобидней. Алиса так и не успела лично попрощаться со своим бразильским другом и передать ему заготовленный заранее подарок и, узнав, что в ближайшие дни я планирую посетить свою родину, попросила меня передать этот подарок от ее имени. Следующие минут пятнадцать мы решали, как воплотить план в жизнь и, убедившись, что это не станет большой проблемой, распрощались.

— И кто это был? — спросила мама со ставшей уже привычной ноткой недовольства.

— Дочь моего бывшего коллеги. Я одно время давала ей небольшие уроки португальского за столь же скромную плату. А ее отец будет фотографом на нашей с Антоном свадьбе. И звонила она из другого города.

Мама кивнула, кажется, ничуть не впечатленная увиденным, и следующие полтора часа заняли объяснения, кто есть кто в моей новой жизни, подкрепленные фотографиями, которые не стыдно показать благовоспитанной даме; чем каждый из них занимается в нашем издательстве, и к кому на торжестве лучше не подходить. Разговор продолжился и за ужином, дополнившись деталями и планами на завтрашний день, точнее, вечер. Вернее, даже не планами, а постановкой перед фактом: женская часть коллектива «Мужского журнала» занимает «Дедлайн», а мужская отправляется в сауну. И никаких звонков и вопросов, лишь одно условие с моей стороны: «Антон, пожалуйста, ни при каких обстоятельствах не отдавай кольца на хранение Валику!» — что несколько покоробило мою матушку. Пришлось пояснить ей, что Валентин — не большой любитель крепкого алкоголя, но если уж появится повод, то наутро он не сможет вспомнить не только, куда дел кольца, но даже где оставил собственный костюм. Так разговор перешел к составу гостей обоих праздников. Я о своих особо не распространялась: Галя, Люся, Марго и еще пара сотрудниц из бухгалтерии, которые, можно сказать, сами напросились. Антон тоже был немногословен на этот счет, но подчеркнул: «На мальчишнике будет Константин Петрович» — давая мне понять, что у всех нас будет возможность улизнуть с работы пораньше, и я успею не только привести себя в порядок, но и пройтись с доной Деборой по магазинам и подобрать подобающий случаю наряд.

А завершился день запланированным просмотром фильма. Из уважения к будущей теще Антон поставил португальскую аудиодорожку, а сам довольствовался русскими субтитрами и яркой картинкой. Правда мучиться ему долго не пришлось: на втором часу просмотра мама, сославшись на усталость, удалилась в спальню, которую мы с Антоном, не сговариваясь, решили ей уступить, и просмотр продолжился уже полностью на русском языке.

— Слушай, — в какой-то момент отвлекся Антон, ставя на паузу, — а твоя мама всегда будет жить с нами?

Видно было, что за несколько часов, проведенных с моей матерью, он устал «держать лицо», хотел эмоционально расслабиться, и явно опасался, что это состояние ему придется испытывать еще очень долго.

— Антон, — я придвинулась к нему еще ближе и приобняла, — мы об этом уже говорили. Считай, что она приехала к нам на свадьбу и уедет при первой же возможности.

Он понимающе вздохнул, прижимая меня к себе. Я положила голову ему на плечо, устремив взгляд к замершей картинке на экране. Я прекрасно понимала Антона: сейчас мне и самой было непривычно тяжело общаться с матерью, что уж говорить о Зимовском! Если бы над доной Деборой не нависала смертельная опасность, я бы и сама с удовольствием отправила ее назад.

— Это всего пара дней, плюс неделя в доме, — успокоила я. — Но, если он действительно настолько роскошный, как ты описывал, там мы ее даже видеть не будем.

— Про отель забыла, — мрачно буркнул мой будущий муж.

— Максимум — пару часов, — я провела ладонью по его щеке. — Если тебя это утешит, она и сама не горит желанием оставаться.

Антон в задумчивости замолчал, щелкнув кнопкой пульта, возобновляя действо на экране, и долго не произносил ни слова, несмотря на все мои попытки его разговорить. В какой-то момент просто поднялся с дивана и вышел, оставив меня в недоумении, но не успела я толком испугаться, что назревает серьезная ссора, вернулся с бутылкой пива для себя и порцией мороженого на палочке для меня.

— Стесняюсь спросить, — хмыкнул он иронично, вручив мне мороженое и вынимая из кармана халата открывашку, — а больше у тебя никто страшной смертью помирать не собирался? Ну, там тетушка на куске мыла в ванной поскользнулась или племянника твоего двоюродного машина сбила? Ты говори, не стесняйся.

— Бабушка умерла от мук совести после моего переезда сюда. Сердце не выдержало, — фыркнула я, поддерживая тон беседы, хотя она мне все меньше нравилась. — Вот кто бы точно оценил всю прелесть и величие современного мира! Доне Аделаиде всегда нравилось узнавать все новое и непознанное.

И прежде, чем Зимовский предложил воскресить еще и его дедушку, откусила небольшой кусок мороженого и сказала: — Я пошутила. Ее споров с моей мамой я с детства не выношу! Да и ее светлая душа наверняка уже гуляет в теле какой-нибудь милой девушки.

— И зовут ее Люся, — усмехнулся Антон, делая глоток прямо из горла. — Ладно, давай фильм досмотрим и спать. Завтра тяжелый день.

Лучших предложений у меня и не было. Вот только «завтра» пролетело совершенно незаметно за обсуждением предстоящего торжества, походом по магазинам и отменным девичником, к которому весь свой креатив, похоже, приложила Марго.

Девочки почему-то решили сделать прошедший вечер более запоминающимся и пригласили на праздник бывшего одноклассника Люси, по совместительству горячего стриптизера. Я даже в трезвом уме шутку оценила, а вот моя мама, которую я просто не могла оставить скучать одну в пустой квартире и взяла с собой, впала в легкий шок и, не глядя, залпом осушила бокал сухого мартини, после чего заявила, что не хочет иметь к творящемуся безобразию никакого отношения, и минут двадцать стояла на улице, пока мы всей компанией уговаривали ее вернуться и убеждали, что шутка вышла неудачной.

«Да если бы я заранее знала, что Кристина Вас с собой возьмет, я бы, конечно, такого не устроила! — извинялась Марго. — Посидели бы цивилизованно, за парой бокалов…».

Люся с Галей смущенно отводили взгляды, а я была настолько раздосадована, что просто сказала: «Не позволю портить мне праздник! Девчонки, я не зря проставлялась!» — и, развернувшись, вернулась в бар. Сработало безотказно! Впрочем, и задерживаться до поздней ночи после этого инцидента уже не хотелось. Впереди ждал самый главный в моей жизни день!

И вот он настал. Я стою перед зеркалом в белоснежном струящемся платье безо всяких излишеств вроде длинного тяжелого шлейфа или распускающихся по подолу цветов, которые будут только мешать. Волосы собраны в высокую прическу со спадающими по бокам завитыми локонами и украшенную диадемой. Не той, что когда-то бабушка предпочла отдать моей кузине, но очень похожей. За время нашего знакомства Антон ни разу не делал мне дорогих подарков, поэтому стоило мне накануне свадьбы намекнуть, что именно как нельзя лучше дополнит скромный на вид наряд невесты, как сегодня утром Антон через Колю передал мне два футляра и записку: «Извини, дорогая, серьги найти так и не смог». И сейчас я более чем удовлетворенная отражением в зеркале, приложила тяжелое ожерелье к зоне декольте, любуясь бликами света на прозрачных гранях.

— Помоги застегнуть, — обратилась я к маме, не оборачиваясь, но ловя ее отражение в зеркале.

Та довольно ловко для женщины ее возраста справилась с задачей, и я вновь улыбнулась своему отражению. Для полноты картины теперь не хватало лишь свадебного букета, но его мне должны будут вручить перед посадкой в машину. От роскошного белого лимузина с лентами и куклами в костюмах жениха и невесты мы с Зимовским решили отказаться. Несмотря на весь шик, ехать на такой машине по московским пробкам крайне неудобно, а арендовать машину ради того, чтобы красиво выехать из-за угла и подъехать к парадному входу ЗАГСа, просто не было смысла. Вся подготовка к свадьбе как таковой и без того говорила, что на мероприятии экономить никто и не собирался. Торжественная церемония, кольца с гравировкой, настоящий оркестр вместо спрятанного за занавесом музыкального центра, видео и фото съемка с последующей обработкой — и без того стоили немало, не говоря уже о всех мастерах, работавших над тем, чтобы мой образ при входе в торжественный зал был безупречен.

— Ты не говорила, что у Антона столько денег! — воскликнула мама, также любуясь мною через зеркальное стекло.

— Ну, скажем так, это подарок от одного его друга, которому деньги уже вряд ли понадобятся, — улыбнулась я своей фирменной улыбкой, которая, казалось, никак не вязалась с созданным стилистами нежным образом.

— Боже мой! — всерьез перепугалась мама, понизив голос, точно боялась, что нас услышат в квартире, где кроме нас, никого. Мастер, что делала прическу и макияж, ушла пятнадцать минут назад. — Вы убили человека?!

Я рассмеялась, поправляя перчатки, и повернулась к матери лицом.

— Ну, что ты, мама, даже не покалечили, — сквозь смех проговорила я, тем не менее давая понять, что это не насмешка над преступлением. — Но это долгая и запутанная история. Как-нибудь я обязательно все расскажу, — закончила я, и как раз вовремя: раздался звонок в дверь.

Подобрав полы платья, я пошла открывать. На пороге, одетая в элегантное голубое платье чуть выше колена, с локонами спадающими чуть ниже плеч, и при полном макияже стояла Марго. Рядом в черном костюме и белой рубашке, с фотоаппаратом на шее улыбался Калугин.

— Вау, Кристин, ты просто шикарна! — Марго взяла меня за обе руки, разглядывая с ног до головы. — Прямо королева!

— Да, потрясающе выглядишь! — еще шире улыбнулся Андрей.

— Спасибо. Вы тоже! — обворожительно улыбнулась я, и в этот момент, отойдя назад на несколько шагов, Калугин совершенно неожиданно для меня щелкнул фотоаппаратом. — Так, Калуга!!!

— Для внутреннего пользования, — рассмеялся тот, опуская фотоаппарат. — Должно же быть хоть одно искреннее фото!

— Спасибо вам, ребят, на самом деле, что согласились приехать, — я не бросилась обнимать этих двоих лишь из-за того, что боялась измять платье и испортить макияж, за который выложила кругленькую сумму. — И еще большее спасибо, что согласились подвезти. Мы вчера дружно забыли заказать машину.

— Как это похоже на Зимовского! — фыркнула наш бывший главный редактор.

Я решила не затевать словесную пикировку, а, сделав вид, что только что вспомнила о правилах приличия, отступила на шаг.

— Марго, ты ведь помнишь мою маму, дону Дебору? — и, дождавшись кивка, обернулась к матери. — Мама, напомню, это Маргарита… — я ненадолго задержала взгляд на Маргоше, таким образом интересуясь, не пропустила ли я чего-то в их жизни, и так же по взгляду прочла ответ, — Реброва. Моя бывшая коллега и просто хороший человек.

Марго поздоровалась, сопроводив приветствие коротким вежливым кивком. Тем временем я представила Андрея, который в свою очередь отметил отменное владение моей мамы русским языком, и, кинув в мою сторону косой взгляд, слегка смутился, вспоминая свой уровень владения португальским.

— Так, ну все, едем, — скороговоркой произнесла я, накидывая поверх платья взятую напрокат в отделе моды белоснежную пушистую шубу, когда с формальностями было покончено. — Я не хочу опоздать.

Москва встретила нас все тем же бесконечным потоком машин, но, как ни странно, в пробках они сегодня не стояли, повинуясь своим водителям двигаясь по дорогам и тормозя на светофорах не дольше положенного. Мы с мамой сидели сзади, молча и почти не шевелясь. Несмотря на нарядный вид, видно было, что двух дней для нее слишком мало, чтобы привыкнуть к творящемуся вокруг безумию, и она все еще лелеет надежду на то, что еще можно все исправить, забрать меня из этого гнезда разврата и образумить. У меня же сердце билось словно в горле, и руки, сжимающие букет из коротких розовых тюльпанов и пары белых роз в центре композиции, заметно дрожали. Я словно смотрела на происходящее со стороны, как в прекрасном, но нереальном сне. Не верилось, что этот день, наконец, наступил. Еще больше не верилось, что скоро он закончится. Я перестану быть непрошенной гостьей и обращусь в часть этого мира. Отдам душу уже не дьяволу, а мужчине, неидеальному, отчасти все еще такому же самовлюбленному, но моему, что бы там ни говорила Милана.

Но автомобиль остановился у места назначения, и все размышления пришло время прогнать прочь. Калугин вышел из машины и, деликатно открыв передо мною дверцу, подал мне руку, помогая выйти. У входа в Загс уже, переминаясь с ноги на ногу, ждали наши свидетели: Валик и Галя. Оба в соответствующих случаю нарядах, но с такими выражениями на лицах, точно пришли не поддержать меня в счастливый день, а закопать прямо на месте, так что, стоило мне поравняться с ними, после искренних, но традиционных восхищений, радостных приветствий в адрес Марго и Калугина и куда более сдержанных — в адрес моей мамы, Валик, зевая, спросил:

— Ну, и кто из вас такой умный — решил назначить церемонию на десять часов утра после бурных прощаний с холостой жизнью?

Галя с сердитым видом ткнула его локтем в бок.

— Это совместное решение, — ухмыльнулась я, вглядываясь в его лицо, которое было праздничным лишь издалека.

Видимо, на мальчишнике вчера тоже было очень «весело».

— Зато сейчас быстро покончим с официальной частью и со спокойной душой поедем праздновать! — и тут я спохватилась. — Антон уже приехал?

— Мы вместе приехали. Еще полчаса назад, — отрапортовал Кривошеин. — Думаешь, чего мы тебя тут на морозе ждем?

Я кивнула, давая знак, что можно входить. До начала церемонии оставалось еще десять минут, но этого времени должно хватить, чтобы привести себя в порядок. Тем более, что в заказанном сценарии бракосочетания оговаривалось, что невеста появится в зале на пару минут позже жениха и приглашенных.

Впрочем, и эти минуты показались мне настоящим адом. Не отпускало ощущение, что в самый последний момент все сорвется и пойдет прахом. Руки дрожали так, что я не смогла даже нормально поправить макияж, попросив Любимову-Кривошеину о помощи. Матушка всеми силами пыталась меня успокоить, говоря, что это ей впору волноваться: отдает свою единственную дочь за иностранца, с которым почти не знакома, а о его семье и вовсе знает понаслышке. Галя тоже говорила о том, что в нашем с Зимовским случае уже ни к чему переживать: живем вместе, спим — тоже, да и против будущего ребенка он ничего не имеет. Марго и вовсе велела как можно меньше «нервоточить», если вообще хочу выйти замуж. Даже я сама уверяла себя в том, что ничего плохого случиться в принципе не может, но непонятного рода опасения не давали спокойно мыслить.

В какой-то момент все присутствующие в комнате невесты прервали свои ободряющие речи и, кивнув то ли мне, то ли друг другу, потянулись к выходу.

— Как договаривались, — шепнула мне Галя, обернувшись у двери, — ждешь минуту и выходишь.

Я, сглотнув, кивнула, сжимая букет и начиная отсчитывать секунды.

«Помни: Зимовский — не Калугин. Опоздаешь — второго шанса не даст» — услышала я подобие шепота в своей голове и, мельком взглянув в зеркало на цифре 58, увидела мелькнувшую там физиономию Элензиньи.

«Я где-то рядом. Увидимся»

Сделав несколько глубоких вдохов, вышла за порог и пошла по длинному коридору, стараясь не смущать своим перепуганным видом других будущих молодоженов, и жалея, что в этой стране нет традиции родному или посаженному отцу вести невесту под руку и в торжественном зале передавать ее в руки и объятья будущего супруга. Мне бы сейчас подобная поддержка, не столько моральная, сколько физическая, не помешала бы.

Ясность картинки вернулась лишь в тот момент, когда я, медленной походкой вошла в зал бракосочетаний. Гости, до этого, очевидно, все еще пытающиеся разобраться, кто куда встанет и о чем-то перешептывающиеся, смолкли. Оркестр грянул торжественную и такую долгожданную мелодию, а ориентиром, чтобы не упасть от внезапно нахлынувшего головокружения, мне стала спина Антона. Наконец, с последними тактами музыки, я встала рядом с женихом и он, чувствуя, как я волнуюсь, взял меня за руку.

— Дорогие гости, дорогие молодожены! Начнем! — нарушил создавшуюся тишину громкий хорошо поставленный голос женщины-регистратора. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы сочетать законным браком Антона и Кристину. Является ли решение вступить в этот союз осознанным и добровольным? Прошу ответить жениха.

Антон со своей фирменной ухмылкой обвел взглядом всех присутствующих, затем задержал долгий взгляд на мне, точно только в эту секунду задумался, а не поспешил ли он со своим решением, и, наконец, вернув свой взор в сторону регистратора, произнес:

— Да.

— Вас, невеста.

— Разумеется, — от волнения выпалила я, несмотря на то, что это было не совсем по протоколу.

— Тогда распишитесь в документах и можете обменяться кольцами, — регистратор взглядом дала нам знак подойти ближе к стойке и протянула Антону ручку.

Мое сердце пропустило удар. Если на религиозной церемонии самое страшное заканчивается после высокопарных фраз и клятв, то на гражданской после заветного согласия расслабляться было рано. Почти не дыша, я наблюдала за тем, как Зимовский слегка склоняется, берет предложенную письменную принадлежность и легким росчерком ставит на нужной строчке размашистую подпись, после чего кладет ручку и смотрит на меня. Спустя секунду эту же ручку взяла я. Вспышки фотоаппаратов со стороны «зрительного зала» и стойки регистратора немного сбивали, мешая сосредоточиться и, кажется, прежде, чем вспомнить собственную роспись, я смотрела на бланк бесконечно долго. Дрожь в руках усиливалась, сковывая пальцы.

«Прощайте, сеньорита Кристина Сабойя» — мысленно прошептала я.

Стержень заскользил по бумаге, оставляя слабый, но вполне различимый черный след.

Распрямившись, я повернулась лицом к Антону, мы искренне улыбнулись друг другу. Он бережно положил мою ладонь на свою, и водрузил мне на палец золотое кольцо. Я поступила точно так же, все еще не веря, что это все происходит наяву.

— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно провозгласила регистратор. — Жених, можете поцеловать невесту.

Антон тут же притянул меня к себе, одной рукой обнимая, можно сказать, на самой границе дозволенного, и подарил мне поцелуй. Не снисходительный и театрально-показательный, как обычно на подобных торжествах поступают новоиспеченные мужья, а привычный: немного властный и наглый, и нас обоих не смущало, что все это происходит на виду более, чем десятка человек. Аплодисменты и подбадривающие крики: «Горько!» — только усиливали азарт, в тот момент равный для меня спокойствию и умиротворению. Отстранились мы с мужем друг от друга лишь когда обоим стало физически не хватать кислорода, а гости радостно провозгласили: «Пятнадцать!».

Именно в этот момент я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Все, наконец, свершилось. Отныне я жена. И неважно, что вместо падре в белых торжественных одеяниях эту хрупкую грань нам с Антоном помогла перейти немолодая и не слишком красивая, но вполне ухоженная женщина. Что не было высокопарных клятв и бережно отбрасываемой назад фаты, а лишь пара конкретных вопросов и такие же лаконичные ответы.

«И, кажется, после выходных в офисе меня начнут называть по фамилии» — глядя на мужа, в глазах которого плясали смешинки, я улыбнулась.

Дальше мы позади всей процессии двинулись в соседний зал, где приглашенным уже не надо было стоять по струнке смирно. Все шумно, наперебой, поздравляли нас, вручали букеты самых разнообразных цветов со вложенными в них конвертами, по очереди обнимали меня и Антона, меня неизменно целуя в обе щеки, а его — похлопывали по плечу. Владимир Илларионович буквально всунул в руки сына бутылку шампанского, которую тот сразу и с громким хлопком и отлетевшей чуть ли не в потолок пробкой и открыл, невольно обливаясь пеной, а содержимое тут же разлил по фужерам, стоящим рядом, на сервировочном столике. И только мне незаметно подал фужер с минералкой. Все подняли бокалы, Калугин почти незаметно успел сделать еще пару снимков. Снова раздались поздравления и требовательный крик. На этот раз поцелуй был более целомудренным, а в следующую секунду гости расступились, освобождая центр зала, оркестр заиграл романтическую мелодию, и Зимовский, как истинный кавалер, пригласил меня на вальс. Несмотря на то, что я не танцевала его лет двадцать, да и Зимовского нельзя было назвать отличным танцором: он раза три наступал мне на ногу — это казалось мне сказкой.

И, пока еще не стихли последние аккорды, вместо заключительных па муж подхватил меня на руки в полной готовности по русской традиции вынести меня из здания на руках. Я даже опомниться не успела, поэтому в первое мгновение, лишившись опоры под ногами, коротко взвизгнула, но вскоре этот визг превратился в задорный смех. И, честно признаюсь, я еще никогда не смеялась так искренне, без примеси негатива.

А снаружи у выхода нас уже ждали успевшие выйти и разделиться на две колонны приглашенные. Сперва нас осыпали лепестками роз вперемежку с конфетти, а в конце нас встречала Вероника Андреевна с круглой буханкой хлеба на подносе.

— Ну, вот вы и поженились, дети мои! — с приклеенной улыбкой произнесла она. — А теперь надо выяснить, кто из вас будет главой семьи!

Я с недоумением взглянула на успевшего поставить меня наземь Антона. Он ухмыльнулся, как бы говоря: «Потерпи, мне самому этот цирк не по вкусу!».

— Кто больше откусит от этого каравая, тот и будет главным в создавшейся ячейке общества! — продолжила она. — Давайте, одновременно с двух сторон.

Я снова взглянула на Антона, этим заранее извиняясь за свой предстоящий нелепый вид, и аккуратно, чтобы не повредить еще больше и так подпорченный макияж, откусила кусок, при этом, как и положено, заложив руки за спину. Зато мой новоиспеченный супруг в борьбе за право главенства в семье оторвал зубами приличный ломоть, который под дружный смех собравшихся, еще долго не мог проглотить.

— Ничего, — незаметно подойдя со спины, на ухо шепнула мне Галя, — муж — голова, а женщина шея. Куда повернет, туда голова и смотрит.

И я ничуть не усомнилась, что в их с Валиком паре ситуация именно такая.

— Ну, а теперь, когда мы отдали дань традициям со стороны жениха, пора соблюсти небольшой ритуал, принятый в стране невесты. Буду бросать букет!

Приглашенные незамужние дамы взволнованно загалдели, выстраиваясь в шеренгу. Я, предварительно постаравшись запомнить месторасположение каждой, повернулась к ним спиной и, растягивая слова, громко на португальском досчитала до трех, и с силой бросила букет с тем расчетом, что он приземлится прямо в руки Марго. Но, судя по синхронному пораженному возгласу, что-то пошло не так.

— Так-так, — услышала я за спиной пропитанный ядом голос прежде, чем успела обернуться. — Это просто свинство! Не пригласить на праздник лучшую подругу…

Поворачиваться уже не имело смысла, но я сделала это, чтобы достойно держать ответ. Медленно с ехидной улыбкой ко мне приближалась Мокрицкая с брошенным мною букетом в руках. И все мое внутреннее существо буквально кричало о том, что явилась она сюда не с добрыми намерениями. Я выдавила из себя извиняющуюся улыбку, радуясь, что никто из гостей не стоял ко мне достаточно близко, чтоб прочитать во взгляде вопрос: «Что ты тут делаешь?!».

— Если бы Паша случайно не проболтался, то и не узнала бы!

Я тут же попыталась отыскать в толпе холеное лицо моего зама: нынешний главный художественный редактор был вне подозрений, — но если он и присутствовал до сих пор здесь, то успел спрятаться в толпе.

«Надо будет попросить Солнышко в качестве свадебного подарка сделать так, чтобы он откусил свой поганый язык!».

— Прости, Эльвирочка, — играя на публику, скорчила я наигранную сочувствующую гримасу. — Я хотела пригласить тебя, но, учитывая ваше с Антоном совместное прошлое, решила, что это будет неэтичным.

— Ну, что ты, Кристина, — поддержала меня в той же манере незваная гостья, — я умею радоваться за других!

Небрежно переложив букет на сгиб локтя, женщина достала из миниатюрного серебристого клатча открытку и протянула ее мне. Не взять подарок на глазах у всех я не могла, потому пришлось принять и ее, и объятья.

— Только помни, дура, Зимовский такой заботливый и любящий до тех пор, пока ты ему не мешаешь, — шепнула она мне на ухо, замаскировав это под дружеский поцелуй, и с улыбкой на лице отстранилась.

— Поздравляю тебя, Антон, — пристально взглянула она на моего мужа. — Желаю жить долго и счастливо! А мой основной подарок вы, надеюсь, получите очень скоро!

— Благодарствую, — ухмыльнулся Зимовский. — Если хочешь, можешь разделить с нами начало этого счастья.

— Простите, Антон Владимирович, но у меня сегодня есть более важные дела, — Мокрицкая гордо вскинула голову и снова уперлась взглядом в меня. — И… можешь забрать свой веник!

Она всунула мне в руки букет и гордо удалилась, оставив всех в недоумении гадать, что все это значило.

Во мне снова начало подниматься волнение, но Зимовский, коснувшись губами моего виска, убедил: в моей предшественнице просто внезапно проснулась ревность, и самое худшее, что она может сделать — это подбросить под дверь квартиры дохлую мышь или тому подобную гадость.

«Она просто решила испортить нам настроение!» — произнес он, и очень хотелось в это верить, тем более, к нам уже спешил Лазарев с радостным сообщением для всех, что, раз молодожены отказались от лимузина и свадебного кортежа, то он просто обязан от имени всего издательства предоставить народу целый автобус, который и станет нашим транспортом в экскурсии по Москве, доставит в ресторан, а после и развезет всех по домам.

И действительно в ближайшие часы некогда было думать о плохом. Мы колесили по городу, останавливаясь в значимых местах для памятных фото, просто разговаривали, шутили, а к назначенному времени прибыли в ресторан, где столы в нашу честь уже ломились от разнообразия блюд и их количества. Там уж каждый смог высказать нам свои пожелания персонально, не в общем гомоне. Наумыч в качестве подарка «догадался» пригласить тамаду в качестве развлекательной программы, но обращать внимание на его попытки вести праздник большинство гостей стало, лишь дойдя до определенной кондиции. Появилась и Элензинья в, кажется, ставшем уже неизменным, подаренном мною платье, и белых ботинках на ремнях и липучках. Приветственно помахав мне рукой, передала что-то ведущему, и через пару минут он попросил: «Минуточку внимания!». Над сценой зажегся висящий на стене большой экран, и под один из саундтреков к «Голосу сердца» стали сменяться наши с Антоном фотографии: отдельные и совместные; те, что были в моем ноутбуке, и те, что, как позже выяснилось, Калугин успел перекинуть ей, пока мы катались по городу. Были даже смонтированные кадры из «наших» сериалов, благо, достаточно нечеткие и обработанные, чтобы издали невозможно было определить «подмену». После такого, в некотором роде оригинального, подарка девушку заставили сказать тост в честь молодоженов, и мое бедное Солнце, единственная, кроме меня, трезвая, как стеклышко, краснея и в буквальном смысле медленно сползая под стол, начала вещать что-то о том, как она счастлива видеть нас с Антоном вместе, и чтоб дальше к звездам — без терний, чтоб в горе поддерживать не пришлось за неимением такового, а в конце на ломаном, если не сказать искалеченном, португальском поздравила нас… С днем рождения.

Алиса также отправила нам с Антоном видеопривет, после чего Калугин торжественно вручил мне от ее имени брошь из бисера в виде сидящей на розе фиолетовой стрекозы. Я тут же не менее торжественно прикрепила ее к платью, чтобы запротоколировать момент на фото — и видеозаписи, и после аккуратно убрать в оклеенную цветной фольгой коробочку с бантиком и, пожалуй, сохранить до тех времен, пока моя дочь пойдет на первый свой утренник в детском саду, или, если будет мальчик, он сможет там же подарить его самой красивой девочке, с которой захочет подружиться.

Ближе к вечеру, когда уже разрезали свадебный торт, а надоедливый тамада со своими конкурсами стал большинству гостей лучшим другом и названным братом, я уже и думать забыла об Эльвире и всех ее угрозах, и прохаживалась между гостями, иногда вливаясь в небольшие группы для поддержания светской беседы и, главное, определения, сколько еще продлится этот праздник. Антон временами подходил ко мне, делясь впечатлениями и одаривая легкими поцелуями. Но тут, во время одной из таких прогулок, я заметила еще одну непрошенную фигуру. Ловко лавируя между гостями, она пробиралась к моей маме, беседующей с Антоном и его отцом. Мои муж и мать тоже, видимо, заметили ее: Антон что-то сказал Владимиру Илларионовичу, и тот немного нехотя скрылся в толпе приглашенных. Я же, напротив, залпом допив остатки ананасового сока в фужере, направилась к родственникам, убеждая себя, что в следующую секунду не случится Армагеддон.

Зрение меня не обмануло: это была Милана. Когда я приблизилась на приличное для начала беседы расстояние, ведьма обернулась.

— Здравствуйте, сеньора, — произнесла она, и весь шум и музыка словно ушли на второй план. — Не волнуйтесь, я пришла не для того, чтобы навредить. Но Вы наверняка знаете о моем разговоре с Вашей юной подругой.

Я кивнула, но все же позволила себе заметить:

— Мне казалось, этот разговор не принес свои плоды. И теперь, когда я официально замужем за Антоном, я тем более не собираюсь возвращаться туда, где меня никто не ждет.

— Я как раз говорила об этом Вашим мужу и матери, — в голосе Миланы не было угрозы, даже скрытой, как не было и печали, о которой в прошлый раз рассказывала мама. — Моя миссия, как ведьмы, — хранить целостность мира, но не думайте, что у меня нет сердца. Я нашла выход, который устроит всех.

— Послушайте, Милана, прошу Вас, не пудрите нам всем мозги, — вступил в разговор Антон. — Говорите прямо.

— Как скажете, — на секунду показалось, что незваная гостья рассердилась. — Всем вам известная особа своими манипуляциями впустила в этот мир силы, об истинной опасности которых даже не подозревает, и если так пойдет и дальше, последствия могут быть весьма плачевными: от массовых помешательств и одержимостей до катаклизмов, способных разрушить планету. Но пока этих сил не так много, я могу поставить защиту и закрыть мир от проникновения всего чуждого.

— Что это значит?! — не на шутку испугалась я. — Что Вы хотите сделать с девочкой?!

— С ней — ничего, — так же ровно ответила Милана, — но она больше не сможет влиять на этот мир или как-то изменять его. Кроме того, ни Вы, ни Ваша мать, ни кто-либо другой, кто появился в этой реальности благодаря вам, не сможет вернуться назад.

Я не знаю, чего испугалась больше: того, что больше никогда не увижу свою Единственную, или то, что она не сможет помочь моей маме устроиться на новом месте, обеспечив документами и жильем. Да и мне самой не помешала бы ее подстраховка во время смены документов. Видимо, каким-то образом угадав мои мысли, Милана впервые за время знакомства улыбнулась, и продолжила:

— Но я знаю, что пришла на праздник, и не могла явиться без подарка, — Милана обвела нашу компанию взглядом. — Я дарю вам неделю на то, чтобы уладить все свои дела, и решить, как жить дальше. Но помните: решит ли кто-нибудь из вас остаться или уйти, обратной дороги не будет.

— За это можете не волноваться, — ответила я. — Мое решение уже не поменяется.

— Я буду искренне рада, если это так, — Милана едва заметно качнула головой. — И можете не переживать: защита коснется лишь куда более мощных сущностей, нежели зарвавшаяся неопытная ведьма. За Ваше здоровье!

Милана осушила бокал шампанского, который держала в руках и ушла, не прощаясь. А наш праздник закончился далеко за полночь.

И вот неделя подошла к концу. Уже завтра ничего нельзя будет изменить, но все говорило о том, что этого и не понадобится. Забыв о всех насущных проблемах, мы с Антоном наслаждались жизнью и друг другом в шикарном трехэтажном особняке с крытым отапливаемым бассейном, сауной, библиотекой с подборкой литературы почти на любой вкус, домашним кинотеатром и бильярдной. Кроме того, хозяева сдали дом вместе с работающим там персоналом, так что завтраки, обеды и ужины нам готовила приятная женщина лет пятидесяти, которую мы видели лишь, когда надо было высказать пожелания по поводу меню. Жизнь в это время омрачалась лишь тем, что пару раз нам все же пришлось появиться в издательстве: накануне сдачи очередного номера в тираж, народу как никогда требовалась дисциплина. Номер снова грозил провалом, и, если бы медовый месяц мы решили провести в поездках по городам России, его пришлось бы отложить, но у нас на руках были уже все документы для поездки, куплены билеты и даже забронированы номера в отеле. На все это было потрачено много времени, сил и, опять же, денег. Не только Лазарев, но и Гальяно должен это понять. Так что, выехав из дома ближе к полуночи, к пяти часам утра мы с Антоном уже стояли у стойки регистрации. Таким образом, в Сан-Паулу мы прибудем около полуночи по местному времени, и у нас будет целая ночь на отдых после перелета.

Улыбающаяся сотрудница попросила нас предъявить документы, и я с радостью подала их ей, радуясь, что чуть меньше, чем через сутки, пусть и с пересадкой в Милане, я окажусь на родной земле и воочию смогу увидеть, как изменились родные места. Но тут регистратор перевела взгляд от монитора компьютера на нас и вместо того, чтобы вернуть документы и пожелать счастливого пути, немного растеряно произнесла:

— Простите, сеньора, но Вам выезд запрещен, — она перевела взгляд на Антона. — И Вам тоже, господин Зимовский.

— Что?! По какому праву?! — возмутился Зимовский, пока мы с мамой приходили в себя после такого заявления.

И тут за нашими спинами раздался поставленный мужской голос.

— Лейтенант милиции Иванов. Прошу вас проследовать за мной.

Мысли. Мысли. Мысли. Они жужжат, словно рой разъяренных пчел. Заполняют голову так, что, кажется, она вот-вот взорвется, а ее содержимое живописным шедевром абстракционизма окажется на стенах. Я смотрю в окно, но даже не осознаю, что за ним — прекрасный сад. Несколько месяцев я вообще живу, как в тумане, словно мое тело — марионетка, подчиняющаяся моей воле, но не испытывающая при этом ничего. Я отчетливо помню все, каждый миг своей жизни в этот период: праздник Алессандры, грандиозный скандал, разыгравшийся четко по сценарию. Помню Рафаэла, всю дорогу до дома молчащего, а по возвращении — плачущего, как мальчишка, но далеко не как мальчишка мешающего слезы с виски. Я была рядом, старалась утешить, почти искренне: на него и впрямь было жалко смотреть — и до последнего надеялась, что принесенная мамой настойка не понадобится. Но Рафаэл изо всех сил держал себя в руках, даже спрашивал, стоит ли ему продолжать — пришлось все же прибегнуть к крайним мерам. После он потерял всякую адекватность, но даже в состоянии бреда и галлюцинаций так и не смог ничего сделать, заснув ближе к рассвету. Наутро пришлось играть новую роль: роль самой счастливой женщины на свете, не желающей признавать ошибочность прошлой ночи. Никто не должен был усомниться в ее истинности — я даже маме сказала, что все прошло, как по маслу. Сказала, а сама отправилась к Гуту и провела с ним ночь. Чтобы удержать Рафаэла, мне жизненно необходим ребенок. Рафаэл прекрасно знает о моих чувствах, и ему никогда не придет в голову, что я могла променять его на кого-то другого. Помню, как мы с матушкой разыграли целый спектакль, я заявила, что вернусь в тот дом лишь на правах законной супруги, и вместе с мамой переехала в дом тети Агнесс. Помню, как стоя у ворот бабушкиного дома, Рафаэл сделал мне предложение, словно речь шла о какой-то сделке. Помню, как согласилась и со счастливой улыбкой кинулась ему на шею. Помню его холодные, формальные поцелуи. Свой небольшой прокол, и долгие объяснения, что подстроила сцену у ресторана лишь потому, что не знала, как еще доказать систематические измены Серены. Помню его перекосившееся лицо, когда я игривым тоном, сияя улыбкой, сообщила о беременности, в то время, когда жених уже хотел отменить свадьбу. Помню поход к Эдуарду, после которого почти успокоилась, и алое пятно на нижнем белье, уничтожившее это спокойствие. И заявление Рафаэла о том, что ему нужны подтверждения моей беременности в виде результатов анализа, тоже помню очень хорошо, как и то, как сдавала анализы и молилась, чтобы только Рафаэл не обратил внимания, что на конверте с результатом будет другая дата. И официальное предложение в ресторане: с кольцом и высокопарными словами, и его попытки быть обходительным. Но при этом не испытываю ничего, словно смотрела на это со стороны.

«Год? — от негодования и отчаяния у меня перехватило дыхание. — целый год?!»

Полученная информация никак не хотела укладываться у меня в голове. Теперь, когда ко мне вернулась память, я не была уверена, что выдержу тут хотя бы неделю! Но хуже всего, я не знала, как разгрести последствия того, от чего лично я бежала.

— И что мне теперь делать, Солнце мое? — прошептала я, чувствуя, что пересохло в горле.

— Чего-чего? Залечь на дно и не отсвечивать! — беспечно фыркнула Элензинья.

— А как же Рафаэл? — в голову вдруг стукнуло осознание, что все возвращается на круги своя. — Свадьба уже завтра!

— Ну, тут, как недавно сказала Милана Марго, я тебе не советчик, — выдохнула Элен, то ли правда не зная, что еще мне сказать, то ли не желая брать на себя ответственность. — Я только знаю, что весь этот сыр-бор закрутился из-за твоей нетерпимости к Луне, из-за нее же продолжился, ну и закончился — тоже. Твоя ложь о ребенке только вывела этот конфликт за рамки внутрисемейных отношений. Возможно, тебе стоит вновь притвориться более терпимой к памяти кузины, и тогда ситуация разрулится сама собой.

Услышав эти слова, я едва не задохнулась от негодования. Я была растеряна, расстроена, с полной кашей в голове, а она, подобно моей дорогой родне, твердила о всеми тут почитаемой покойнице, о которой я не вспоминала почти год, словно ее и не было в моей жизни. Теперь, когда память прежней Кристины отошла на второй план, ненависть к Луне поутихла, а любовь к Рафаэлу — тем более. То, что самый близкий человек тычет меня в прошлое носом, выбило из колеи.

И только я хотела сказать, что это я знаю и без нее, как раздался стук в дверь.

— Кристина, дочка, ты проснулась? — раздался из-за двери голос мамы. — С кем ты разговариваешь?

— Просто мысли вслух, — поспешно ответила я, и оглянулась на Элензинью, чтобы дать понять: наш разговор мы продолжим позже. Но девушки уже не было.

«Тем лучше», — подумала я с облегчением, открывая перед доной Деборой дверь.

Следующие несколько минут мы с мамой провели за ничего не значащей беседой, после чего решили спуститься к завтраку.

— Сеньорита Кристина, дона Дебора, как хорошо, что вы уже встали! — не успели мы сойти с нижней ступеньки лестницы, подскочил к нам Эурику. — Сеньор Рафаэл не ночевал дома!

— Как это не ночевал? — возмутилась мама. — За день до свадьбы?!

— Ну… — стушевался дворецкий, — он всю ночь провел в оранжерее…

Я внимательно вслушивалась в звучание разговора, казавшегося знакомым, и в один миг осознала: вот он, момент, когда я могу все изменить, повернув ход самой реальности на триста шестьдесят градусов.

— Я немедленно поговорю с ним! — придав своему лицу суровое выражение, произнесла я и уверенным шагом, пока не растеряла решимость, пересекла комнату, вышла в сад, направляясь в оранжерею.

Когда я вошла, не слишком заботясь о женственности походки и едва не снеся с петель дверь, Рафаэл, откинувшись в кресле, дремал. Услышав звук шагов, он нехотя открыл глаза и посмотрел на меня немного рассеянным взглядом.

— А, Кристина, — произнес он с затаенной горечью в голосе, — хорошо, что зашла. Наверное, смотрела в окно? — Рафаэл тяжело поднялся с кресла и стал мерить шагами помещение. — Нам надо поговорить.

Я даже не смогла определить момент, когда он оказался в паре сантиметров от меня и, оглянувшись через плечо, посмотрел мне прямо в глаза.

От этого взгляда мурашки побежали по коже, а глаза закололи слезы от внутреннего напряжения. Я видела Рафаэла впервые после выхода из беспамятства и поймала себя на мысли, что фанатичное обожание, желание обладать, сменилось отчаянием и бессилием. На меня всей своей тяжестью навалилось ощущение, что у меня отняли мою собственную жизнь.

«Мне тоже надо с тобой поговорить», — так и хотелось выпалить мне, и выложить Рафаэлу все, как есть, со всеми подробностями. Благо, будущее — не прошлое — доказать реальность произошедшего легко можно с помощью ноутбука. Один только факт наличия у меня этого устройства говорит о многом. А ведь в его недрах хранятся и более весомые доказательства: фото, видео. Признаюсь, что с самого дня смерти Луны мечтала занять ее место рядом с Рафаэлом, но, когда в моей жизни появилась Элензинья, дав посмотреть на все со стороны, я решила круто изменить свою жизнь. Расскажу про Антона, про козни Миланы, и про то, что сама не рада находиться здесь. Что это не я спаивала его, не ложилась с ним в постель, не настаивала на свадьбе, и вообще теперь даже не понимаю, зачем цеплялась за априори невзаимные чувства. Что нам всего-то и надо, что обоим притвориться и немного подождать. Всего год — и они с Сереной могут быть свободны, как птицы, а я не потребую ничего, кроме фамилии для своего ребенка, чтобы на нас косо не смотрели. Если буду говорить твердо и уверенно, Элензинья подтвердит все, что потребуется, да еще и объяснит техническую сторону вопроса. В конце концов, можно будет привлечь доктора Жулиана с его ассистенткой, показаться на глаза жене Эдуарду — уж они-то точно почувствуют, что я не просто изменилась — я другой человек. А дальше, как и рекомендовала мое Солнце, можно будет «залечь на дно и не булькать». Но только я собралась с силами, чтобы высказать все это вслух, как вдруг поняла: не могу. Слова точно застряли в горле, а в голове явственно прозвучал голос Зимовского: «Если бы ты рассматривала хотя бы два варианта развития событий…».

И вместе с этим голосом голову наполнили совсем другие мысли. В даре убеждения своей девочки я не сомневалась, как и в благородстве Рафаэла: стоит пустить перед ним слезу и сказать, что больше не стану препятствовать их отношениям с дикаркой, он простит меня, — но мы живем не на необитаемом острове, и нет абсолютно никакой гарантии, что одаренные этого города не захотят избавиться от меня и ребенка, которого не должно быть, как захотела этого Милана. А если и не избавиться, то начать изучать этот случай и технологии будущего, и моего воображения не хватало, чтобы в деталях нарисовать последствия подобных исследований. Но даже если не углубляться в философию, существовала вероятность, что и на этот раз что-то, от Эл независящее, не позволит мне вернуться к мужу, и я снова буду жить в этом доме на правах нахлебницы, только еще и с младенцем на руках, и это только в том случае, если сеньор Соуза Диаш не заявит, что я обманом заставила его признать незаконнорожденного ребенка, чтобы жить за его счет и не заниматься даже решением бытовых вопросов, что я делала до недавнего времени.

«Прости, Антон, но ты сам меня учил, что надо просчитывать риски до мельчайших деталей».

— Я, кажется, начинаю тебя понимать, — продолжал мой жених, как на исповеди. — Скажи, ты действительно выходишь за меня из-за любви?

Кажется, на какое-то мгновение Рафаэл совершенно забыл о моем присутствии. Он сам казался раздавленным бетонной плитой и, наверняка, был бы счастлив услышать сенсационное признание, но вместо этого я произнесла, сделав вид, что не понимаю, о чем он.

— А почему же еще?

— Я думаю, из-за денег.

— Рафаэл! — возмутилась я почти искренне. — Я красива. Любой мужчина отдал бы все, что угодно, чтобы быть со мной. Если бы я хотела найти выгодную партию, я бы уехала в Сан-Паулу, но я предпочла остаться здесь, рядом с тобой и Фелиппе.

Рафаэл, хмыкнув, покачал головой.

— Я долго думал, — произнес он, тщательно подбирая слова, чтобы не выйти за рамки приличий. — Венчания не будет.

Эта фраза должна была прозвучать для меня громом среди ясного неба и стать первым маленьким шагом к помешательству, но сейчас уже воспринималась, как данность. Не скажу, что вздохнула с облегчением, но мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не показать своего безразличия, и как по нотам разыграть сцену из сериала, как и было предписано, хлопнув дверью на прощание, и велев Ивану отвезти меня к бабушке. Там тоже пришлось разыгрывать спектакль перед собравшимися в гостиной, поймав на себе долгий взгляд Сабины, и только потом подняться к себе.

По пути в комнату я была спокойна. Не было ни злости, ни исступления, предрекаемых сценаристами. Пожалуй, я была даже рада отмене религиозной церемонии, но стоило мне войти, как в глаза бросилось подвенечное платье на манекене. Я медленно подошла к манекену и провела рукой по гладкой скользящей ткани и кружевам, украшающим декольте. В памяти тут же всплыли детали свадьбы с Антоном. Подготовка, церемония, дурацкие конкурсы, направленные, в большинстве своем, на имитацию всяких разных гадостей, смех и подколы друзей и первую брачная ночь, которая прошла совсем не так, как в романах. Приехав в загородный дом ближе к утру, мы с Зимовским избавились от одежды и, едва добравшись до кровати, попросту упали и уснули. И, когда все эти воспоминания вспыхнули с небывалой яркостью, вплоть до незначительных звуков и запахов, в голове словно переключили невидимый рычажок. Все эмоции, что я не смогла высказать Рафаэлу, вдруг хлынули из меня лавиной. В очередной раз пройдясь пальцами по кружевам, я резко метнулась к туалетному столику, непослушными пальцами схватила ножницы, резанула материал от ворота к рукаву и рванула на себя. Мною вдруг завладело отчаяние и ощущение, что вся моя жизнь катится под откос. Как бы я ни старалась убежать от своей судьбы, она все равно догоняла меня. Я готова была отказаться от Рафаэла, так сама судьба вновь бросает меня к нему в объятья. Я перебралась в другой мир и даже вышла замуж за другого, искренне и горячо любимого мужчину, так нет же, я снова оказалась там, где мне явно нет места.

Ткань с треском разошлась, как и моя уверенность в завтрашнем дне. В памяти вспышками бились, путаясь и перемешиваясь, эпизоды истинного и фальшивого прошлого, жизни в доме Рафаэла и жизни в Москве. Чувства, эмоции, отношения — все спуталось в разношерстный клубок, размывая грань между реальностью и иллюзией. Никогда не думала, что это произойдет, но я, кажется, начала понимать Алессандру. Для окружающих и даже самых близких во мне ничего не поменялось, но сама себе я все с большим трудом отвечала, кто я есть на самом деле, и больше всего сейчас хотелось, чтобы все это закончилось. Хоть чем-нибудь! Хотелось проснуться и понять, что все это мне приснилось. А что: «все» — из-за образовавшейся в голове каши уже было не так важно.

В какой-то момент эти мысли вырвались наружу истерическим криком. Я рванула на себя ткань так резко, что манекен пошатнулся и упал. Я даже не осознала, как успела отскочить.

Привлеченная шумом и криком, в комнату вбежала мама и застала меня стоящей перед вешалкой на коленях, рыдающую, дыша сквозь зубы. Не замечая ничего вокруг, я наносила все новые и новые удары ножницами, раздирала полотна, путаясь в нитях, словно это платье и то, что от него осталось, было виновником всех моих бед. Словно от его уничтожения станет легче. Мама кричала, звала меня по имени, взывала к моему разуму, но опомнилась я лишь, когда на лишенном головы бюсте остались жалкие лохмотья. Ярость и впрямь прошла, но вместо него появилось четкое понимание: истерика не принесла мне ничего, кроме испорченного платья, — а вместе с ним в душе тугой спиралью стала закручиваться пустота, и от этого было так гадко, что я не могла унять слез, рыдая уже без всяких мыслей, укачивая на своих руках манекен, и чувствуя себя абсолютной дурой.

Понимая, что без посторонней помощи я успокоюсь не скоро, мама сама опустилась на колени и, в таком положении подойдя ко мне, обняла за плечи.

— Кристина, успокойся, хватит плакать! — голос доны Деборы звучал, скорее, назидательно, чем утешающе. — Вставай! Сейчас ты пойдешь, умоешься и приведешь себя в порядок. Как бы то ни было, ты выйдешь замуж за Рафаэла.

От ее слов вставать и вообще жить захотелось еще меньше. Мама расценила мое поведение по-своему. Не дождавшись реакции, она подошла к шкафу, достала костюм, приготовленный для гражданской церемонии и, явно восхищаясь то ли им самим, то ли предстоящим событием, продолжала попытки приободрить меня. Говорила, что лиловый цвет мне очень к лицу, подчеркнет аристократические черты лица, и вообще я должна буду выглядеть, как королева. Продолжая сиять от предвкушения, она бережно разложила наряд на кровати, надеясь хоть этим меня впечатлить, но и на этот раз наткнувшись на стену безразличия, вздохнула, опускаясь рядом:

— Я сейчас попрошу отвезти меня к Рафаэлу и поговорю с ним, а ты подъезжай к ужину. Возможно, мне удастся заставить его передумать.

Я еле сдержала себя, чтобы по приобретенной в двадцать первом веке привычке в грубой форме не попросить оставить меня в покое и поступать по своему усмотрению, и вместо этого позволила помочь мне подняться и довести себя до ванной. Убедившись, что я немного пришла в себя, мама пошла исполнять обещание. Я же, осознав, что у меня не осталось сил для слез, снова опустилась на колени перед кроватью, приникнув щекой к постели.

Через пару секунд боковым зрением я заметила движение рядом, и худенькая ладошка накрыла мою ладонь. Мне не нужно было даже шевелиться, чтобы понять: рядом со мной опустилась Элензинья.

— Я не смогла, — просипела я, не поворачивая головы, — не смогла рассказать все Рафаэлу…

— Ну, и что теперь, — хмыкнула она иронично, слегка сжав мне руку. — удавиться и не жить? Кристюш, кончай хандрить: никто еще не умер!

— Вот именно, что еще, — произнесла я, вдумываясь в значение каждого из этих слов, и вдруг меня озарило: — Солнце, а может, так оно и надо? Может, попадание в «Маргошу» и роман с Антоном были лишь средством? — не поднимаясь с колен, я посмотрела на Элензинью.

Моя Единственная ответила недоуменным взглядом.

— В прошлый раз все покатилось по наклонной не из-за зависти Луне, а из-за отсутствия у меня ребенка, — пояснила я. — Ты заметила, что до зачатия сама судьба бросала нас с Антоном в объятья друг к другу, а после все стало рассыпаться, несмотря на твои старания?

— А по-моему, как раз то, что ребенок получился именно с Зимовским, значит, что лучшей партии тебе не найти, — возразила Элен, — остальное — лишь влияние реальности. Ты отвоевала у той, другой, Кристины свое тело и память — осталось отвоевать судьбу.

— Но у меня в голове все перемешалось, — призналась я. — Мне ни с кем не было так хорошо, как с Антоном, но как представлю, что он меня даже не помнит, не помнит, что женат, и живет своей прежней жизнью, обхаживая сразу троих пассий, или того хуже: одну Мокрицкую… Ты же сказала, что год останется годом, и вся жизнь Зимовского без меня будет такой же правдой, как и то, что происходит со мной, и я не уверена, что одержу победу.

— А вот это уже другой закон: закон бумеранга, — фыркнула моя Единственная. — Примерно то же чувствует сейчас Серена. Только ты хочешь сделать вид, что ничего не было, и жить «по сценарию», а она — вернуться в свое племя. Ну, или скоро захочет — я запуталась в деталях.

— Вот пусть и валит, — наедине со своей девочкой я не стеснялась в выражениях. — Так и кажется, что появление малыша сделает Рафаэла мягче и сблизит нас, а если еще и Дикарка исчезнет из нашей жизни…

На мгновение я представила, что все сложится совершенно иначе, ведь для этого и существуют похожие, но тем не менее, иные миры. Да, быть может, мне и тут не удастся избежать своей ужасной участи, но, возможно, получится ее немного отодвинуть и прожить не год, а два или пять лет, а то и вовсе дожить до глубокой старости. Обе моих любви больше напоминают наваждение, и сказать, какая из них настоящая, не могла даже я. Рафаэла я любила с самой юности, он был моим добрым другом и частым гостем в этом доме еще до приезда Луны. Может, и не испытывал ко мне той любви, что познал, познакомившись с моей кузиной, но его обходительности, заботы, покровительственной нежности вполне хватило бы для крепкого стабильного брака. То, что от Серены первое время его швыряло именно ко мне, только доказывало правдоподобность такого поворота реальности. Пусть для этого мне и приходилось притворяться излишне терпеливой, великодушной и заботливой, да улыбаться всем в лицо так, что время от времени сводит скулы. С Антоном же все было совершенно по-другому: с ним всего лишь надо было быть самой собой. При нем я не стеснялась плакать, если было грустно, не испытывала стыда или неловкости, когда он видел меня нечесаной и без макияжа, только открывшей глаза поутру. Я могла позволить себе наорать на Зимовского, а затем испытать искреннее раскаяние, если никому из нас не удалось свести все к шутке, и чувствовать обиду и злость, если он, Антон, пытался по тому или иному поводу «вправить мне мозги», но даже эти чувства были иными, направленными только на Зимовского, и ни на кого кроме. А самое главное, я не делала ровным счетом ничего специального, чтобы удержать его, и если б он упорхнул к другой, вряд ли бы стала делать гадости этой самой «другой», выцарапывая своего обаятельного гада из ее загребущих лап. Или же просто так кажется, потому что со времени нашего сближения с Зимовским он ни разу всерьез не увлекся ни одной дамой. Но чем дальше я об этом думала, тем ярче казалось, что вся моя жизнь в «Маргоше» происходила назло. Назло всей моей семье, но, прежде всего, не принявшему мои чувства Рафаэлу. Помню, когда искала в интернете экранизацию, наткнулась на эпизод, где прямо напротив парализованного, прикованного к кровати, безмолвного, Рафа, «я» целовалась с Иваном. Не знаю, придется ли мне опускаться до такого в изменившейся жизни, но в этих явлениях явно было что-то общее. И в том, и в другом случае я демонстрировала моему на тот момент экранного времени мужу, что своим поведением он добился своего: уничтожил во мне искренние светлые чувства, оставив лишь холодный расчет и желание отомстить, а счастлива по-настоящему я могу быть и без него, и с другим. Вот только сейчас я ощущала, что те самые лучшие чувства не выкорчеваны с корнем, продолжая теплиться где-то внутри.

Придя к такому выводу, я тут же почувствовала одиночный удар пульса в висок и ощутила себя под пристальным насупленным детским взглядом. Кажется, подобные мысли не пришлись по вкусу поселившемуся в моем животе существу.

— Что мне делать, моя дорогая? — простонала я.

Элензинья уже не стояла рядом со мной на коленях — она сидела на кровати примерно в десятке сантиметров от моей головы.

— Как определиться с чувствами к Рафаэлу?

— Попробуй с ним переспать, — ни секунды не колеблясь, «выдала» она.

Этот ответ стал настолько неожиданным, что я вскочила и долго смотрела на девчонку сверху вниз, ожидая, когда она засмеется, но она оставалась серьезной.

— Если у тебя при этом внутри ничего не шевельнется, кроме физиологии, или все вообще сорвется, вывод очевиден, — пояснила она с присущей ей простотой. — Ну, а если… Не мне тебе приказывать.

Я вздохнула, растирая остатки слез по щекам. И, хотя моя Единственная выглядела опечаленной, а в разум проецировались отчаянные пинки, мне все же придется последовать ее совету, а для этого — кое-что изменить в своем поведении, по расчетам, через пару часов. А пока можно привести себя в порядок и развлечься беседой с подругой.

За этими занятиями время пролетело незаметно. Я чуть было не пропустила время, когда за мной должен был приехать Иван.

В дом Рафаэла я прибыла в полной моральной боевой готовности. Мама встретила меня едва ли не у порога с сообщением, что из кожи вон лезла, чтобы поговорить с Рафаэлом, но он даже не попытался ее выслушать и заперся в студии. Как доказательство ее слов, сверху раздавалась на полной громкости мелодия Луны.

— Сегодня последний день его положения вдовца, — спокойно пожала плечами я вместо того, чтобы, закипая от гнева подняться и начать высказывать возмущение будущему мужу. — Кто-то проводит вечер перед свадьбой в компании друзей за чисто мужскими разговорами, кто-то — в молитвах, чтобы грядущий день прошел благополучно, ну, а Рафаэл решил провести его в раздумьях перед портретом покойной первой супруги под траурную музыку — не буду лишать его удовольствия.

— Как? Ты ничего не предпримешь?! — поразилась дона Дебора.

— Предприму, — я не теряла спокойствия. — Пойду на кухню и попрошу Зулмиру подать ужин. Не зря же я сюда приехала.

— Но… — мама никак не могла понять, когда я успела изменить отношение к ситуации.

— Знаешь, недавно я услышала любопытную интерпретацию одной поговорки: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось!», — и, оставив маму переваривать полученную информацию, ушла отдавать распоряжения.

Ужинали втроем: я, мама и Фелиппе — Рафаэл так и не почтил нас своим присутствием. Перед сменой блюд дона Дебора пыталась подослать к Рафаэлу Фелиппе, но я пресекла эти попытки, сославшись на то, что не стоит мешать сеньору Соуза Диашу проститься с Луной, превратив память о ней из чего-то сакрального в просто светлые воспоминания. Этим поступком я вызвала еще большее недоумение мамы и, кажется, вновь завоевала уважение племянника.

Чтобы лишний раз не гонять Ивана и сэкономить деньги за бензин, я решила вернуться в дом бабушки и тети Агнесс только завтра рано утром, но парой часов позже полуночи успела пожалеть о своем решении. Несмотря на столь позднее время, музыка Луны продолжала оглашать своим звучанием весь дом: регулятора громкости в старом патефоне, еще заставшем мою дорогую кузину в добром здравии, не было. Рафаэл часто заслушивался любимой мелодией допоздна, и, живя здесь долгие годы, я привыкла воспринимать ее, как фоновый шум, вроде стрекота цикад или завываний ветра, но именно сегодня звуки «Светлой луны» Дебюсси раздражали, выводили из себя, мешая уснуть. Я лежала, переворачиваясь с боку на бок, уговаривая себя если не заснуть, то хотя бы потерпеть до утра. Но в какой-то момент не выдержала, точно в разуме взорвался фейерверк. Я откинула одеяло, зажгла ночник и, наскоро одевшись, точно и не ложилась, направилась в студию.

Рафаэл в длинном черном халате стоял, опершись рукой о камин, снизу вверх смотрел на портрет Луны, как всегда разговаривая с покойницей, словно с живой, объясняя ситуацию, прося прощения. И все это под звучание небезызвестного музыкального произведения.

— Рафаэл, — окликнула я, позволив, однако, закончить фразу и утереть «скупую мужскую слезу».

Он резко обернулся, удивившись, и на лице его было написано: видеть меня не рад.

— Кристина? — тон его, впрочем, был довольно сдержан. — Я не знал, что ты здесь. Проводить ночь в доме жениха перед свадьбой — дурной тон.

«Было бы таковым, если бы ты заметил это раньше, чем я сама к тебе зашла!» — подумала я, но решила не наступать на грабли, смягчив углы.

— Да, мама настояла, — пожала я плечами. — Ездить затемно небезопасно.

Рафаэл лишь хмыкнул, криво усмехнувшись. Очевидно, оправдание, работающее в больших городах, не слишком пригодно для Розейрала. Конечно, для убедительности я могла бы сослаться на то, что Гуту сбежал из тюрьмы и может подкараулить меня в ночи и отомстить за то, что я предпочла Рафаэла, вот только если мой горе-поклонник и успел уже выбраться из-за решетки, то сделал это несколько минут назад, и об этом станет известно не раньше утра.

— Зачем ты пришла? — сменил тему мой будущий муж.

Я подошла к патефону и подняла иглу. Музыка тут же стихла.

— Рафаэл, завтра наша свадьба…

«Думаешь, мне приятно, что ты допоздна сидишь и вздыхаешь перед портретом первой жены?!» — подобное продолжение фразы так и крутилось в голове, раздирая и иссушая горло. Перед глазами прозрачными призраками уже метались кадры возможной реакции Рафаэла, но я взяла себя в руки, глубоко вздохнула, точно разочарована неучтивостью и попыталась высказать свою претензию в другом русле:

— — …нам всем надо хорошенько выспаться. На празднике будут не только наши родные и друзья, но и работники с розовых плантаций, и служащие магазина с семьями — им ни к чему знать детали наших с тобой отношений. Поэтому я не хочу, чтоб ты выглядел на нем усталым и измученным, как на похоронах.

— Не преувеличивай, — откликнулся он. — Я дал слово жениться на тебе, и я его сдержу. Остальное никого не должно волновать.

После этих слов мне бы развернуться и уйти, состроив из себя оскорбленную невинность, не продолжая этот разговор, но меня словно с силой толкнули в спину, заставив задохнуться от негодования.

— Ты и так унизил меня, отменив венчание! — повысила я голос. — Так хотя бы не оскорбляй напоминаниями. Я просто хочу, чтобы завтра все прошло гладко!

— И пришла сказать мне об этом в половине третьего утра?! — Рафаэл точно нарочно сверился с золочеными стрелками часов в белом корпусе, стоящих на каминной полке среди прочих мелочей (кстати, не припомню, чтобы я видела их раньше), и обвел меня изучающим взглядом с головы до ног. — Кстати, странно, что у тебя до сих пор нет живота.

Если изначально это заявление должно было повергнуть меня в панику, напомнив, что время не стоит на месте, и мне срочно надо соблазнить будущего мужа, то сейчас оно меня взбесило. Вернее, меня взбесил Рафаэл своей дремучей бестактностью, которой позавидовали бы соплеменники его любимой дикарки. В какой-то момент захотелось подарить этому хаму медицинский справочник, где написано, что истинно видимый постороннему глазу «беременный» живот появляется лишь на двадцатой неделе, а все, что раньше — или двойня, или последствия переедания и особенности фигуры.

И в момент, когда хотела указать Рафаэлу на несправедливость его обвинения, сказав, что даже я не способна шутить человеческой жизнью, внезапно произнесла именно эту фразу, заменив правда: «хочу вручить» на «советую почитать».

Я даже сама не сразу поняла, как эта фраза сорвалась с губ — лишь успела подумать, что Антон ответил бы мне или, что непременно сделает это, как только я проштудирую весь остальной материал, или что ему это ни к чему, раз я так хорошо разбираюсь в интересующем нас материале. Раф же побагровел, изменившись в лице, и несколько секунд стоял столбом, не зная, что ответить на такую мою откровенность.

— Я не узнаю тебя, Кристина, — сощурился он, выйдя из ступора, — ты словно не тот человек, что поддерживал меня все эти годы. Еще несколько дней назад мне казалось, ты сбросила маску — теперь же, я вижу, ты даже притворяться не считаешь нужным! Я и не думал, что ты можешь быть такой грубой!

— Рафаэл… — начала было я, еще не зная, начну ли оправдываться и говорить, что не знаю, что на меня нашло, или наберусь смелости и начну разговор, на который не решилась утром в оранжерее, но сеньор Душ Сантуш Диаш прервал меня.

— Ты, кажется, говорила, что тебе надо выспаться! — он грубо схватил меня под руку и поволок к выходу. — Спокойной ночи! — несмотря на мои безмолвное сопротивление, жених выставил меня в коридор и, вернувшись в студию, громко захлопнул дверь перед носом.

Прежде чем я успела в полной мере осознать произошедшее, музыка заиграла вновь.

«Даже Луна вряд ли бы одобрила такое его поведение!», — уязвленно подумала я, потирая предплечье, на котором завтра, наверняка, появится синяк.

В спальню я вернулась если не обиженной, то расстроенной. Предначертанный разговор все же состоялся, хоть и несколько иначе, а, значит, шансы провести ночь с Рафаэлом значительно уменьшались. Астральный взгляд моего малыша стал довольным, как у Фелиппе, когда в детстве ему удавалось без разрешения съесть дополнительную конфету, и в то же время ехидным, как у Зимовского после получения интересной новости. Я уже начинаю побаиваться: ребенок еще абсолютно не жизнеспособен вне моего организма, а уже строит свои «коварные планы».

«Да, малыш, я знаю, ты выбирал себе другого папу, но чтобы вернуться к нему здоровым и довольным, нам с тобой надо подружиться с сеньором Рафаэлом, — обратилась я к этому хитрому существу. — Ты лучше скажи мамочке по секрету, мальчик ты или девочка».

Ощущение постороннего взгляда тут же исчезло, в полной мере возвращая меня к реальности и звукам этого дома. Видимо, в состоянии измененного сознания я находилась достаточно долго, раз не заметила Элензинью, сидящую на моей кровати, свесив ноги и придерживаясь обеими руками за край матраса.

— Я тебя внимательно слушаю, — прощебетала она, однако оттенка абсолютного знания в ее голосе не было, и это беспокоило.

— Слушаешь? — взвилась я. — Где ты была полчаса назад, когда была мне так нужна?

Гостья из иного измерения недоуменно захлопала глазами, не понимая причины моей агрессии, но впадать в истерику не собиралась.

— Пыталась уснуть, как все нормальные люди в четвертом часу ночи, — ответила она. — Нет, конечно, твои нервы мне в этом совсем не помогали, но перед свадьбой все нервничают… А вот когда рвануло… — девушке, наконец, надоело оправдываться, и она перешла к сути вопроса. — Так в чем я опять виновата?

В последней части фразы звучала такая обыденность и даже скука, что я усомнилась, понимает ли ведьма, о чем речь. Ощущение, что она специально притворяется наивной дурочкой не давало покоя, но я все же пересказала ей маленькое происшествие в студии Луны, в красках расписав свои ощущения при этом. На моменте с медицинским справочником девчонка ожидаемо прыснула со смеху, через мгновение закрыв рот ладонью, чтобы не перебудить ржанием весь дом.

— Между прочим, правильно сделала, — изрекла она, делая глубокий вдох для подавления очередной волны хохота. — Для положительного героя Рафаэл ведет себя слишком по-хамски. Это я еще в каноне заметила.

— Не смешно! Солнце, мне кажется, в тот момент я себя не контролировала, — попыталась я донести до девчонки страшную истину. — Да, меня всегда раздражала эта мелодия, но устраивать из-за этого скандал среди ночи… В здравом уме я бы не стала этого делать.

Элен глубоко вздохнула и, передернувшись всем телом, прикрыла глаза.

— Что с тобой?! — я обеспокоено тронула ее за плечо.

— Фигня — война, — отмахнулась она легкомысленно. — Дернуло. Бывает.

Я неохотно кивнула и убрала руку. Такое на моей памяти уже случалось, и каждый раз Элензинья отвечала на мое беспокойство нечто в этом роде, лишь однажды объяснив: так ее тело сбрасывает излишнее напряжение, всегда помимо воли. Но мне всегда казалось, что, пусть в мелочах, но она что-то недоговаривает.

— Что до тебя, это нервы, Кристин, просто нервы. На тебя сегодня столько свалилось — ни одна психика не выдержит. — с улыбкой попыталась утешить меня девушка. — А ты еще и беременная, гормоны… Тут не то, что музыка в ночи — тут собственное дыхание раздражать начнет.

— Беременная, — глухо повторила я, боясь произнести вслух пришедшую мне в голову мысль: настолько она казалась пугающей. — Мне кажется, это ребенок… Он словно видит в Рафаэле опасность. Точно стоит нам с ним хоть немного сблизиться, и я не смогу вернуться.

— Этого боится ребенок или все-таки ты? — посмотрела на меня Эл. — Пойми, от зачатия и до рождения, с того момента, как только малыш понимает, что зв пределами материнской утробы ему ничего не угрожает, у любого ребенка одна цель — выжить. Поэтому абсолютно любой будущий человек старается оградить себя и свою маму от враждебной среды. Другие женщины ощущают это по-другому: в слабости, в нежелании заниматься одним и с головой погружаясь в другое. Вот и твой, почувствовав твою неуверенность и страх перед возможностью «канонического» исхода, пытается тебя защитить, оградив от Рафаэла, как от источника всех текущих проблем. Просто из-за моего колдовства мелочь, похоже, оказывает на тебя сильное влияние.

— И что мне делать? — в который раз спросила я.

— Ну, если я ослаблю эту связь, ты все равно будешь думать, как это могло бы быть, и сделаешь только хуже. Так что просто успокойся и дай реальности течь, как должно, — ответила Эл. — Когда надо будет свернуть и что-то глобально изменить, ты сама это поймешь.

Я удрученно вздохнула. В неловких попытках изобразить из себя всезнающее таинственное существо Элензинья явно перегибала палку, и ореол всемогущества вокруг юной особы начал гаснуть в моем восприятии.

«Пойму? Как? Когда?» — эти вопросы так и крутились в голове, приправленные хорошей долей сарказма, но я даже не стала тратить время на их озвучание: и так ясно, что внятного ответа я на них не получу.

Элензинья же, прижавшись ко мне плотнее, запрокинула голову, заглядывая мне в глаза.

— Тебя правда так раздражает эта музыка? Так давай отомстим Рафаэлу! — во взгляде девушки зажегся нехороший озорной огонек.

Не дожидаясь ответа, она отстранилась, и на коленях ее возник уже включенный ноутбук. Правда волосы девушки почему-то в тот же момент оказались растрепанными, а щеки раскраснелись, точно после физических нагрузок.

Я вздрогнула от неожиданности, не припоминая, чтобы раньше у моего Солнышка были такие способности, и не понимая, как ей удалось достать это чудо техники из-под вороха пустых коробок и упаковочной бумаги, не устроив беспорядка. Однако пригляделась, и поняла, что компьютер не мой.

— Спокойно! Я просто проверила, позволяет ли мне данная реальность закольцовывать время, — усмехнулась она. — Позволяет. Ну, сейчас мы покажем Рафаэлу музыку! — она стала быстро кликать по иконкам.

Я молча и резко, насколько это возможно без риска для техники, захлопнула крышку. Девушка удивленно и немного обижено посмотрела на меня.

— Элензинья, отсюда Рафаэл все равно ничего не услышит, даже если поставить громкость на максимум, — покачала головой я, — а вот Фелиппе может: его комната за стенкой. Ты попросту подставишь нас обеих.

— Как хочешь… — ведьмочка удрученно вздохнула, отставляя прибор в сторону — Я просто хотела тебя как-то отвлечь, настроение поднять.

— Моя дорогая, даже если бы ты включила сейчас творчество группы «Ленинград», Рафаэл не оценил бы изящество шутки, — попыталась я утешить девушку улыбкой. — Как ни печально, но хозяин этого дома не владеет русским. Ты же не станешь и ему вкладывать это знание ради воплощения глупой шалости?

— Конечно… — еще больше сникла Элензинья, хотя я бы не удивилась, ответь она: «Конечно, стану!». Вот только если шутка с говорящим портретом в свое время показалась любопытной хотя бы с технической стороны своего воплощения, то идея с музыкой была откровенно детской забавой, до уровня которой я опускаться не хотела.

Воцарилось неловкое молчание. Элен явно была обескуражена моим поведением, и теперь не знала, будет ли сейчас уместным уйти или, наоборот, остаться, и от этого мне самой стало не по себе.

— Солнце, если правда хочешь помочь, поверни реальность так, чтобы я уснула, и проснулась бодрой и отдохнувшей.

— Хорошо. Предпочитаешь сделать это под аудиокнигу или после кружки горячего молока с медом? — улыбнувшись, оживилась ведьмочка. — Я могу надоумить твою маму принести тебе его.

Я усмехнулась, на секунду представив, как это будет выглядеть со стороны, и по глупости эта история, казалось, не уступала предыдущей. Если я и пила горячее молоко, то только в детстве, и чаще мне его приносила прислуга, а не мать. Вариант с аудиокнигой был более здравым, но я знала себя: заснув подобным образом я напрочь забывала про ноутбук, наушники, и убирала их только утром, проснувшись. А если я просплю, и Зулмире вздумается меня разбудить?

«Нет-нет-нет, в ближайшее время ни в коем случае нельзя забывать о безопасности!» — не позволила я себе согласиться на заманчивое предложение.

— Спасибо, моя дорогая, — откликнулась я сдержанно, — но сегодня я предпочитаю просто уснуть. Спокойно и, желательно, без сновидений.

Элен, кажется, понявшая, что сегодня ей не удастся сподвигнуть меня на проказы, на этот раз даже шутить не стала. Исчезнув с кровати, давая таким образом мне вновь облачиться в ночную рубашку и лечь, она в еще более растрепанном виде появилась на кресле, вместе со своим ноутбуком.

— Хорошо, спокойной ночи, — произнесла она, выключая устройство. — Завтра будет непростой день, отдыхай.

В этих словах не было ничего магического, но я друг почувствовала, как меня обволакивает тягучей сонливостью, а глаза закрываются сами собой.

— Солнце мое, — проговорила я, прежде, чем сон одолеет меня окончательно. — Свадьба в два часа дня. Не забудь.

В том, что юная ведьмочка не захочет пропустить это знаковое для измерения событие я не сомневалась. Последнее, что я осознала перед сном — это как излишне медленно погас ночник.

Не скажу, что на утро проснулась с рассветом, но, по крайней мере, прибывшему в начале девятого Ивану не пришлось меня ждать. Как я и просила у Элен, ощущала я себя бодрой и отдохнувшей, несмотря на то, что поспала от силы часа три. Однако это не мешало чувствовать себя подавленной морально. Всю дорогу до дома бабушки я размышляла над тем, что можно еще хоть что-то изменить: надеть другой костюм, изменить прическу, сделать менее броский макияж — сотворить со своим внешним видом хоть что-нибудь, чтобы не напоминать себе восставшего из могилы зомби, какой я предстала на торжестве в экранизации. До церемонии оставалось еще достаточно времени, чтобы успеть это сделать, но стоило мне поделиться мыслями с доной Деборой, она посмотрела на меня так, точно я собиралась предстать перед гостями в исподнем.

— Кристина, вчера мы несколько часов, уже после истерики, обсуждали твой внешний вид! — воскликнула она недовольно. — Тебя все устраивало. Что изменилось теперь?

— Настроение, мама, — ответила я, усаживаясь за туалетный столик. — Мне вдруг захотелось чего-то более легкого, воздушного, как и подобает невесте.

— Об этом нужно было думать раньше, Кристина, — отмахнулась от меня мама, — до того, как разорвать свадебное платье! Да и потом, всю жизнь на праздниках ты носила исключительно красное. Чего-то «легкого и воздушного» в короткие сроки в твоем гардеробе не найти.

К сожалению, поспорить с этим утверждением я не могла. С этой переменой времен и событий, я совершенно забыла о своих прежних предпочтениях. Тот светло-розовый костюм, в котором была на своей помолвке, явно не дотягивал до свадебного, а платье с праздника роз, где я была выбрана королевой, безнадежно вышло из моды.

— Макияж тоже должен соответствовать случаю, — продолжала лекцию мама, — пастельные тона только скроют твою красоту. Я понимаю, ты нервничаешь и хочешь, чтобы все прошло как можно лучше, но не переживай: ты будешь выглядеть превосходно!

Мне оставалось лишь смириться и дать реальности течь, как должно. К нужному часу я стояла перед зеркалом, оценивая уже завершенный образ, и мысленно подгоняла время. Пытаясь как-то поднять мне настроение, мама улыбалась и подбадривала, говоря, что понимает, как мне не терпится стать женой Рафаэла. И мне, действительно, нетерпелось: нетерпелось, чтобы все это поскорее произошло и закончилось. Так, наверное, школьники боятся и одновременно ждут экзаменов. Случилось — прошло — выдохнула.

Именно за такими мыслями меня застала бабушка, зашедшая сказать, что пора ехать.

— Я красивая, бабушка? — спросила я у нее, все еще придирчиво разглядывая отражение в зеркале. И если в сценарии эта фраза была частью самолюбования, то сейчас я задала этот вопрос сильно сомневаясь в удачности выбранного образа.

— Конечно, красивая, Кристина, — ответила бабушка искренне.

Я кивнула, улыбнувшись в ответ, и, облокотившись на мамину руку, направилась к выходу, не став упоминать драгоценности Луны. Хоть в этом я смогла обмануть судьбу.

Дорога не заняла много времени, и вот наш голубой кабриолет под управлением Ивана въехал на украшенную по случаю территорию клуба. Даже шум двигателя и ветра не мешали мне слышать голоса гостей, небольшими группками обсуждающих происходящее. Как и в случае с Маргаритой Александровной Ребровой и Андреем Николаевичем Калугиным тогда, в Москве, гости (разумеется, совсем другие) прибыли раньше жениха и невесты, и к моменту моего прибытия успели уже наесться и заскучать. Но вот Иван заглушил мотор, вышел из машины, деликатно открыл дверцу, и этот рой жужжащих пчел стих. Я медленно вышла из автомобиля, чувствуя, как холодок, несмотря на жару, пробегается по спине, сердце ускоряет ритм, а ноги, кажется, деревенеют, отказываясь двигаться. Но я шла вперед, с идеально прямой спиной, вцепившись в букет из роз разных оттенков желтого, похолодевшими пальцами, точно не к густо украшенной цветами свадебной арке, а на эшафот. Под любопытными, изучающими, пораженными моим нарядом, скучающими, а то и осуждающими взглядами мне все больше становилось не по себе. Невольно захотелось ссутулиться, опустить голову, спрятаться, защититься.

Поддавшись панике, комом вставшей в горле, я оглянулась назад, в поисках единственного человека, пришедшего сегодня, чтобы искренне порадоваться за меня: моей матери.

— Я так нервничаю, мама, — тихо призналась я, когда она поравнялась со мной, на какое-то мгновение взяв меня под руку.

— Кристина, иди вперед и победно улыбайся! — дона Дебора прикоснулась к моему подбородку, заставляя поднять голову, вернувшись к образу непробиваемой, уверенной в себе женщины. И при этом в голосе матушки было столько победного торжества, словно она уже запустила руку в сейф Рафаэла со всеми его сбережениями.

Видя, что я медлю, дона Дебора легонько подтолкнула меня в спину, заставляя продолжить путь. Я вступила на застилающую путь к алтарю красную дорожку. Оглушающе грянули скрипки, зазвучал марш Мендельсона. Приглашенные зашушукались еще активней, чем при первом моем появлении. Я заметила, как несколько человек в толпе перекрестились, а через пару секунд услышала у самого уха серьезный, ровный голос Алессандры: «Лиловое на свадьбе — это плохо!».

«Как будто я сама этого не знаю!» — подумала я, но так как меньше всего хотела выходить из образа лично перед ней, лишь рассмеялась в голос и закатила глаза, даря фотографу возможность сделать пару удачных кадров. Несмотря на всю мрачность, пророчество словно придало мне сил, и я, отбросив волнения, уверенно сделала пару заключительных шагов, становясь напротив Рафаэла.

Музыка стихла. Гости опустились на свои места, и в наступившей тишине раздался голос невысокого, лысоватого и худощавого, откровенно походящего на крысу, регистратора:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы сочетать законным браком Рафаэла Соуза Диаш и Кристину Самор.

«Простите? — подумала я в этот момент. — Либо у Вас явные проблемы с дикцией, либо я совершенно не понимаю, что происходит в этой реальности! Но мою фамилию, сеньор, Вы сейчас переврали…»

— Сеньор Рафаэл Соуза Диаш, Вы берете в жены Кристину Самор? — тем временем продолжил представитель власти, не заметив своей ошибки.

Мой горе-жених точно не услышал вопроса, продолжая с напряженным лицом стоять, как статуя, смотря не на, а за меня. Я точно знала: из кустов, в нескольких метрах за моей спиной, выглядывает Серена, чье лицо сурово и печально одновременно. Так же, как знала я и то, что Рафаэл увидел ее наполненный слезами взгляд, и сейчас раздумывает, не послать ли меня вместе со всей этой церемонией ко всем чертям. И я не могла дать себе ответ, желала ли я такого исхода или боялась. С одной стороны, этот поступок покрыл бы позором только самого Рафаэла: он выставит себя слабаком и трусом, не способным нести ответственность за свои поступки, и убегающим от нее в последний момент. А уж я-то в красках распишу родне и знакомым, как несколько месяцев назад он допился до галлюцинаций и подмял меня под себя, пользуясь моей растерянностью и испытываемыми к нему теплыми чувствами, а потом только строил из себя благородного сеньора. С другой же я понимала, сколько злорадства и ехидства выльется на меня со стороны тетушки, а мимоходом еще и Оливии, и сколько упреков я выслушаю от матери. И ведь у нее не останется даже такого рычага давления на Рафаэла, как: «От горя моя дочь потеряла ребенка!» — что-то подсказывало мне, что мой малыш добровольно терять возможность рождения не собирался. Было и еще одно, что я знала совершенно точно: пауза затягивалась, а сам факт ожидания ответа давил на психику.

— Рафаэл, не забывай, я беременна, — поторопила я жениха, — мне тяжело стоять.

И это было чистой правдой. С каждой секундой утекающего времени мне становилось все хуже. Была ли виной тому жара, волнение или беременность, но головокружение усиливалось вместе с тошнотой. Откуда-то изнутри поднималось уже не волнение, а самая настоящая паника. Кровь в висках стучала, проецируя в разум отчаянные, похожие на истерику, пинки моего малыша. Мысленно уговаривая его успокоиться и не волновать мамочку, я понимала: если Рафаэл сейчас не примет решение, я вовсе не театрально потеряю сознание.

Тем временем даже регистратор потерял терпение, повторив свой вопрос, снова оставшийся проигнорированным. На меня нахлынуло такое же чувство, как в ту ночь, когда мы с Элензиньей разрывали временную петлю: словно моего присутствия перед собой мой пока что будущий муж не замечал.

— Рафаэл, мне плохо, — тихо, но откровенно призналась я, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мне даже пришлось незаметно опереться о стол с документами, чтобы не упасть и немного выровнять дыхание.

— Подумай о ребенке, ты же можешь его угробить, — произнесла я уже с некоторым раздражением, не произнося при этом слово «мой» или «наш», ибо была абсолютно искренна в этой фразе.

— О ребенке? — рассеянно произнес Рафаэл, точно это было единственным, что он услышал, и обратил свой взгляд к представителю власти. — Беру, — сказано это было так, точно согласие вынимали из него клещами.

Я с облегчением выдохнула, но за ту секунду, что регистратор протягивал мне ручку для подписи, успела подумать, что неплохо было бы довести ситуацию до абсурда, сказав, что после такого не согласна я, но решила, что моему ребенку будет лучше в статусе законного сына, а не сироты при живом отце, из-за моей импульсивности. Маленький бунтарь явно считал иначе, подталкивая меня к побегу, однако, выводя свою подпись, параллельно пытаясь вспомнить, как я вообще расписывалась в этом измерении, я убеждала нас обоих, что это такая игра, и все понарошку, делая акцент на том, что никакой Кристины Самор отродясь не существовало. И в этом было свое рациональное зерно: в магии только те клятвы имеют силу, что произнесены полностью и по всей форме — по крайней мере, так было написано в одной из книжек, случайно попавшей мне в руки. На данный же момент я уже даже свою истинную для этого измерения фамилию не носила.

Закончив с подписью и даже удивившись, что чернильная (не шариковая) авторучка не потекла, залив огромной кляксой весь документ, протянула ее жениху. Тот снова сделал вид, что ушел в астрал, и регистратору вновь пришлось окликать его.

«Не хочешь жениться — не женись, — подумала я в нетерпении, — только прекрати уже этот цирк!».

В какой-то момент мне показалось, что он, действительно, отшвырнет от себя ни в чем не повинную письменную принадлежность, и выкрикнув: «Я передумал!» — побежит в кусты утешать не сдерживающую слез Серену. Я даже успела морально подготовиться к реакции приглашенных на сей смелый поступок. Оливия принялась бы злорадствовать, мама побежала бы догонять сбежавшего жениха, бабушка напару с тетей Агнесс долго пытались бы понять, что происходит, и как-то успокоить обескураженную толпу, а я бы скинула вуаль со своего лица и свадебный букет на землю, громко и четко послала Рафаэла на пять по контексту всем понятных букв, и велела бы Ивану в последний раз доставить меня в домой. Дождалась бы там возвращения доктора Жулиана, позвала Элензинью, рассказала бы все, и, сославшись на то, что в этом гребанном мире мне делать больше нечего, отослала бы его в астрал искать следы Миланы. Не то, чтобы я не доверяла Элензинье, но один маг — хорошо, а двое — лучше: может, и придумали бы, как переместить меня без вреда для здоровья.

Но я в который раз убедилась, что переоценила сеньора Соуза Диаша и силу его вечной вселенской любви к его обожаемой Луне. Именно так: Луне — я была уверена, что сама по себе восемнадцатилетняя девчушка из индейского племени ему, равно, как и всей моей родне, даром была не нужна. Оставить меня у алтаря, отказаться, использовать свой последний шанс на свободу было бы для Рафаэла поступком с заглавной буквы «П». Поступком, на который он просто не способен.

Стиснув зубы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не смотреть в сторону Серены, Рафаэл забрал ручку и поставил крупную размашистую подпись в свидетельстве о браке.

И как после этого мне не поверить, что с наличием у нас ребенка, реальность изменится кардинально, и хотя бы тот год, что придется провести с ним бок о бок, я проживу, хоть и тоскуя по мужу настоящему, но без мучений и помешательства?

Снова грянул свадебный марш, гости поднялись со своих мест, и Рафаэл демонстративно провел меня по дорожке, поддерживая под руку. Обычно в этот момент молодоженов купают в овациях, осыпают рисом и поздравлениями, но собравшиеся, видимо, окончательно решили превратить данную церемонию в не пойми что, просто наблюдали за происходящим, не проронив и слова. Улыбнулась и поздравила меня только мама.

«Даже на фиктивной свадьбе Любимовой с Липкиндом было больше веселья!» — подумала я, и мне даже стало обидно. Под каким бы предлогом не заключался брак, а праздник, по моему мнению, должен оставаться праздником. Могли бы и подыграть. Но, видимо, их спугнул похоронный вид новоиспеченного супруга.

Припоминая, что поведения Рафаэла непосредственно во время регистрации, Судьбе оказалось мало, и она еще подбросит мне неприятный сюрприз, улыбаясь гостям, я взглядом искала Элензинью. Только она могла хотя бы немного исправить ситуацию, лишив ее хотя бы скандала. Но, пройдя мимо выстроившихся в две шеренги гостей, от начала до конца, дерзкой девчонки я так и не заметила.

«Как это похоже на Элензинью! Появится только тогда, когда начнется самое интересное!».

И, как бы я не оттягивала этот момент, замедляя шаг, улыбаясь гостям, делая вид, что позирую фотографу, этот момент все равно настал. Доведя меня до края дорожки, оставив гостей позади, мой новоиспеченный муж влился в число приглашенных дабы понаблюдать, как я брошу букет. Кто бы знал, как тяжело мне дался тот задорный тон, с которым я призвала всех желающих поучаствовать к вниманию, а затем протяжно досчитала до трех! До последнего мгновения я молилась, чтобы именно в этот момент реальность свернула в другую сторону, но нет: за спиной раздался короткий возглас толпы, а, повернувшись, я увидела Алессандру, прижимающую букет невесты с тем же выражением на лице, с каким ребенок прижимает к себе любимую игрушку, боясь, что ее отнимут.

— Алессандра, ты поймала букет? — ласково заглядывая жене через плечо, попытался свести произошедшее к шутке Эдуарду. — Отдай. Ты уже замужем. Отдай.

— Отдай букет, милая, — склонившись, улыбнулась я самой доброжелательной улыбкой, — я брошу еще раз.

— Не отдам! — женщина еще плотнее прижала букет к себе, насуплено глядя на меня исподлобья.

«Евпа-а-тий Коловратий! — Я лишь хлопнула себя руками по бедрам и закатила глаза, хотя испытывала жгучее желание выругаться, а еще лучше — взвыть. — Молитвы не помогли!».

— Но незамужние девушки тоже хотят поймать букет, — попыталась я уговорить одержимую призраками, хотя на самом деле просто тянула время в размышлениях, где снова носит эту мелкую ведьму, когда она так нужна.

— Голос говорит, что этот букет проклят, — жена Эдуарду предусмотрительно отступила на шаг, чтобы я без всяких разговоров вырвала у нее этот треклятый «веник» из рук. — Голос всегда говорит правду. Букет проклят. Он напитан злобой.

«Не удивлюсь, если ты его сама и прокляла, идиотка!» — подумала я, уже не зная, как не «скатиться» на проторенную дорожку.

По толпе уже пробежался недовольный гул, а в голосах некоторых слышался настоящий испуг. В этот момент, с изяществом танка растолкав всех, кто был на пути, из толпы вышагнула Элензинья на своих неизменных железках и прямым шагом направилась к зачинщице скандала.

— Проклят? — спросила она, чуть склонив голову на бок и перехватившись с одной из опор за руку Алессанды чуть повыше запястья. Может, мое Солнышко и не хотела навредить ей, но лицо одержимой перекосилось, точно от боли. — Напитан злобой. Окутан черной тенью… Так?

Все затихли, ожидая продолжения. Алессандра в том числе.

— Да! Вы правы, сеньора! — в голосе Элензиньи звучали нотки торжества. Я едва сдерживалась, чтобы не остановить ее, опасаясь, что девочка сделает только хуже. — Вот только это не злоба. Это печаль и боль. У человека сегодня сегодня — самый счастливый день в жизни. Был бы. Но даже самые близкие: семья и друзья — пришли только для того, чтобы оплакивать жениха (видимо, она имела в виду: «принести соболезнования», — но уровень владения языком ее снова подвел)! А остальные пришли посмотреть на праздник для богатых, и сделать свои животы полными вкусной едой! Что бы сеньора чувствовала на месте Кристины?

Ведьма, не отцепляясь от руки Алессандры, обвела приглашенных взглядом. Кто-то из гостей переговаривался на тему откуда взялась неизвестная грубиянка, но большинство молчало, пребывая в шоке. Я осмелилась подойти к своему Солнышку, положив ладони ей на плечи: еще не хватало, чтоб она упала, как на празднике в честь дикарки. Она вернула свой взор к жене Эдуарду.

— И напоследок, — фыркнула Элензинья, не разрывая зрительного контакта, продолжив по-русски:

«Я — это свет дня.

Ничего нет сильнее меня!

Ныряй в тень! Скройся в ночи!

Души невинных тебе не получить!».

После чего девушка отпустила и вторую руку, проводя ею над цветами, точно снимая с них паутину, и подула на ладонь. Не знаю, как остальные, но я явственно увидела, как в воздухе растворяется дымка.

Одержимая призраками от неожиданности ослабила хватку, и цветы выпали бы из ее рук, если бы Эл не воспользовалась своим нахождением в моих крепких объятьях и не подхватила их.

— Ну, вот и все! — широко улыбнулась Элензинья, отпуская руку женщины. — Нет больше проклятья! Теперь Кристина может спокойно бросить букет.

Перегнувшись назад, она хотела передать мне его, но я здраво рассудила, что желающих унести такой «сувенир» с собой на этом празднике больше нет, поэтому поспешила сгладить ситуацию.

— Знаешь, моя дорогая, оставь букет себе. Ты отвоевала его в честной борьбе. Уверена, когда-нибудь он принесет тебе счастье, — засмеявшись, я чмокнула ведьмочку в щеку, оставив там красный след от помады.

Элензинья растеряно захлопала глазами, очевидно, размышляя, куда ей деть столь щедрый подарок. Сердце мое защемило в предчувствии, что она выберет единственный в данной ситуации доступный ей выход: возьмет многострадальный «веник» в зубы, что еще больше усугубило бы ситуацию, но девушка поступила умнее: вновь закольцевала время — и букет оказался на одном из кресел, где до этого сидели гости. А уж как это произошло на самом деле, меня уже не волновало.

— Идемте резать торт, — впервые после произнесения заветного согласия, подал голос Рафаэл, беря меня под руку. Благо, Элензинья к тому моменту успела твердо встать на ноги.

— Этой ведьмы здесь не должно было быть! — остановила Алессандра, потирая запястье. — Не хочешь послушать дальше?

Рафаэл, вместо того, чтобы проигнорировать этот выпад, остановился, приготовившись вникать в очередную порцию бреда.

— Что слушать? — усмехнулась я. — Кажется, инцидент с проклятьем исчерпан, и даже обоснован…

— Нет, Кристина, — вдруг раздался голос тети Агнесс. — Пусть говорит. Чего ты боишься?

— Этот брак основан на лжи. Ты ненавидишь меня и называешь меня дорогой, дорогой, дорогой! — завела прежнюю пластинку одержимая. — Но я тебе не дорогая! Ты всех тут обманываешь! Эта ведьма не сможет защищать тебя вечно!

— Да о чем ты?! — я сделала вид, что возмущена. — Ты не в себе, милая!

— Голос… Голос говорит, что вас не должно было быть тут: ни ведьмы, ни тебя, ни ребенка! Вы принесли в этот мир хаос!

— Голос?.. Тот самый голос, который шепчет тебе, иногда кричит, заставляет делать ужасные, нехорошие вещи? Который не говорит правду, а ехидно комментирует жизнь других? — голос ведьмочки стал мягким и тягучим, точно она хотела убаюкать одержимую.

Мне вновь стало не по себе, и я даже стала задумываться, что было бы лучше, если бы Алессандра, изрыгая проклятия, просто кинула букет мне в лицо. Праздник, безусловно, был бы испорчен, но все бы списали на выходки сумасшедшей. Я уже хотела остановить Элензинью, но сама точно подпала под влияние ее голоса.

— Или другой: нежный и ласковый, такой мелодичный и родной… Сколько было маленькой Сандринье, когда этот голос переселился из тепла маминых объятий в голову? Нет… Не Сандринье…

— Кили… — прошептала ошарашенно женщина, а взгляд ее затуманился, словно она погрузилась в воспоминания с ужасным окончанием. — Нет! Перестань! Не смей!

У жены Эдуарду, кажется, начиналась истерика, она ринулась вперед, чтобы оттолкнуть девушку, но, благо, у нашего доктора на этот раз хватило сил ее удержать.

— Вы видите, что случается, если невовремя открыть рот?! — тон девушки снова стал отдавать сталью. — Я могу еще много чего рассказать… Например, почему Вам лучше не оставаться в спальне одной по ночам, или почему мужской голос всегда провоцирует в тебе жгучую ревность, и так рьяно толкает в объятия Вашего мужа, ускоряя ход событий… Так что Вам лучше приказать своему «голосу» заткнуться!

— Я не знаю, о чем Вы, сеньорита, — откашлявшись, вмешался Эдуарду, — но никакого «голоса» нет. Моя жена не совсем здорова, но это не повод угрожать ей!

— Угрожать?! — Эл открыто рассмеялась ему в лицо. — Напротив, я хочу помочь ей. Вам обоим. Да всем здесь присутствующим! У кого-нибудь есть зеркало?

Не знаю, испугались ли невольные зрители всего этого «шоу» или посчитали его спектаклем, но небольшое зеркальце-пудреница у кого-то нашлось. Как только оно попало ведьме в руки, она раскрыла его и поймала им солнечный луч, точно хотела запустить солнечного зайчика. Но луч, отразившись от зеркала, вдруг раздвоился кириллической письменной «Л», и когда коснулся земли, в воздухе ощутился сладковатый запах жареного мяса, а рядом с Алессандрой обнаружился коренастый мужчина. Вернее, нечто, бывшее когда-то им. Сейчас он полностью представлял собой обгоревшую головешку как бы грубо это не звучало. Всматриваться в изуродованное ожогами лицо не хотелось вовсе, но открытые раны, из которых желтела кость, сами притягивали взгляд. Кое-где кожа приобрела даже не буро-красный, а угольно-черный цвет. Одежда, в которой лишь отдаленно можно было узнать рабочий костюм, тоже представляла собой жалкое зрелище: сгоревший, костюм висел обуглившимися грязными лохмотьями, из дыр проглядывала также сожженная до кости плоть. Но самым ужасным были глаза: полностью белые, без каких-либо намеков на зрачок или глазное яблоко. Именно таким взглядом в душу, наверное, смотрит сама смерть.

Приглашенные дружно охнули. Я была уверена, кто-нибудь из особо впечатлительных особ упал в обморок. Я сама отшатнулась, отводя взгляд. Эдуарду, Сабина и даже доктор Жулиан выглядели пораженными. Одна Алессандра, кажется, до сих пор не поняла, что произошло, продолжая вещать о том, что бессмысленно сражаться против правды. Но тут существо положило руку ей на плечо и прокашлялось, прочищая горло.

— Кричи, крошка, — просипело оно, точно там, внутри, копошилось что-то, способное шевелиться. — Бейся в истерике. Ты должна заткнуть этой ведьме рот!!! Иначе…

Жена Эдуарду не обернулась, но поймала отражение чудовища в зеркале и взвизгнула. Так громко, как только могла. Видимо, раньше она не была знакома с обликом своего воздыхателя.

— Нет, прошу тебя, уйди! — Алессандра попыталась попятиться, но отступать было некуда: за ее спиной сомкнулась толпа. — Ты меня пугаешь!

— Они все — ужи на сковородке, — продолжал он. — Судьба найдет каждого, как нашла нас с тобой… Скоро запахнет жареным, как на той лесопилке, что ты подожгла, лет сто назад, и так и не смогла выбраться, крошка!

— Нет, нет, это была не я! Не я! Не я!

Видя, что одержимая теряет последние капли адекватности, доктор Жулиан все же решился выступить против призрака, схватив жену Эдуарду за руку.

— Против меня бороться бесполезно, — сказал он. — Как твое имя, дух?!

Тот лишь осклабился и представляться отказался. И тут раздался мелодичный перезвон и с другой стороны, собравшись из золотистых огоньков, возник силуэт молодой женщины, одетой в светло-голубую тунику. Темные волосы крупными волнами ложились на смуглые плечи, взгляд карих глаз был полон спокойной решимости. Она не была из тех, кто безупречно красив, но довольно мила, а главное: женщина не выглядела мертвой. Ее даже можно было бы принять за одну из приглашенных, если бы сквозь нее нельзя было увидеть тех, кто позади.

— Его зовут Роланд, сеньор, — произнесла она, и голос ее звенел, наполняя воздух вокруг. — И он не оставит ее в покое, пока она сама не сможет изгнать его. Но для этого ей необходимо понять и принять себя. И для начала узнать, что имя «Алессандра» дали ей монахини в приюте, куда она попала после моей смерти. Я нарекла ее Кили.

Тут гостья с того света посмотрела на меня, точно только что увидела:

— Что до Вас, сеньора Кристина, не забывайте: посеешь ветер — пожнешь бурю, но буря не равна смерти — она всего лишь символ изменений, — женщина посмотрела на Элен, все еще держащую зеркало в вытянутой руке.

— Надеюсь, возвратившись в свои дома, помнить о случившемся будут только те, кто должен?

Та кивнула:

— Ну все, хватит!

Мое Солнышко захлопнула зеркало. Призраки исчезли, вновь став невидимыми постороннему глазу.

— Удачного самопознания, сеньора Кали, — фыркнула она. — А Вам, доктор Эдуарду, не советую смотреться в зеркало, оставаясь с супругой без посторонних. Я думаю, мистер Роланд с удовольствием поменяет свой изувеченный облик на Ваше прекрасное тело.

— Эдуарду, не слушай ее! — обиженно посмотрела на мужа Алессандра. — Я буду бороться!

— Я думаю, нам лучше вернуться домой, — озадаченно проговорил доктор. — Извини, Рафаэл.

— Ты не виноват, — проговорил Рафаэл. — У твоей жены — приступ, а эта девушка решила неудачно пошутить.

Рафаэл строго посмотрел на Элензинью. Кажется, ему было легче поверить в не к месту удавшийся фокус с зеркалами и подставными актерами, умело обыгравшими болезненное состояние одной из приглашенных, чем в представших взору живых мертвецов. Остальные, видимо, решили придерживаться той же версии, громко возмущаясь по поводу моего странного чувства юмора.

«Потому-то она и одета, как покойница!» — снова проворчал сеньор Бернарду.

Но тем не менее, всем надо было отвлечься, и мы пошли, наконец, резать торт. А для чего Элензинья все это устроила, я узнаю позже.

Пропустив гостей вперед, под дружные аплодисменты и дождь из розовых лепестков, мы с Рафаэлом вошли в зал и остановились перед столом, в центре которого возвышался белоснежный трехъярусный торт.

— Внимание… — игриво провозгласила я, отрезая кусочек от нижнего яруса и перекладывая на тарелку, услужливо поданную мне мамой. — Первый кусочек мужчине моей мечты.

Все так же улыбаясь, я передала тарелку Рафаэлу и дежурно чмокнула его в щечку. Он был не в восторге, но стерпел.

- Моей любимой бабушке… Маме… — продолжила я раздавать куски, — и самый тоненький, как заказывала, нашей юной спасительнице праздника.

Я поставила тарелку на стол и посмотрела на Элензинью, что неуверенно мялась за спинами Рафаэла и моей родни.

— Вы позволите, я провожу нашу юную гостью за ее столик? — продолжая сиять доброжелательностью, обратилась я прежде всего к Рафаэлу.

Мой новоиспеченный супруг, уже принявшийся за поедание лакомства, посмотрел на Элен со смесью опаски и любопытства, но с вежливой улыбкой выжал из себя:

— Да, конечно.

Остальные тоже проглотили добрую сотню вопросов, но возражать не стали. Я взяла тарелку с порцией торта для моей Единственной в одну руку, ладонь второй положила ей на плечо и под недобрые взгляды и шушуканье толпы повела к дальнему столику в углу зала, где ни она, ни ей никто не помешает. Посреди него в вазе уже стоял злополучный букет

— Ну, и что это было? — негромко спросила я, поставив тарелку на стол и выдвигая для Элензиньи стул.

— Во-первых, перевела стрелки с тебя на Шурочку — во-вторых, спасла прекрасный букет, — откликнулась Эл беззаботно, то и дело поглядывая по сторонам, чтобы избежать ненужных свидетелей. — Ну, не варварство ли: губить такие прекрасные цветы?

— Так это действительно шутка?! — мое удивление граничило с возмущением. Алессандра мне совсем не нравилась, но устраивать магические фокусы на глазах половины города, пугая несчастных до полусмерти, и компрометируя этим меня, я считала излишним.

— Нет, это действительно была проверка этой реальности и моих умений кройки и шитья, — еще тише произнесла она. — И у меня новости. Первая: тут есть, как минимум, викканская магия и все, что ей сопутствует. Вторая: вместо того, чтобы давать всем непрошенные советы, наша Шурочка будет разбираться со своими дУхами и учиться, пока не станет истинной Килли. И третья: к моменту перемещения мы должны использовать это в своих интересах. В идеале, конечно, перетащить ее на свою сторону.

— Ты с ума сошла?! — воскликнула я чуть громче, чем следовало, и поймала на себе взгляд мимо проходящих официантов, разносивших гостям фужеры с шампанским.

Я сделала вид, что моя юная гостья чуть не опрокинула на меня кусок торта, и придвинула блюдце к ней поближе. Мое Солнышко проводила официантов извиняющимся взглядом и, подождав пока те скроются из виду, продолжила:

— Кристюш, я не понимаю. Ты домой хочешь? К своему, — она сделала упор на это слово, — мужу и счастливой жизни?

— Конечно.

— Ну, тогда доверься мне. В конце концов, если ты захочешь во всем признаться, кому они поверят больше? Неизвестно откуда появившейся мне, или скептику Эдуарду, который на своей шкуре испытает всю реальность и мощь магии, пока будет находиться рядом с женой, ее бесплотным ухажером, притащившимся за ней, как минимум, из прошлой жизни, и призраком давно почившей тещи?

«Бедный Эдуарду! Он не сойдет с ума?» — подумала я, но, чтобы не продолжать затянувшийся, начинающий терять смысл диалог, сказала:

— Извини, моя дорогая, мне нужно к гостям. Ешь торт. Он с кокосом.

Элензинья улыбнулась, придвигая к себе тарелку и вооружаясь вилкой. Я же пошла искать Рафаэла. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь заметил перемену моего к нему отношения.

Рафаэл все так же стоял у стола со свадебным тортом, значительно поубавившимся за время моего отсутствия, и обсуждал что-то с моими бабушкой и тетей. Бабушка, первая заметив мое приближение, обернулась и окликнула меня.

— Да, бабушка? — подошла я к ней.

— Кристина, кто та девушка, которая вступилась за тебя перед Алессандрой? — спросила она.

— Элензинья. Моя… хорошая знакомая, — ответила я, и по примеру юной ведьмочки решила тоже проверить уровень ее умения сшивать реальности. — Она была на вечере в честь Серены. Ты разве не помнишь?

— Нет, прости, не припоминаю, — немного смутилась дона Аделаиде.

«Такую сложно не запомнить! — горько усмехнулась я про себя. — Значит, Розейрал еще не встал на положенное ему место…».

— И я тоже никогда раньше ее не встречала, — развеяла мои последние сомнения тетя Агнесс и посмотрела на Рафаэла в надежде, что он развеет ореол таинственности вокруг незнакомки. Мой новоиспеченный супруг лишь пожал плечами, показывая тем самым все свое отношение и к Элензинье, и ко всему происходящему в целом.

— Так кто же она и где ты познакомилась с такой необычной особой? — продолжила допрос тетушка, и по ее тону было понятно: она лишь озвучила то, что спросить хотел едва ли не каждый присутствующий при инциденте с Алессандрой.

— Дочь эмигрантов из Советского Союза, — выбрала я самый логичный из вариантов. — Получила травму при рождении, и поэтому была практически изолирована от внешнего мира почти до совершеннолетия. Мы познакомились в церкви. Я помогла Элензинье не оступиться на лестнице, когда она выходила. Она поблагодарила за помощь, и мы разговорились.

— И только поэтому ты пригласила ее на свою свадьбу? — недобро сощурилась дона Агнесс. — Какое благородство с твоей стороны, Кристина!

— Ну, почему же только поэтому? — пожала плечами я. — Я же сказала: мы разговорились, насколько это было возможным. Бедняжка почти не владела португальским, а я, как-никак, педагог и решила помочь девушке. Даже приглашала ее к себе, но Элензинья настолько застенчива, что стеснялась даже прислугу. Приходилось все так же встречаться около церкви, и идти заниматься в немноголюдное место. Иногда, бывая проездом в Сан-Паулу, я заглядывала к ней.

— Ни за что не поверю, что ты могла помогать ей бескорыстно, — продолжила тетушка и в ее голосе читались неверие и презрение.

— Ну, почему же «бескорыстно», тетя? — широко улыбнулась я. — Она отвечает мне искренней любовью и привязанностью, и помогает коротать время, пока Рафаэл занят в оранжерее.

— Но что-то я ни разу не видел твою Элензинью в городе, хотя ее голос показался мне знакомым…

— Она живет с родителями в Сан-Паулу, а в Розейрал наведывается на попутках, отдохнуть от большого города. Она вообще не любит рассказывать о себе: даже имени своего полного ни разу не назвала. Но в одном я уверена: она не преступница и не воровка. Я ей верю.

Разговор начинал затягиваться. Я вертела в руках стакан с ягодным морсом, иногда делая небольшие глотки, и размышляла, как мне выкрутиться. Если в моем родном измерении у всех хватало не то такта, не то глупости не задавать лишних вопросов по поводу моего Солнышка, то тут их просто прорвало, а у нас с Эл до сих пор не было четкой легенды. Открывать же правду прямо здесь, на празднике, совсем не хотелось. Благо, в толпе, на краю поля моего зрения мелькнули знакомые лица.

— Смотри, Рафаэл, Мадалена! — воскликнула я, махнув свободной от стакана рукой, привлекая внимание модистки. — Пойду узнаю, довольна ли она праздником.

И спешно, прежде чем меня успели остановить, двинулась навстречу знакомой.

Так за светскими беседами с разными группками гостей, принятием поздравлений и поглощением свадебных угощений пролетело время. Ближе к завершению банкета Оливии удалось подловить меня в одиночестве у одного из банкетных столов. Я снова медленно потягивала морс и составляла план дальнейших действий. В отличие от моей альтернативной версии, пребывавшей при подобных обстоятельствах в счастливом неведении и предвкушающей первую брачную ночь с Рафаэлом, я размышляла, стоит ли оно того. Сколько бы не существовало измерений, если в них существует влюбленный в Луну/Серену Раф, на меня он внимания не обратит. Да и я, как бы это абсурдно не звучало со стороны, на самом деле замужем совсем не за ним.

«А если после вмешательства Миланы все изменилось? — не давала мне покоя навязчивая мысль. — Если сама Судьба бросает меня в объятья Рафаэла?».

«Попробуй переспать с ним — узнаешь!» — всплыли в памяти слова Элензиньи.

— Нравится еда? — складывалось ощущение, что в следующую секунду хозяйка ресторана признается, что пища отравлена.

— Неплохо, — сдержанно ответила я. — Была рада поддержать тебя и оплатить услуги именно твоего ресторана.

Я намеренно смягчила формулировку в сравнении с экранизацией в надежде избежать скандала, но не вышло. Оливия, точно актриса хорошо отыгрывающая свою роль, стала возмущаться и заявила, что ни за что не поверит, что я решила ее поддержать. Спросила, сколько мне пришлось врать, чтоб добиться этого брака, и счастлива ли я, что заполучила все, что принадлежало моей кузине.

Часть меня, что досталась от прежней Кристины, требовала нахамить хозяйке ресторана в ответ, высказав все, что о ней думала, но я держалась, отвечая как можно вежливее и улыбаясь. Оливия восприняла это, как насмешку, и заявила, что хочет меня ударить. Это показалось чрезмерным даже ее возлюбленному повару, который вовремя удержал ее от опрометчивого поступка и попросил извинения.

«Вот это я понимаю: адекватный человек!» — подумала я, но нервы уже сдали. Даже почувствовав характерное напряжение в воздухе, свидетельствующее о том, что моя Единственная готова ринуться на мою защиту, я мысленно дала ей понять, что справлюсь сама: хватит с нее приключений.

— Ну, ударь! Ударь меня! — я театрально подставила ей щеку. — Избиение невесты на свадьбе — отличная реклама для твоего ресторана. Ладно, прощаю, я сегодня очень счастлива и великодушна! Слышала, вы встречаетесь?! Что ж, если ресторан разорится, можете устроиться к нам. Он будет отвечать за кухню, а ты, Оливия, — за уборку!

Я рассмеялась и, развернувшись, пошла прочь. Элензинья в глубине зала, как я заметила, покрутила пальцем у виска. Я в ответ, приставив два пальца к виску, сделала вид, что застрелилась.

Стычка с Оливией стала последней каплей и окончательно испортила мне настроение. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что гостям уже давно нет дела до жениха с невестой, я подошла к скучающему в сторонке со стаканчиком виски Рафаэлу.

— Я уже совсем без сил, — мурлыкнула я, обнимая его сзади. — Поехали домой?

— Не попрощавшись с гостями? — по голосу было слышно, что он тоже утомлен сегодняшней суетой, но всячески хочет оттянуть момент, когда нам придется остаться наедине.

— Они поймут, что мы хотим остаться одни… — протянула я.

Рафаэл, поняв, что возражать бесполезно, позволил увлечь себя к выходу, тем более, что все «наши» давно разошлись. Даже присутствие Элензиньи я перестала ощущать несколько минут назад.

В машине ехали молча, не глядя друг на друга, как будто не после свадьбы, а после развода. И тут я впервые поняла Рафаэла. Пожалуй, я даже острее него ощущала сейчас фальшь всего происходящего. Хотелось попрать все эти «каноны», и просто ждать, когда мое желание сбудется. Однако неведомая сила все же подталкивала меня в спину.

«У тебя должен быть запасной вариант! Если подумать, в объятьях Зимовского ты же пыталась убежать от любви к Рафаэлу!».

«Чёртово влияние реальности! Ненавижу!» — вскрикнула я мысленно, когда автомобиль уже въезжал в ворота нашего двора.

— Наконец-то мы одни, — с облегчением выдохнула я, чуть раньше Рафаэла входя в гостиную.

— Скоро приедут твоя мама и Фелиппе, — поспешил напомнить Рафаэл.

Я на секунду замялась, потом выдавила из себя улыбку:

— Рафаэл, я приготовила тебе сюрприз. Мама и Фелиппе сегодня не ночуют дома.

Рафаэл явно расстроился.

— Это была ее идея, — добавила я, оправдываясь. — Мы остались одни.

Я провела рукой по щеке Рафаэла, то ли надеясь, то ли боясь ощутить трепетное предвкушение. Рафаэл не стал уворачиваться, но при этом смотрел на меня, как на заигравшегося ребенка, балансирующего на грани дозволенного, и этот взгляд обжигал угрозой. Я отдернула руку, но все ещё ощущала острую необходимость отыгрывать вверенную мне роль.

«Ты сама почувствуешь, когда тебе надо будет свернуть!» — слова Элензиньи придавали мне уверенности, что пока я все делаю правильно.

— Если ты не против, я пойду приму ванну, переоденусь и приду в комнату, — сообщила я оставшемуся стоять, как истукан, Рафаэлу, поднимаясь по лестнице. — Нашу комнату, — добавила я, обернувшись.

Но прежде, чем отправиться в ванную, я зашла в комнату, где ночевала почти каждую ночь на протяжение двадцати лет и, наконец, получила возможность перевести дух перед решающим рывком. Ну, вот я и добилась того, о чем мечтала долгие годы. Я — жена Рафаэла, я на месте Луны. Сегодня я официально засну в хозяйской спальне, возможно, если эта реальность, действительно, подстроилась под меня, в объятьях Рафаэла. Но сделает ли это меня счастливой? Вряд ли. Я вдруг поняла, что на месте Рафаэла мог бы быть любой мужчина: хоть Гуту, хоть давно вожделеющий меня Иван, — но это будет просто тело, взывающее к истосковавшейся по чужим ласкам плоти — мыслями я все равно с Антоном, вспоминая именно его руки и его дыхание.

Я вздохнула и приложила ладонь к животу.

«Не волнуйся, малыш, мы еще вернемся к твоему папе. Остальное — всего лишь игра».

Когда приготовления были закончены, я, облаченная в алую шелковую ночнушку, с распущенными волосами и полностью сохранным макияжем устроилась на кровати Рафаэла. Долго ждать не пришлось: он вошел, неся в руках серебряное ведерко, из которого торчала темно-зеленая бутылка. Вид Рафаэла, правда, оставался таким же кислым.

— Ты принес шампанское? Как мило! — улыбнувшись, я взяла с тумбочки специально подготовленные фужеры и, грациозно соскользнув с постели, подошла к Рафаэлу, позволяя ему наполнить бокалы.

Ведя себя как можно соблазнительней, протянула один их них Рафаэлу. Он принял его из моих рук на автомате, мысленно явно находясь где-то не здесь.

— За наше счастье! — подняла я тост.

Рафаэл продолжал стоять, как истукан.

— Не выпьешь со мной? — подтолкнула я его к действиям.

Мой новоиспеченный супруг изобразил подобие улыбки, нехотя сделал глоток и отставил бокал в сторону. Поняв, что хоть как-то разрядить обстановку не получится, я последовала его примеру. Тем временем Рафаэл, игнорируя меня, подошел к кровати и замер. Я все ждала, что он хоть что-то скажет, но Рафаэл молчал. Тогда я решила действовать: подошла и обняла его сзади.

— Ах, как долго я ждала этого момента! Теперь мы женаты! Мне не терпится угодить в твои объятья, стать, наконец, твоей! — говорила я воодушевленно, прижимаясь к нему, развернув к себе, готовая впиться в его губы поцелуем. Мое тело уже дрожало в предвкушении ласк. Когда было нужно, я умела быстро настраивать себя на нужную волну. Отодвигая в сторону все рациональное.

Но сеньор Соуза Диаш резко отстранил меня.

— Я женился из чувства долга, — произнес он твердо. — Ты ждешь моего ребенка. А я не из тех, кто бросает своих детей.

«Ну да, конечно, — мысленно усмехнулась я. — Формально ты Фелиппе не бросал!».

— Ты добилась этого брака через враньё. Заплатила тому мужчине, чтобы он поцеловал Серену, и заставил меня поверить в ее предательство. Не знаю, сколько раз ты мне врала, — Рафаэл горестно усмехнулся, — но, думаю, что не один.

Я слушала его с каменным лицом. Было такое чувство, что я знаю этот монолог наизусть. Еще пара фраз, и мой новоиспеченный супруг заявит, что женаты мы только на бумаге, и мне не стоит даже надеяться не то, что на ночи любви — даже на единственный поцелуй от него.

— Ну, знаешь, мне показалось, раз мы так удачно сыграли роль счастливых молодоженов на свадьбе, ты захочешь довести дело до конца, — пожала я плечами, вместо того, чтобы открыто предлагать себя. — Да, я поступила так от отчаяния, я ошиблась, но и тебя никто не заставлял напиваться до беспамятства, и пользоваться моей к тебе любовью. Так что же теперь тебе мешает повторить это на почти трезвую голову?

Этим далеко не каноническим аргументом я попыталась вывести Рафаэла из равновесия, внести хотя бы подобие разнообразия, но он повторил все, как по написанному.

— Я пойду спать в комнату Фелиппе. Отныне эта комната только твоя! — поставил точку в разговоре мой новоиспеченный супруг, и громко хлопнул дверью.

И тут мною завладел настоящий азарт. Я прекрасно понимала, что мои шансы оказаться в объятьях Рафаэла почти равны нулю, но мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он овладел мной. Захотелось пережить это и окончательно убедиться: оно того не стоит. Я не стала бросаться ему в ноги, ползти, стирая в кровь колени. Я просто выждала время, отдышалась, привела мысли в порядок и направилась в комнату племянника.

Не постучавшись, вошла и бесцеремонно спустила бретельки ночной рубашки с плеч, почувствовав, как легко она скользнула по телу, оставляя меня обнаженной.

Рафаэл, в это время переодевающийся в пижаму, замер, не ожидая от меня такой бесцеремонности.

— Посмотри на меня и скажи, что я не прекрасна, и ты меня не хочешь, — произнесла я с вызовом.

— Тело твое, действительно, прекрасно, — не стал отрицать Рафаэл. — Любой мужчина отдал бы за него все!

— А ты не мужчина? — усмехнулась я.

— Я мужчина, — возразил Рафаэл, — я мог бы овладеть тобой прямо здесь, но я еще больше мужчина, чем ты думаешь! Я умею держать себя в руках!

— Рафаэл! — подошла я ближе и попыталась обнять.

Он, перехватив меня за запястья, удержал на безопасном расстоянии.

— Тело, Кристина, мужчина может купить на любом углу. Я не строю из себя святого. Вот только любовь купить невозможно! Но тебе этого не понять, Кристина! — демонстративно отвернувшись, он поднял и на вытянутой руке подал мне ночнушку. — Оденься!

— Рафаэл! — выхватив у него свою одежду, я попыталась остановить сеньора Соуза Диаша, но он демонстративно захлопнул передо мной дверь, так что мне оставалось только обессилено сползти по ней, и так и остаться сидеть в углу.

Я чувствовала себя опустошенной, отвергнутой, обескураженной. Какая-то часть меня говорила, что я не должна позволять с собой так обращаться, и я должна добиться своего, хотя бы из мести, но усилием воли я отринула эту мысль.

«Хватит, Кристина, пора сворачивать!» — обратилась я к самой себе.

Дождавшись, когда в коридоре утихнут шаги, я медленно поднялась и на негнущихся ногах дошла до спальни Рафаэла, да так и упала на колени перед небольшим диванчиком. У меня не было сил даже дойти до кровати. Хотелось оказаться сейчас на диване в московской квартире, рядом с Антоном, почувствовать его объятья и коронный поцелуй в висок, дарящий ощущение безопасности и покоя. Иногда расслабляющий и убаюкивающий, иногда, напротив, распаляющий, заставляющий желать большего. Хотелось закрыть глаза, а утром обнаружить, что все, связанное с возвращением в Розейрал и, пожалуй, стычка с милицией, — просто ночной кошмар. Но нет. Не в этом мире.

— Ну, ты бы хоть с пола встала: сквозняк, все-таки, — услышала я колкую фразочку Элензиньи.

— Слушай, Солнце моё, иди спать, а? — откликнулась я, не поднимая головы. — Советчица нашлась.

— Так, ясно… — выдохнула она. — Полёт кукушки над Парижем. Скатываемся в канон.

— Да причем здесь канон? Сама сказала: «Переспи с Рафаэлом — полегчает!» Видишь, как мне «полегчало»?!

— Ну, Кристюш, — гостья погладила меня по голове. — во-первых, «переспи» и «попробуй переспать» — разные вещи. Во-вторых, если бы Милана в качестве моральной компенсации решила преподнести тебе любовь Рафа на блюдечке с голубой каемочкой, он бы тебе сдался. А раз не сдался…

— То он мне теперь вообще не сдался! — я шмыгнула носом. — Но дальше-то что?

— Дальше встань уже: сквозит по полу! О себе не думаешь, так хоть вон, — она неопределенно кивнула в мою сторону, — о ребенке подумай. Болезни матери чреваты ему пороками развития. И помирись завтра с Рафаэлом. Тебе несколько месяцев с ним под одной крышей жить.

— Очень жизнеутверждающе, спасибо, — хмыкнула я, но все-таки встала и, доковыляв, плюхнулась поперек кровати.

— Вот, молодец! — похвалила довольная ведьма. — Слушай, пока мы не виделись, в моем измерении третий сезон «Маргоши» вышел. Тебе скачать? Я уже пару серий глянула. Там…

— Солнышко, я серьезно, — я подложила под щеку подушку, показывая, что не настроена продолжать разговор, по крайней мере, сейчас. — Ночь на дворе. Иди спать!

— Boa noite, — уступила Элензинья и, задержав на мне долгий взгляд, исчезла, не дождавшись ответа.

Вскоре я погрузилась в сон. Мне снова снился покинутый мною мир, яркие отрывки воспоминаний. Вот Наумыч с открытой улыбкой представляет меня коллективу. Вот Антон с заговорщическим видом заводит меня в свой кабинет, предлагая мне стать его партнером в финансовых махинациях. Вот он откровенно заигрывает со мной на пороге кабинета Наумыча, а в следующую секунду — уже я влетаю к Зимовскому в кабинет, обрушивая обвинения в похищении смет. Затем мы мило беседуем в машине по пути до моей квартиры. И вот он — неловкий жест, ставший началом всего. Дальше кадры стали прыгать и перемешиваться с еще большей хаотичностью: посиделки в баре, уроки с Алисой, дача, Кривошеины, шашлыки, летучки, сметы, коллеги, кухня, суета…

«Как же мне всего этого не хватает…».

Разбудил меня воодушевленный голос мамы:

— Кристина, расскажи, как ты провела ночь? — очевидно, она ожидала увидеть меня разомлевшей, довольной и прикрытой одним лишь одеялом, поэтому заметив меня, заплаканную, неукрытую, поперек кровати, опешила. — Кристина?..

— Я сделала все, что могла: бросилась к нему в объятья, разделась перед ним… — слезы покатились из глаз с новой силой, но не от того, что я чувствовала себя отвергнутой, а от того, что вынуждена быть здесь вместо того, чтобы наслаждаться жизнью рядом с мужем и строить планы, как однажды приберем к рукам весь «Мужской журнал», или еще лучше откроем собственный глянец.

— И все же он устоял?! — для моей мамы это было немыслимо.

— Сказал, что женился на мне из чувства долга, и мы останемся женаты лишь на бумаге… — продолжила я между всхлипами.

— Ох, дочка… — мама села рядом, помогая мне устроиться поудобней. Кажется, в ее голове сейчас рушился очередной план обогащения, и моя матушка старательно подыскивала способы, чтобы он не превратился в руины окончательно. — Ты же так красива! Как он может тебе отказывать?

— А еще он сказал, что тело продается, а любовь — нет! — в этот самый момент я осознала всю горечь этой фразы. Я могла отдаться кому угодно: Гуту, Рафаэлу, даже Ивану, как в сценарии к сериалу, но заботу Антона, его нежность, его голос, его фразочки заменить не сможет никто. Даже если я добилась бы расположения Рафаэла, мысли мои все равно будут возвращаться туда, в Москву-2010, где я была счастлива.

— Но ты не должна сдаваться, Кристина! — приободряла меня дона Дебора. — Ты должна соблазнить Рафаэла! Провести с ним ночь… нет… много ночей! Ты должна забеременеть, Кристина!

Эти слова на секунду отрезвили. Я приподнялась на локте и долго, пристально смотрела на маму. Она тоже смотрела на меня, не в силах понять, чем вызвано мое удивление.

— Я уже беременна, мама, — произнесла я тихо и твердо.

«Ты не помнишь?» — хотела добавить я, но слова застряли в горле, когда я увидела, с каким удивлением и неверием смотрит на меня мама. Кажется, в этот момент она решила, что я помешалась от горя.

— Но… но как?!.. Кристина, когда?.. — забормотала она. — Ты же сказала, что ничего не получилось, что у тебя…

В какой-то момент мне захотелось вскочить, отправиться в комнату, где спала до замужества и проделать примерно то же, что проделала Элензинья, впервые после долгой разлуки появившись передо мной, но вспомнила слова своей Единственной и сдержалась. Внутреннее чутье подсказывало мне, что если дона Дебора не вспомнила ничего после одной только ключевой фразы, не вспомнит она и предъяви я ей все доказательства. Похоже, битву с самой собой моя мама проиграла.

«А это значит, без матери я осталась даже раньше, чем должна была, и надо быть вдвойне осторожней, чтобы не выдать себя», — пришла я к печальному выводу, параллельно обдумывая более или менее правдоподобную версию.

— Я думала так, — наконец, ответила я, придавая голосу максимальную уверенность. — В какой-то момент я увидела кровь на белье, и подумала, что… ну ты понимаешь. Но крови было немного, и на следующий день все закончилось. А еще через пару дней почувствовала себя плохо. Я испугалась, вновь обратилась к врачу в Сан-Паулу, обрисовала ситуацию и сдала повторный анализ. Он подтвердил беременность!

— Но… первый анализ был отрицательным, я сама видела, когда уничтожала дубликат, который пришел по почте! — не поверила дона Дебора. — И почему тогда у тебя шла кровь?

— Я задалась тем же вопросом, — ответила я расслабленно. — Врач сказал, такое бывает. Например, если должна была родиться двойня, но что-то пошло не так. А анализы могли и перепутать.

— Почему тогда ты мне ничего не рассказала?

— Потому что на днях сообщила обратное, а врач предупредил, что раз такое со мной произошло однажды, то может повториться, и я решила пока промолчать, — ответила я, и добавила: — чтобы не расстраивать, если потеряю и этого ребенка.

— Кристина! — мама начала выходить из себя. Оно и понятно: в такую чушь я и сама бы не поверила без доказательств.

— Минуту, мама! — дух авантюры придал мне сил, я встала и, накинув халат, направилась в свою бывшую спальню.

Дона Дебора последовала за мной, но я вовремя закрыла дверь.

— Элензинья! — прошептала я, при этом выражая все свое нетерпение. — Быстро сюда! Сию же секунду!

На этот раз моя Единственная возникла прямо на кресле, что стояло рядом со шкафом. В руках у нее была банка йогурта и чайная ложка, которую она демонстративно отправила в рот при виде меня.

— Закольцуй время. Быстро!

Та удивленно посмотрела на меня.

— Быстро. Иначе придется объяснять, почему Рафаэл не в курсе, что ты ночевала здесь!

Эл вздохнула и, отставив банку с йогуртом, отпустила ложку. Вместо того, чтобы упасть, та зависла над полом.

— И к чему спешка? — гостья посмотрела на ложку, размышляя, не продолжить ли трапезу, но решила оставить ее как индикатор стоящего времени.

Я подошла к трюмо и, открыв потайное отделение, извлекла оттуда все свои документы. Быстро просмотрев их, отыскала заключение о беременности из двадцать первого века и фальшивое — из этого. Остальное убрала обратно.

— Сможешь превратить это, — я протянула лист А4 с напечатанным на принтере текстом, — в это? — я показала ей образец сороковых.

— Я не владею магией трансформации, — ответила она.

— Ну, как-то же ты перетащила большинство моих нарядов в Москву!

— Так я просто продублировала их в другом измерении, чтоб тебе чемоданы не тащить!

— Ну, вот и сейчас продублируй, только по образцу, — не увидела я проблемы.

Мое Солнышко удрученно вздохнула, взяла один результат в одну руку, другой — в другую, и я готова руку дать на отсечение, что видела, как лист с московскими результатами засветился, став прозрачным, а потом исчез. Вместо него Элензинья держала в обеих руках одинаковые бланки.

— А… — протянула я, когда один из них оказался у меня в руках, — Солнце моё, я, по-твоему, в Советский Союз к врачу на корабле плавала?

— Почему?

— А как еще я объясню окружающим, что текст на русском?! — усмехнулась я.

— Извиняюсь! — девушка еще раз пристально посмотрела на листок, он снова засветился, и в моей руке оказалась справка на португальском языке шрифтом стандартного документа.

— А «Ворд» изобретут только лет через пятьдесят!

Эл тихонько выругалась, припомнив всех моих родственников до седьмого колена, предприняла новую попытку, и текст стал идентичным набранному на печатной машинке Вот только фамилия там значилась: «Зимовская» — и дата выдачи — 2010 год!

Тут уж Элензинья даже комментариев моих дожидаться не стала, а с тихим: «Ой» — взялась переделывать работу. Причем, переделывала ее еще трижды: то печать не та, то имя врача явно славянского происхождения, то номер больницы не тот.

Я уже совсем отчаялась, глядя на усталую раскрасневшуюся, готовую плакать от бессилия ведьму, и обдумывала, что скажу доне Деборе, когда мое Солнце сдастся и решит уйти, как Эл протянула мне идеальный вариант заключения.

— А говорила, не можешь! — оценила я. — Спасибо! А где?..

— На месте, — перебила меня моя Единственная, — я его просто телепортировала. Это всё?

— Да, — ответила я. — Если захочешь, попозже заходи. И флэшку с собой захвати.

— Флэшку? — удивилась Элен.

— С третьим сезоном «Маргоши», — ответила я. — Должна же я сориентироваться, где окажусь через несколько месяцев.

Элензинья кивнула, схватила ложку и банку с йогуртом и исчезла. В ту же секунду в комнату ворвалась моя мама.

— Кристина?.. — растерянно посмотрела она на меня.

Я сделала вид, что только что достала листок из ящика прикроватной тумбочки.

— Вот, мама, — я протянула ей конверт, — смотри. Мои результаты анализа.

Дона Дебора несколько секунд медлила, переводя взгляд с меня на листок в моей руке, затем резко выхватила его и углубилась в изучение. Когда она вновь посмотрела на меня, в ее взгляде по-прежнему читалось неверие, но на лице медленно появлялась улыбка.

— Так это же замечательно, дочка! — воскликнула она и кинулась обнимать меня. — Но ты все равно не должна оставлять попыток соблазнить Рафаэла. Теперь ты его жена — он не имеет права тебя игнорировать! — добавила она, отстранившись.

Я посмотрела на маму вымученным взглядом. Не обо мне она думала в этот момент и даже не о моем ребенке. Она думала лишь о том, чтобы Рафаэл не захотел развестись со мной, когда малыш появится на свет. Маловероятно, конечно, но дона Дебора опиралась на свой жизненный опыт, а мой «папочка» поступил с ней именно так.

— Я поговорю с ним, и буду вести себя, как самая заботливая мать, пекущаяся о благе дочери.

— Сейчас не самое лучшее время, — тихо отозвалась я. — Рафаэл в оранжерее, а вчера ушел спать в настоящей ярости.

— Хорошо, тогда подождем до вечера, — мама вздохнула и присела на кровать. — Я побуду с тобой.

Дона Дебора улыбнулась той самой ободряющей улыбкой, которой улыбалась всегда, когда часть наших планов проваливалась, и нужно было срочно мобилизовать силы, чтобы спасти оставшуюся. Обычно это срабатывало, настраивая меня на нужную волну, и я тут же приступала к исполнению ее инструкций, но сейчас перспектива пробыть в ее обществе целый день совсем не радовала.

«Да плевать я хотела на этого Рафаэла с любой подходящей возвышенности! Не ковыряй мне мозг!» — хотелось откровенно признаться мне, но я понимала, какой скандал поднимет моя матушка, услышав подобное заявление и чудом сдержалась.

— Мама, я не очень хорошо себя чувствую, — теперь я имела полное право спекулировать своим положением и перед ней тоже. Прямо как Егорова — самой противно! — Почему бы тебе не пойти прогуляться? От того, что ты будешь сидеть со мной, как с маленькой, отношение Рафаэла ко мне не изменится.

— Ты прогоняешь меня, Кристина? — мама не поверила своим ушам.

— Нет, мама, я просто хочу побыть одна и немного прийти в себя, — ответила я, как можно сдержанней, — и если ты не хочешь, чтобы я лишний раз волновалась и рисковала потерять такого желанного ребенка, то выполнишь это мое маленькое желание.

Судя по выражению, немедленно возникшему на лице доны Деборы, она проглотила не одно ругательство, прежде чем согласиться и попросить меня проводить ее к выходу. Тут я отказывать не стала, а на обратном пути заглянула на кухню и попросила Зулмиру принести мне завтрак в «нашу с сеньором Рафаэлом» спальню, и сделала вид, что, выходя, не услышала, как она пробормотала себе под нос: «Совсем обнаглела».

А пока не слишком расторопная прислуга возилась с завтраком, я снова забежала в свою бывшую комнату и забрала свою технику. Хранить ее в спальне Рафаэла, пока мой официальный статус в его глазах не определится, будет опрометчиво, но порция положительных эмоций мне не помешает. А атмосфера «Мужского журнала» обеспечивала мне их беспроигрышно.

Дождавшись, пока Зулмира принесет еду и удалится, я позвала Элензинью. Девушка не заставила себя ждать, и, появившись рядом со мной на кровати, тут же вложила мне в руку черную глянцевую флешку. «Все двести сорок серий с полуграмотными бразильско-португальскими субтитрами. На случай, если русский со временем станет стираться из памяти», — как пояснила она. Я шутя пожурила свое Солнце за то, что без моего участия она совсем запустила изучение языка, на что та лишь виновато пожала плечами, мол: «Это я, чего поделать?» — и попыталась перевести разговор на другую тему, но я не дала ей этого сделать, чтобы потом не слушать, как она называет себя бездарностью. Разделив наушники-капельки на двоих, я запустила одну из серий, параллельно указывая своей Единственной на особенно грубые ошибки и удрученно вздыхая, когда вместо тех или иных реплик на экране появлялись то многоточия, то бесконечные дефисы.

Смотреть мы начали с заключительных серий второго сезона, где по сюжету Марго сбежала из-под венца, и я была поражена, насколько мне удалось изменить тот мир одним своим появлением. Сама того не ведая, я смягчила сердце Антона, отвлекла его внимание от рабочих дел, и фактически спасла коллектив от развала. Да, провал номера был и при мне, но в нашем мире, по крайней мере, Антон не увольнял Марго, а потом и Колю, чем спровоцировал развал всего коллектива, который пришлось «склеивать» с помощью очередных махинаций, и даже сам Гальяно пригрозил всем закрытием журнала. Сама Маргоша, хоть все так же в последний момент и остановила Калугина, отвоевав у вселенной право на женское тело, ни в какой Питер за ним не последовала, а осталась в Москве разбираться с нынешнем владельцем (или владелицей?) тела Игоря Реброва, которому за пару дней осточертело мужское существование, и погрязать во вранье.

Глядя на всю творящуюся ерунду, мне временами хотелось закрыть лицо ладонью, но во всем этом для меня был один существенный плюс: я снова могла просто наслаждаться зрелищем на экране, не так остро ощущая тоску по всем этим людям. К тому, что я пережила несколько месяцев назад, происходящее не имело никакого отношения.

Так проходили часы. Как в старые добрые деньки я глотала серию за серией, лишь ненадолго отлучаясь для обеда и прочих насущных дел. Даже Эл, утомившись, ушла, сославшись на то, что еще не ночь, и ее могут хватиться, а я все не могла оторвать взгляда от экрана. Мне не слишком приятно было видеть Зимовского, милующегося с Эльвирой, но я нашла выход, просто представляя на месте Мокрицкой себя. Если бы только моя мама в свое время была более терпимой, я бы, действительно, была на месте Эльвиры, и мы бы с Антоном опробововали кровать, диван и прочую мебель в новенькой, хорошо отремонтированной, двухэтажной квартире. И не моя предшественница жарила бы ему сырники субботним утром, а я. И, возможно, не сырники, а глазунью. Мне бы он высказывал все свои соображения, а я, больше не зная, что будет, наперед, просто поддерживала и давала советы. И пусть бы он смеялся, снова называл меня то единственной своей женщиной, то снова несносной бабой, с которой невозможно говорить, но он был бы со мной, рядом, и даже отвергнув сгоряча мои ласки, все равно через час-другой подходил за тем же самым. Но самое главное: не просто принимал мою любовь, но и любил в ответ.

Лишь к вечеру, когда совсем стемнело, а от наушников уже болели уши, я поняла, что надо брать себя в руки и начинать двигаться. Отключив технику и провода, спрятала все подальше в шкаф, в самый интимный его уголок, куда даже прислуга не сунется без моего ведома, развешивая одежду после прачечной. Затем сладко потянулась, разминая спину, приняла хорошую ванну, переоделась и в целом привела себя в порядок, и хотела спуститься в гостиную. Если мама успела поговорить с Рафаэлом, надо как-то выкручиваться, если нет — еще лучше. Но не успела я сделать шаг за порог комнаты, как в нее без стука влетела мама.

— Кристина, ты никогда не была так близка к разоблачению! — воскликнула она.

— Что случилось?! — обеспокоилась я, не сразу поняв, какое именно разоблачение она имеет в виду.

— Серена все вспомнила! — голос мамы звенел беспокойством. — То есть, пока ничего, что могло бы тебя скомпрометировать. Только то, что Гуту убил Луну. Пока Гуту сбежал из тюрьмы, но если его схватят…

Я расслабилась: настоящим разоблачением мне это не грозило. Напротив, теперь я знала, в каком сюжетном моменте нахожусь, и что надо сделать, чтобы неприятности мне больше не грозили. Довольно убедительно изображая панику, я слушала маму вполуха, а сама размышляла, позвать ли свою Единственную сразу после ухода доны Деборы, или подождать до завтра. Одно я знала точно: мы с моей девочкой найдем способ убрать Гуту с моей дороги и, как знать, может, даже сохранить ему жизнь.

А пока, уверив матушку, что последую ее совету и натравлю Гуту на Серену, отправила ее обратно в дом бабушки и тети Агнесс, под предлогом быть поближе к Сиру, как главному источнику информации.

Мама спорить не стала и вскоре ушла. Зато Рафаэл явно пришел уставший и, кажется, еще более озлобленный, чем вчера. Видно, за это время успел получить не самые приятные новости. Когда я застала его в гостиной, он как раз наливал себе рюмку коньяка.

«Ты так сопьешься, дорогой!» — не без иронии подумала я, размышляя, не запьет ли он его вискарём. Но вслух решила начать разговор с шутки:

— Ты сегодня поздно, дорогой! А мы второй день, как женаты, — я поправила волосы. — Как ты мог меня оставить?

Сеньор Соуза Диаш шутку не оценил, лишь удрученно вздохнул, одним глотком осушив рюмку.

— Я иду к себе, — сказал он, едва сдерживая раздражение. — Ты знаешь. Мне от тебя ничего не нужно.

— Ну, прости меня, Рафаэл. Неудачная шутка, — плотнее запахнув халат в знак того, что прислушалась, я все же преградила ему путь к лестнице. — Я хотела просто поговорить. Извиниться за вчерашнее.

Рафаэл, не ожидавший от меня подобного, в недоумении остановился.

— Извини меня, — повторила я. — Атмосфера праздника просто вскружила мне голову. Больше я не стану кидаться в твои объятья и требовать того, что ты не можешь или не хочешь мне дать.

Сеньор Соуза Диаш снова горько усмехнулся.

— Я и не обижался на тебя, Кристина, — сказал он, — Мне просто тебя жаль.

Я безразлично пожала плечами. Смотрела на Рафаэла и видела перед собой абсолютно чужого, холодного и озлобленного человека. Больше не было даже спонтанного желания прижаться, утешить, уснуть на его груди — от него хотелось бежать и прятаться. Тот, кого я любила больше двадцати лет, смотрел на меня с презрением и тоже хотел сбежать. Избегал даже моего взгляда. Выжидал нового срыва, чтобы вновь смешать меня с грязью, распустить руки. Я больше не хотела даже простых его прикосновений.

— Однажды ты поймешь, все, что я делала и делаю сейчас, я делала из большой и чистой любви, — когда-нибудь этот чурбан вспомнит намек в моих словах, и не сможет уличить во лжи.

Не дожидаясь, пока Рафаэл снова начнет говорить о том, что я никогда не знала настоящей любви, и сама не способна испытывать это чувство, я развернулась и поднялась наверх, и хотела вернуться в спальню, но какая-то неведомая сила потащила меня в студию Луны.

«Еще одна попытка Вселенной вернуться к исходному течению… — осознала я, когда уже стояла на пороге. — Что ж, будем умнее».

Я прошла в комнату и огляделась. Несколько ваз со свежими цветами на этажерке около входа, туалетном столике, рояле. Вешалка-стойка со всеми нарядами Луны, кресло у камина, на котором обычно Рафаэл потягивает виски в перерывах между разговорами с почившей супругой, граммофон, который он слушает. И, конечно, моя кузина, с неизменно доброжелательным лицом взирающая с портрета.

Я подошла к стойке с платьями, коснулась металла и тут же отдернула руку, с трудом преодолев желание опрокинуть ее. То же было и с вазами, на которые едва упал мой взгляд. Однако, твердо отдавая себе отчет, что это всего лишь «призрак» прежней меня пытается отвоевать свое право на существование, встала напротив портрета и, гордо вскинув голову, взглянула на Луну.

— Что смотришь, дорогая кузина? — осведомилась я. — Да, признаю, я проиграла. Я больше не люблю нашего дорогого муженька. Только сразу его не забирай, ладно? Он мне еще недолго, но будет нужен.

Я вздохнула, улыбнувшись, и опустила голову. Я просто не могла поверить, что, подобно Рафаэлу, разговариваю с куском холста, вымазанным краской, но что-то подсказывало: моя дорогая кузина слышит меня, как слышит и Рафаэла. Не только с ним, в конце концов, она была связана в этом мире.

— Вот только не надо смотреть с таким укором, моя дорогая. Давай начистоту? Я не желала тебе смерти. А знаешь, почему? У живого человека любимого увести всегда легче, чем у покойника, который вмиг становится в его глазах святым. А ты ведь не святая, мы-то с тобой знаем, да?

Я позволила себе тихо и горько, но рассмеяться.

— Ах… бедный твой отчим… Надеюсь, лопата не была для тебя слишком тяжелой? Твои действия ведь так и не признали самообороной? Пришлось бежать в нашу провинцию? Хорошо, когда от отца у тебя осталась неплохая сумма, чтобы откупиться! То-то же, моя дорогая!

Лицо Луны на портрете по-прежнему оставалось неизменным.

— Нет-нет, не бойся! Я об этом точно никому не расскажу. И Серена, думаю, тоже. Просто знай, что мы квиты.

За дверью послышались шаги, и в студию ворвался Рафаэл.

— Что ты здесь делаешь, Кристина?! — взгляд у него был такой, точно он ожидал увидеть здесь погром, или нож в моих руках.

— Мне стало немного прохладно, — ответила я. — Я проверяла, не открыто ли где окно.

— Здесь не может быть открыто окно! — мой муженек и не думал снижать тона. — В эту комнату заходить нельзя!

— Я просто предположила. Прислуга иногда допускала такие проколы, — в моем голосе, в отличие от его, не было и следа агрессии.

Сеньор Соуза Диаш грубо взял меня за руку и отвел в спальню.

— Мне кажется, ты заболеваешь, Кристина, — сказал он, убеждаясь, что я не наброшусь на него, как только он меня отпустит. — Ложись спать! Сон — лучшее лекарство, — и вышел.

«Ну, хотя бы не швырнул на кровать, как в сериале!» — подумала я, потирая запястье.

А рано утром Элензинья в забавной пижаме с мордочкой мопса и надписью на английском: «К зиме готов» — уже сидела на моей кровати, то ли констатируя, то ли спрашивая: «Гуту сбежал?» — при этом ни одна из нас не паниковала. Мы обе знали, что он придет сюда с наступлением темноты, и отыщет драгоценности, где бы я их не спрятала. А если не найдет, будет возвращаться снова и снова, пока не отыщет, или сам не попадется полиции. Но и дать ему возможность выкрасть драгоценности было нельзя: они слишком редки, и вор попадется при первой же попытке перепродать их. Сначала у меня мелькнула было мысль убить Гуту раньше времени, но я тут же вспомнила, что он — мстительная тварь — не оставит меня в покое даже после смерти, доводя до сумасшествия. Сохранить ему жизнь и обеспечив безбедное существование, желательно, с сопутствующей амнезией — значит обеспечить себе спокойствие.

Поставив время на паузу, чтобы избежать внезапных визитов, мы сидели в моей бывшей спальне, и я держала на коленях шкатулку с бриллиантами Луны.

— Может, ты сможешь подменить драгоценности? — с надеждой посмотрела я на свою Единственную. — И сделаешь так, чтобы этот ублюдок убрался куда подальше?

— Куда, например? — без энтузиазма отозвалась она.

— Уругвай, Парагвай, Эквадор, послевоенная Европа… Может, США, — пожала я плечами. — Откуда я знаю, где предпочитают скрываться беглые преступники?

Эл с трепетом протянула руку к шкатулке, погладила крышку из темного дерева, осторожно взяла, медленно открыла крышку, и резко передернулась всем телом, едва взгляд упал на украшения.

— Твою мать! — выругалась она, захлопывая шкатулку. — Кто-нибудь до Луны вообще носил их?!

— Не помню… — растерялась я. — Это семейные ценности. Возможно, их носила бабушка, и многие женщины нашей семьи до нее, но нечасто: они стоят больше, чем целое состояние.

Элензинья бросила быстрый взгляд на меня, выравнивая дыхание и снова откинула крышку, пристально глядя на открывшиеся ей сокровища, однако даже прикоснуться к ним не решалась.

— Не может быть… — почти беззвучно прошептала моя Единственная. — Не может быть… Неудивительно, что физическое тело Луны не выдержало.

Я с еще большим непониманием посмотрела на мое Солнышко. Ее слова и еще больше поведение пугали.

— О чем ты, Солнце мое?

— О чем? — как эхо отозвалась девушка, все еще глубоко дыша и стараясь не смотреть на украшения. — Ну, слушай, Кристина, сказку, которая совсем не сказка.

Она набрала в легкие побольше воздуха и начала рассказывать. Когда-то давно, никто не знает, когда именно, жил в одном из миров ювелир, увлекающийся алхимией. Однажды он влюбился в одну из своих постоянных клиенток, которая всегда делала у него самые скромные заказы: в основном, починку разных диковинок. Денег за это она почти никогда не платила, но взамен обучала мастера премудростям магии и алхимии. Достигнув в этой области определенных успехов, он создал и преподнес возлюбленной комплект украшений: кулон и бриллиантовый браслет. Однако дама сердца, не желая показаться нескромной, ответила, что не может принять дорогой подарок безвозмездно, и преподнесла ему в ответ маленькие золотые часы на цепочке, объяснив, что это и как ими пользоваться. В то время вещица казалась истинным чудом: от изобретения привычных всем карманных да и просто механических часов пару отделяли столетия. Ювелир был вне себя от счастья, возомнив, что теперь сможет управлять самим Временем.

«Ну… если ты так хочешь, за такой бесценный подарок я могу обучить тебя» — усмехнулась колдунья.

Ювелир согласился, взял себе новое имя: Хронос — и на несколько веков скрылся со своей возлюбленной в одном из миров, который она специально раскрыла перед ним. Обучала его премудростям магического искусства и хитросплетениям мироздания, используя составляющие гарнитура, как модель, напитывая их знаниями и силой. Так кулон, что носили на груди, олицетворял прошлое. Он хранил воспоминания, и мог перенести в прошлое ровно на количество прожитых секунд. Браслет, обвивающий запястье, где бьется пульс — будущее. Он позволял предвидеть опасность или последствия важных решений. Стрелки часов, никогда не замирающие, отмеряли настоящее: здесь и сейчас. По легенде, они никогда не останавливаются и не ошибаются, но если все же остановить механизм и подвести стрелки, время замрет, и начнется там, где пожелаешь.

— Так подарок влюбленного ювелира превратился в то, что он есть сейчас. В Гарнитур Хроноса, — говорила юная ведьмочка, ясно давая понять: перебивать ее не стоит, — и служил бы он дальше мелочным целям той самой колдуньи и ее верного ученика, если бы однажды алхимик-ювелир не возомнил себя могущественней и умнее той, что дала ему силу и знания, и не сбежал, прихватив с собой свой же подарок. Та разгневалась и сделала так, чтобы похищенные украшения медленно, но верно ослабляли похитителя. При долгом ношении кулон не просто копил воспоминания, словно записывая их на пленку, а без перемещений отбирал их, медленно сводя с ума. Браслет же, по-прежнему предупреждая об опасности, отнимал будущее. Чем дольше он на теле — тем меньше остается жить. При этом все выходит до смешного логично: депрессия, зависимости, болезни, даже пустяковые травмы — и через некоторое время носитель либо сам обрывает свою жизнь, либо она заканчивается по вполне объяснимым медициной причинам. И только часы, законно принадлежащие Хроносу, в отрыве от смертоносных украшений оставались безопасной безделушкой.

— Красивая история, но какое отношение к этому имеют бриллианты Луны? — все еще не понимала я.

— Боюсь, прямое, — ответила Элензинья. — Браслет предупредил Хроноса о намерениях колдуньи. Несколько столетий ювелир бегал по мирам и странам, но когда пришло его время, не стал доводить до крайности, и позволил представительницам нескольких светлых магических родов уничтожить себя в якобы ожесточенном бою. Как только сердце ювелира остановилось, колдунья вновь обрела власть над Гарнитуром, и чтобы ни свет, ни тьма больше не смогли уничтожить бесценное творение, наложила на него заклятие, и разослала копии по всему Мирозданию, где существует разумная жизнь. При этом в каждой реальности он может принимать разные виды и формы. Быть в своем первоначальном обличии или измениться до неузнаваемости. Стать шикарным, как эти сокровища, или просто игрушками из набора «Маленькая красавица». Здесь кулон стал ожерельем, а браслет разделился на диадему и серьги… Но одно неизменно: везде Гарнитур хранит часть разума колдуньи, которая хоть и ослабла за вечность, продолжает приглядывать за своим сокровищем, поэтому ни одну из составляющих нельзя украсть или даже снять с трупа безнаказанно — только подарить или обменять добровольно. Правда от этого он несет не меньше вреда носителю. Даже в тех мирах, где совсем нет сил, похожих на магию, из-за Гарнитура разгораются распри, ссоры, иногда даже кровопролитные войны…

У меня по всему телу пробежались мурашки. Теперь я, так же, как и Элензинья, с ужасом смотрела на сверкающие во всей красе бриллианты на черной атласной подушке, и сердце сжималось в груди. Как так могло выйти, что наша семья, начиная с одиннадцатого века, владела столь смертоносным оружием? А ведь в минуты особой тоски или триумфа, я доставала эту шкатулку и облачалась во всю эту мерзость!

— Но… — беспомощно смотрела я на Элензинью, прекрасно отдавая себе отчет в том, что хотела ими завладеть.

— Не бойся, — приободрила меня моя Единственная. — Гарнитур — всего лишь артефакт, а артефакты весьма прямолинейны. Украшения с Луны сорвал Гуту — ему и нести ответственность.

— То есть, ты ничего не сможешь сделать, — констатировала я.

— Попытаюсь, — Элензинья исчезла вместе со шкатулкой, и появилась с ней же через какое-то время.

— Что в ней?! — забеспокоилась я.

— Реквизит со съемок новеллы, — ответила Солнце спокойно. — Благо, сериал существует не в одном и даже не в паре измерений, и далеко не во всех, где есть сокровища Луны, они — страшный артефакт. И продублировать их намного проще и безопаснее.

— Но где тогда настоящие? — еще не хватало, чтобы ни в чем не повинные актеры носили на себе произведение темного искусства.

— В безопасности. Это главное, — заверила Элензинья.

Я, вздохнув, взяла шкатулку и убрала ее на место.

— А тебе я советую как можно позже вернуться сегодня домой, — добавила она. — Я подам сигнал, когда Гуту уйдет, чтобы ты могла прибраться до прихода домашних.

— Спасибо, Солнце, — я обняла девушку, после чего она исчезла. Время снова пошло, а я, взяв в комнате полотенце, на случай, если кто-то спросит, что я тут делала, направилась в ванную.

Весь оставшийся день я провела в обычных хлопотах, а вечером отправилась в дом бабушки и тети Агнесс и, в отличие от «канона» довольно благосклонно терпела присутствие Серены и Элио, тоже решивших навестить бабушку. А к маленькому Тере, который, как всегда, увязался за своей спасительницей, с опаской глядящему на меня и плотнее жмущемуся к дикарке, я присматривалась с особым вниманием. Даже не верилось, что этот хрупкий на вид мальчонка вырастет, и откроет тайну этого маленького городка всему миру! Видно было, что тетушка была отнюдь не рада меня видеть, но — увы и ах — я так и не дала ей повода выставить себя за дверь. Хотя я едва удержалась, чтобы не покинуть дом по своей воле под тяжелым взглядом доктора Жулиана и Сабины, которая тоже смотрела на меня, но украдкой, и только мысль о Гуту заставляла меня оставаться на месте.

— Скажите, Кристина, — не выдержал, наконец, исследователь сверхъестественного, улучив момент, когда бабушка с тетушкой по просьбе Тере повели гостей в сад, а моя мама куда-то отлучилась. — Та девушка, что показала гостям на Вашей свадьбе призраков, ведьма?

«Ну, что Вы, доктор Жулиан, шутите? Конечно, нет!» — хотелось привычно выкрутиться мне, или хотя бы сказать, что точно не знаю, но язык на секунду перестал слушаться, а после я совершенно спокойно ответила:

— Да, — и поняв, что произошло непоправимое, поспешила добавить, что это не имеет никакого значения.

— А я думаю иначе, — вступила в разговор Сабина. — Я внимательно наблюдала за Вами, когда Вы жили здесь в ожидании свадьбы, и сейчас. Вы очень изменились.

— Возможно, потому, что во мне живет и ежедневно меняется маленькая жизнь? — снисходительно улыбнулась я, с нежностью положив руку себе на живот.

— Нет-нет, — покачала головой Сабина. — Я чувствую такие вещи. Если бы я не была знакома с Вашей семьей, решила бы, что передо мной — близнецы, но никак не один и тот же человек. У Вас даже аура изменилась.

— Ну, как мне объяснили, аура — субстанция переменчивая, и зависит от настроения и самочувствия, — усмехнулась я, и тут же услышала как меня окликнули по имени.

Судя по тому, что никто на это так и не отреагировал, голос звучал в моей голове, поэтому я как ни в чем не бывало продолжила вести беседу. Доктор Жулиан удивлялся моей осведомленности, и говорил, что знакомство с моей юной знакомой стало бы для него бесценным опытом.

В какой-то момент я решила переменить позу, и на пол упал сложенный вчетверо желтоватый листок бумаги, которому просто неоткуда было взяться. Сконфуженно улыбнувшись, я подняла его и мельком развернула, смутно догадываясь, кто успел поработать почтовым голубем.

«Можешь сваливать!» — значилось внутри жирным голубым фломастером, не оставляя поводов для сомнений.

Благо, мне удалось быстро свернуть разговор и, сославшись на то, что уже до неприличия поздно, уйти. Оказавшись на территории дома, несколько минут не решалась войти, а, войдя, инстинктивно вела себя осторожно, боясь наткнуться на вора, но так никого и не встретила. За дверью моей бывшей спальни также было тихо. Пройдя в комнату, я обнаружила там беспорядок и раскрытое бюро. Шкатулка ожидаемо исчезла, но больше ничего тронуто не было. Быстро прибравшись, я вышла, намереваясь раз и навсегда забыть об этом кошмаре.

Пока полиция и детективы усиленно искали сбежавшего преступника, я вздохнула с облегчением. Этот оборванец больше не появится в моей жизни ни живым, ни, надеюсь, мертвым. Как сказала мне Элензинья, для лиц ответственных он всегда будет оставаться невидимкой, и никто ему не помешает уехать и затеряться.

«А дальше свободу воли никто не отменял… — всегда предупреждала в таких случаях Элензинья. — Впрочем, надо быть совсем идиотом, чтобы, имея на руках такое состояние, еще что-то хотеть!».

Единственное, что не давало забыть обо всей этой истории — то, что однажды открыв бюро по совершенно другому поводу, я обнаружила шкатулку на прежнем месте. Элензинья сказала, гарнитур сам вернулся на прежнее место. Многие магические артефакты имеют такое свойство. Я соблюдала максимальную осторожность, либо проводя дни в доме за повседневными делами или просмотром «Маргоши», либо гуляя по городу, но возвращалась всегда в сопровождении Ивана, или до наступления темноты. Однако однажды все пошло не так. Мама уговорила бабушку и тетю Агнесс устроить праздник в честь своего дня рождения. «Ничего грандиозного — просто семейный ужин только для своих». На закономерный вопрос тети: «А с чего вдруг такое решение? Ты ведь уже много лет не отмечала даже значимые даты!» — последовал ответ в духе, что в их возрасте каждый год может стать последним, так почему бы не собраться, может быть, в последний раз», — но я-то знала, что это всего лишь повод, чтобы Рафаэл вывел меня в свет в статусе своей супруги. Был бы это праздник в честь кого-то другого, я бы сто причин нашла там не появляться: беременным прощаются слабости — и хоть в этом Рафаэл бы меня поддержал, но это была моя мать, и правила приличия пока еще не отменили. Пришлось ехать и оставаться до победного. Я даже хотела отправить Рафаэла, явно заскучавшего, домой, а самой напроситься ночевать, но мама напомнила, что я теперь — замужняя женщина и должна проводить ночи рядом со своим супругом. И то, что сам супруг всячески поддерживал мою инициативу остаться на ночь, только раззадорило матушку. Да еще и тетушка мягко намекнула, что я не слишком желанная гостья в доме. Мой ребенок все еще не ощутимо на физическом уровне пинался, проецируя в разум тревогу, но я так и не смогла никому ничего доказать.

— Не проводишь меня в дом, Рафаэл? — поинтересовалась я, когда он остановил машину во дворе.

— Опять ты начинаешь, Кристина? — устало выдохнул он. — Я сопровождал тебя на празднике доны Деборы, но это ничего не меняет в наших отношениях.

— Но мне плохо, Рафаэл, у меня кружится голова, — искала я более или менее правдоподобные аргументы. — Я боюсь оступиться.

Но сеньор Соуза Диаш и слушать меня не стал. Он просто сел в машину с целью поставить ее в гараж. Я честно подождала мужа, но вместо того, чтобы пройти в дом, он свернул в оранжерею. Бежать за ним и хватать за руки было бессмысленно: не удивилась бы, если бы он оттолкнул меня прямо на газон, поэтому некоторое время посмотрев ему вслед, я положила ладонь на живот, успокаивая малыша внутри меня, и убедив нас обоих, что никакая опасность нам не грозит, зашла в дом. Но только успела подняться по лестнице, как из-за угла между этажами выскочил Гуту. В ужасе я отшатнулась так резко, что впечаталась спиной в стену. Мне показалось, передо мной призрак.

— Ты?.. — только и смогла вымолвить я.

— Хитро, Кристина, очень хитро… — прохрипел он. — Подменила камушки на стекляшки, и думала, я ничего не узнаю!

— Какие стекляшки, Гуту? — всерьез не поняла я, хотя нехорошая догадка уже крутилась в моей голове. — Ты уже получил драгоценности. Уходи отсюда. Тебя ищут по всему городу!

Я сделала несколько шагов в сторону, уцепившись за перила, хотела уже убежать, но неведомая сила заставляла оставаться на месте.

— Ты плохо расслышала, Кристина?! — зло усмехнулся он. — То, на что я собирался безбедно прожить остаток жизни, оказалось жалкими побрякушками для любительниц пустить пыль в глаза!

— Значит, так оно и есть! — мне стало по-настоящему жутко.

Я попыталась мысленно позвать Элензинью, чтобы она изменила реальность или остановила время, но случилось то, чего не происходило никогда: я почти физически ощутила, как наткнулась на невидимую стену. И так же ясно я видела, как девушка барабанит в эту стену с противоположной стороны не в силах пробиться. И мне бы отойти в сторону, пропустив Гуту, но мешал страх. Мы с моим Солнышком так запутались в хитросплетениях всех этих изменений, вероятностей и реальностей, что я уже не знала, чем отзовется любое мое слово и действие.

Вор усмехнулся.

— Я тоже так думал, но мой друг предложил проверить, — Гуту нервно дернул головой, — и надо же! Не ошибся!

— Гуту… — я попыталась успокоиться и представить, что мы ведем с этим оборванцем светскую беседу. — Я не хотела говорить тебе, чтобы не пугать, но… Я узнала кое-что мистическое об истории этих драгоценностей. Они прокляты. Что бы ты не делал, ты не сможешь продать их. К тому же, Серена вспомнила тебя. Вспомнила, что это ты убил Луну. Если тебя не поймали со стекляшками, то с настоящими камнями этот фокус не удастся.

Я знала, что у этого гада спрятан пистолет, а потому, повинуясь мимолетному порыву, прильнула к нему, обнимая. Гуту, конечно, утверждает, что знать меня не желает, но за много лет я успела его узнать. Немного ласки, немного пылких слов — и в нем снова просыпался щеголеватый юнец, пригласивший однажды меня на танец на празднике роз. Как горели тогда его глаза, когда он вел в танце меня, первую красавицу города! Какие комплименты говорил. В экранизации, помню, рассказывала мне Элензинья, так и не показали нашего первого с ним поцелуя, сосредоточившись на истории Рафаэла и Луны, а между тем он был, и задолго до того, как Гуту сорвал эти чертовы украшения с моей кузины.

Он встретил меня возле церкви после свадьбы нашей священной парочки. Все были так счастливы за молодоженов, что не замечали, что я была печальнее вдовы, только что похоронившей свою любовь. Маска холодного равнодушия, расцвеченная вечной доброжелательной улыбкой дала одну из первых трещин именно тогда. И вот, когда Гуту подал мне руку, чтобы прогуляться, пока все провожают молодых, я сама тогда приподнялась на цыпочки и поцеловала своего кавалера, словно инстинктивно старалась переложить на него всю свою горечь и боль. Поцелуй получился легким и коротким, почти невинным. Я не почувствовала страсти, дурмана, не захотела продолжения, хотя сердце и стало биться чаще. А вот Гуту мой поступок, наоборот, раззадорил, он обнял меня крепче, пытаясь перехватить инициативу, сминая мои губы, и я едва вырвалась прежде, чем он затащит меня в какой-нибудь безлюдный тупик.

Сейчас же я предлагала ему получить все то, что он не получил тогда. Гладила его по спине, усмиряя ярость, усыпляя бдительность. Горячим шепотом произносила всякие глупости, предлагала украшения, что были на мне, деньги, лежащие в сумочке. Я целовала его так, словно через минуту готова отдаться ему прямо тут, на полу между этажами, а сама все ближе подбиралась к рукоятке пистолета. Стоит мне только выхватить его, и Гуту либо сбежит, либо я выстрелю.

«Надеюсь, к тому времени стеклянная стена между мной и моей Единственной рухнет, и она придумает, как сделать так, чтобы я осталась на свободе!».

Эти мысли все больше пьянили меня, и я совершила ошибку. Гуту заметил хитрый маневр, перехватил мою руку и даже не попытался отобрать — просто с силой оттолкнул. Азарт борьбы за жизнь и высокие каблуки сделали свое дело. Не успев ни сгруппироваться, ни схватиться за перила, я кубарем полетела вниз, невольно закричав. Где-то на границе реальности и фантазии звякнуло, брызнув осколками, стекло. Я ощутила, что в конце что-то смягчило падение, но когда только подумала о том, чтобы повернуться и встать, поняла, что не могу.

На мой крик сбежались все. Они суетились, спрашивали, что случилось. Зулмира, охая, плакала. Рафаэл давал распоряжения по поводу плана дальнейших действий, Эурико принялся вызывать Эдуарду, скорую, полицию. Все причитали, спрашивали: «Как же так?» — Рафаэл извинялся, говорил, если бы знал, что все так получится, не оставил бы меня одну. Ничего не подозревающий вернувшийся домой Фелиппе, тут же кинулся ко мне, взял за руку. Голова кружилась, тошнило, в глазах мутилось.

— Я не чувствую тела, — проговорила я, чувствуя только, как горячие слезы стекают по щекам, попадая в рот, — Фелиппе, спасите меня… я не хочу вот так умирать.

Племянник гладил мою руку, успокаивая. В какой-то момент мне показалось, что я вижу Элензинью. Девушка была без своих вечных опор, твердо стояла на ногах, но была полупрозрачной, светящейся, будто привидение. Она медленно, ни слова не говоря, опустилась на колени и приложила обе ладони к моему животу, и я ощутила нарастающее тепло, и услышала ее голос в моей голове: «Ты сильная, помни, ты сильная, держись, не отпускай…» — хотя я не была уверена, что это не сон или бред.

Приехавший Эдуарду подтвердил, что ничего хорошего мне ждать не стоит. Двое санитаров из бригады Скорой, как дрова загрузили меня на носилки под предупреждения Эдуарду, что одно неловкое движение — и я останусь неподвижной до конца жизни. А потом — темнота.

Яркий до рези в глазах белый свет заставил меня очнуться. Тело по-прежнему было невесомым, точно ватным, но самое удивительное — я стояла, и даже ощущала под ногами что-то твердое. Постепенно глаза привыкли к свету, и я смогла видеть хотя бы на пару метров вперед. Источником света оказалось большое окно прямо напротив меня. На подоконнике полубоком сидела стройная женщина в длинном черном платье. Волосы, собранные в пучок на затылке, могли быть, как светлыми, так и темными: точно нельзя было определить из-за бликов, а стоило мне попытаться напрячь зрение, как все начинало расплываться. Одной рукой незнакомка раскладывала перед собой карты.

«Неужели смерть?!» — внутри все еще больше похолодело.

Незнакомка, видимо, почувствовала постороннее присутствие и произнесла, не глядя на меня и не отрываясь от дела.

— Пришла? — голос звучал глухо и совершенно не запомнился. — Я знаю, ты не веришь в расклады. Я в них тоже плохо разбираюсь. Просто карты помогают мне думать. И я что-нибудь придумаю, обещаю. А пока… мне будет тебя не хватать.

Мне стало совсем не по себе, но только я хотела спросить, кто это, где я, и почему меня будет кому-то не хватать, как в глаза вновь ударил свет, заставляя заслонить лицо рукой. Когда все пришло в норму, незнакомка все так же сидела на подоконнике, но в более расслабленной позе. В другой одежде и с иной прической она выглядела моложе. Карты же заменил глянцевый журнал, который она медленно и с явным удовольствием листала. На этот раз, увидев меня, особа явно оживилась. Падающий луч по-прежнему не давал разглядеть ее лица, но я знала, она улыбнулась.

— Русская невеста бразильского футболиста. Эксклюзивная фотосессия специально для нашего издания! — в голосе ее звучала неподдельная гордость. Незнакомка легко соскользнула с подоконника вместе с журналом и немного развязной походкой направилась ко мне. — Ты только взгляни. Ну, чем не конфетка? Особенно меня радует подпись в углу!

Не успела я опомниться, как журнал оказался у меня в руках. Я физически ощущала его вес, глянец страниц, даже легкий аромат свежей типографской краски. Кажется, даже разглядела перламутрово-серый фон снимка, но разглядеть лицо модели, или ту самую подпись, на которую мне настойчиво намекали обратить внимание, мне не дал солнечный зайчик. Тем временем незнакомка прошла мимо меня.

«Это что еще за игры?!» — страх перед неизвестностью незаметно для меня самой отступил, я бросилась вслед за незнакомкой, чувствуя острую необходимость догнать ее и обо всем расспросить. Один раз мне даже показалось, что я вот-вот схвачу ее за руку, но мои пальцы зачерпнули лишь пустоту.

В каком-то отчаянии я резко опустилась на оказавшийся неподалеку диван. Логики в происходящем не было никакой. Тяжело было даже думать — я просто знала, что надо делать, словно меня запрограммировали.

— А-а-а-а! — раздался сзади счастливый возглас, и я почувствовала, как кто-то крепко обнял меня. — Представляешь, мелкий сделал мне предложение! Представляешь, тот самый мелкий, с которым я с детства возилась! Да он же у меня со своего первого класса домашку слизывал! Я же на два года старше, раньше него все прошла!

От такого потока восторженных восклицаний и невозможности разобраться в сути происходящего у меня закружилась голова. Я только успела заметить тонкие пальцы, и тонкое кольцо из белого металла на одном из них.

— — Сегодня свататься придет при полном параде, — по тому, что голос незнакомки стал почти неуловимо, но звонче, я догадалась, что его обладательница скинула еще несколько лет. — Ты уж виду не подавай, что я проболталась. Это ж мелкий!

Я набралась смелости и резко обернулась, чтобы взглянуть на это восторженное существо, но ощутила лишь легкое прикосновение теплых губ к моей щеке, а перед моими глазами оказались лишь клубы белоснежного тумана.

Я тихо выругалась, но уже начала воспринимать подобные фокусы как должное. Просто поднялась с дивана и огляделась, пытаясь угадать, куда дальше повлечет меня хозяйка этого пространства. Я успела сделать от силы десяток шагов, как почувствовала, что чей-то взгляд прожигает мне спину. Обернувшись, увидела молоденькую девушку, не старше Фелиппе, но не запомнила ее лица — только светлую блузку, открывающую плечи и массивный фотоаппарат на шее.

— Только взгляни на этого красавца! — она нежно провела ладонью по устройству. — Не зря я с шести лет — в художке, с десяти — в фотокружке. Второе место на городском конкурсе — это не себя сто пятьдесят раз в зеркале фоткать.

— Прекрасно! — попыталась я вступить в диалог. — Я очень рада за тебя…

— Нет, я могла бы дотянуть и до первого, если бы захотела, но одну в США меня никто бы не отпустил, верно? И оплачивают там только сами курсы, — продолжила щебетать она. — А мой «старичок» уже давно на ладан дышит, особенно после того случая. Я уж подработку хотела брать, чтоб купить ему замену. А тут такое сокровище за счет организации!

— Повезло, — выдавила я из себя улыбку.

«Еще бы понять, о чем ты…» — добавила я мысленно.

— Да ты как будто не рада, — девушка шутливо надула губы, поднося камеру к лицу. — А ну-ка, улыбочку!

Щелкнул затвор, меня вновь на мгновение ослепила вспышка — и вот передо мной сущий подросток лет шестнадцати. Длинные светлые волосы с эффектом гофре, собранные в два пышных хвоста кислотного цвета резинками, расцвечены зелеными прядями. Вместо фотоаппарата в руках гитара. Девчонка с упоением наигрывала какую-то мелодию и даже беззвучно подпевала. Заметив меня, она вздрогнула, отставила инструмент в угол и сообщила:

— Я ничего не играла. А ты ничего не слышала, — она смущенно хихикнула и на секунду задумалась. — Как думаешь, меня сегодня сильно пилить будут, или обойдется?.. С другой стороны, мне же сказали: «Чтобы в следующий раз я тебя с фиолетовыми волосами не видела!» — теперь они розовые… ну, и зеленые немного.

Девушка состроила самое невинное личико из всех возможных, но взгляд ее не изменился, оставшись таким же хитрющим, проникающим в самую глубину души и отнимающим всякое желание сердиться.

И тут я вздрогнула. Это был взгляд из моих снов. Тот самый, что иногда сопровождает мои спорные решения. Взгляд моего ребенка. Его обладательница едва заметно улыбнулась, соскочила с дивана и понеслась прочь, точно ее кто-то позвал. Мне вновь стало не по себе: я вдруг вспомнила, что все это творится за гранью реального мира, и может быть отнюдь не сном.

«А если?..» — меня вновь охватила тревога. В лучшем случае, на самом деле я лежала тогда в больничной палате после падения, а это значит, мой ребенок…

Я выбежала вслед за девушкой, желая остановить, обнять, уберечь, но она уже скрылась в очертании дверного проема. Я сделала еще шаг и остановилась: что-то подсказывало, дальше идти было нельзя.

Сердце бешено билось в груди, я чувствовала себя растерянной и опустошенной.

«Девочка… доченька моя!» — в реальном мире это было совсем еще крошечное существо, которое не способно выжить вне моего организма, но уже не просто сгусток клеток, а маленький человек, к потере которого уже не отнесешься, как к неудачной беременности. С каждым днем я все больше любила ее.

Казалось, еще один вздох — и это место раскрошится или померкнет, выкидывая меня в жизнь, но вместо этого откуда-то сбоку раздались явный хлопок, с каким закрывается входная дверь, и голос, четкий, но детский.

— Ма-а-ам! Я дома! Отец машину паркует! Там такой дождина, а я зонт забыла! — по тону было слышно, что его обладательница корит себя за недальновидность. — Я в душ! Сделай мне, пожалуйста, чай с лимоном и имбирем! Только с мёдом — не с сахаром!

Ведомая этим голосом, в тумане почти по колено, я все же прошла сквозь проем, но наткнулась лишь на дверь, из-за которой раздавался шум воды, и только в этот момент обнаружила у себя в руках большое полотенце. Спустя секунду дверь открылась с такой силой, что я едва успела отскочить, и мимо пронеслась малышка лет пяти, громко шлепая мокрыми стопами по полу, заливисто смеясь.

— Осторожно, малышка! Ты же упадешь! — на этот раз я снова бежала, с полотенцем, чтобы укутать, обнять это маленькое чудо, но, естественно, догнать была не в силах. Продолжая смеяться, она все больше отдалялась, через каждые несколько шагов становясь все младше. В какой-то момент раздался глухой удар. Затем последовал детский плач.

«Упала все-таки, — подумала я со смесью сожаления и сарказма. — Зато теперь не убежит…».

Полотенце тут же испарилось из рук. Я спокойно вошла в следующее помещение. Посреди просторной комнаты стояла сливающаяся с окружением белоснежная колыбель. Младенец в ней уже не кричал, а лишь недовольно похныкивал. Склонившись, я бережно взяла малютку на руки, и в тот же миг все вокруг закружилось и померкло. Я ощутила тошноту и сильный звон в ушах.

Через несколько секунд все прекратилось. Я вдруг осознала себя лежащей на кровати, чувствовала подушку под головой, постельное белье…

— Мой ребенок… дочка… — простонала я, еще не до конца осознавая реальность, лишь поймав себя на мысли, что не чувствую ее. И это ввергало в панику.

В тот же момент боковым зрением я заметила суетливое шевеление в палате. Еще некоторое время спустя зашел врач. Задавал дежурные, кажущиеся неимоверно глупыми вопросы, проводил тесты, не давая и слова вставить. Констатировал, что весьма доволен результатами: могло быть гораздо хуже — и вышел прежде, чем я успела задать самый главный вопрос, оповестил лишь, что сейчас позовет кого-нибудь из моих родственников. Не прошло и минуты, как в палату не просто вошла — вбежала моя мама, и сразу бросилась к моей кровати. Начала говорить что-то о том, что все мое семейство сейчас в коридоре и очень за меня переживает. Когда же я заговорила о малыше, мама как-то нервно ответила, что ничего не знает: Эдуарду только что ушел разговаривать с оперировавшим меня врачом. Убеждала, что даже если произошло непоправимое, я не должна сильно расстраиваться, ведь из ребенка от этого мерзавца Гуту все равно ничего хорошего бы не вышло. Что я должна притвориться несчастной и укрепить в Рафаэле чувство вины. Идеальным вариантом, по ее мнению, было устроить истерику: плакать, кричать. И тогда, может быть, у меня скоро будет другой ребенок, уже от Рафаэла.

«Ах, если бы ты только знала!».

— Но я правда стану самой несчастной, если этого малыша больше нет, мама, — не сдержалась я. — И как ты так можешь? Это же твой внук…

К горлу подкатил неприятный комок при одной мысли, что это окажется правдой. Масла в огонь добавляло и то, что совсем недавно я видела свою малышку, как живую, ощущала ее любовь и доверие, балансирующее на грани дозволенного. Еще помнила тепло ее рук. Ловила себя на мысли, что горжусь ей, и готова помочь ей шаг за шагом пройти тот путь от малютки на моих руках до зрелой женщины, раскладывающей карты. Готова быть рядом.

«Неужели она приходила попрощаться? И тех счастливых моментов уже никогда не случится? — думала я. — А что я скажу Антону, когда вернусь?..».

«Ой, Кристина! Не разводи сопли! Другого сделаем!» — почему-то именно этот ответ голосом моего истинного мужа прозвучал у меня в голове. Да-да, именно так цинично Зимовский бы и ответил, хотя на самом деле, я догадывалась, он лично захочет застрелить Рафаэла за то, что тот позволил убить ни в чем не повинного ребенка из-за бараньего упрямства.

— Я лишь сказала, что не нужно терять надежды в любом случае, — попыталась оправдаться мама.

От ссоры нас спас негромкий стук в дверь, после которого в палату вошел Рафаэл.

Вид у него был немного растерянный, как у подростка, не решающегося признаться в любви. Он явно не знал, как начать разговор, и это пугало еще больше. За его спиной я разглядела и всю остальную мою семью с не менее скорбными лицами.

— Есть новости о ребенке? — первой заговорила мама. — Бедняжка Кристина так переживает…

Рафаэл сглотнул, переглянувшись с рядом стоящим Фелиппе. Тот кивнул.

— Рафаэл, мой ребенок в порядке? — подала я голос, хотя, казалось, уже знала ответ. Я больше не чувствовала присутствие моей малышки в своей голове.

— Врач назвал это настоящим чудом, — медленно заговорил он, — но да. Ребенок не пострадал.

— Тогда почему такие похоронные лица? — удивилась мама. — Что-то с самой Кристиной?

— Нет-нет, — подал голос племянник, — просто, когда тебя переводили из операционной в палату, персонал заметил рядом с тобой двух посторонних. А потом отцу показалось, что обе они испарились.

— И мы тут же вспомнили о ведьме на твоей свадьбе, — добавила бабушка.

Дона Дебора посмотрела на них, как на умалишенных. Мне же было слишком плохо, чтобы лгать и изворачиваться, поэтому я улыбнулась:

— Значит, это был не сон. Это она спасла моего малыша.

Мама перевела взгляд с посетителей на меня и обратно, потом заявила, что я еще не в себе после наркоза, и попросила всех уйти и дать мне отдохнуть. После этого я попросила ее сделать то же самое.

Поздней ночью, когда все стихло, а дежурившая в палате медсестра заснула над книжкой, появилась Элензинья собственной осязаемой персоной и встала, держась за изножье кровати.

— Потерпи, — прошептала она, — завтра станет легче. Сможешь шевелиться.

— Солнышко… они говорят, что малыш жив, но я по-прежнему его больше не чувствую. Они лгут? — задала я вопрос, мучивший меня несколько часов.

— Нет. Просто необходимо было направить все силы на ваше спасение. Я не стала тогда тратить энергию на воссоздание своей физической оболочки, но этого оказалось мало. Пришлось на время оборвать ментальную связь.

В этот же момент я почувствовала, как ледяная ладонь легла мне на лоб, и послушно закрыла глаза. Глубоко дыша, медленно досчитала до десяти, и тут же ощутила привычную приветственную щекотку в области затылка.

«Здравствуй, малышка!» — улыбнулась я.

Ночь выдалась тяжелой — мама не зря осталась со мной. Было кому бегать за медсестрой и тазиком. Меня «чистило» похлеще, чем после той глобальной попойки в «Дедлайне». Дона Дебора даже думала, что меня отравили, но медсестра сказала: такая реакция организма вполне естественна после наркоза, и велела давать мне пить каждые десять минут по чайной ложке. Выражения лица матушки при этом я никогда не забуду.

К утру стало значительно легче. Мне даже удалось недолго спокойно поспать. Слабость ушла, сознание прояснилось. Я, как и обещала Элензинья, вновь смогла шевелиться. Сперва подумала, что это очередное «чудо», но после осмотра врач объяснил, что обездвиженность была вызвана посттравматическим шоком, и паралич мне больше не грозит. Однако вместе с красками жизни ко мне вернулось и осознание ситуации. Гуту вернулся в город, выкрал настоящие бриллианты моей кузины; я скатилась с лестницы, чуть не осталась инвалидом, а, главное, чуть не потеряла ребенка, и все из-за промаха одной юной ведьмы, не сумевшей отличить стекляшки от настоящих камней!

«Реальность будет пытаться отторгнуть все чужеродное!» — ударило в голову.

Я медленно положила ладонь на живот и прикрыла глаза, чтобы вновь ощутить связь со своей малышкой. Бог с ним, с Гуту: оставалось надеяться, что у него хватит мозгов сбежать. От мысли, что Элензинья может не спасти ее, если мой организм из-за полученных травм решит отторгнуть плод снова, меня затрясло. Сквозь темноту перед глазами я увидела, как крошечная детская ладошка сжимается в фигу.

Я успокоилась, но ненадолго. Ближе к полудню меня навестил Рафаэл и сообщил, что случилось странное: преступник сам явился в полицейский участок, и на следующий день готов дать показания. В открытое окно вновь повеяло «каноном». Мама изобразила оживление и изъявила желание присутствовать на допросе. Я же не на шутку испугалась. Пусть мы и выиграли примерно сутки в сравнении с сериалом, это ничего существенно не изменило. Столкнувшийся со сверхъестественным, напуганный, жаждущий облегчения, мой бывший ухажер сдаст меня, и даже ребенок в моем животе не смягчит сердца моей семьи.

Под предлогом того, что мне все еще нездоровится, мама как можно скорее выпроводила посетителя, а сама опустилась на стул около моей кровати, и, как только мой муженек скрылся из виду, тихо, но отчетливо произнесла:

— Мы должны убить Гуту.

— Убить Гуту, мама? — я посмотрела на нее со смесью тревоги и удивления. — Но как?

— Я попрошу ту же женщину, что и в прошлый раз: она кто-то вроде колдуньи, — ответила мама, — приготовить бесцветный и безвкусный отвар из одной лечебной травы. Это такое красивое растение. Отвар, если его принять в большой дозе, вызовет сердечный приступ.

Я слушала ее, а у самой поджилки тряслись от того, насколько обыденным тоном, точно неразумному ребенку, мать растолковывает мне свой коварный план. Он казался заманчивым и очень удобным, но, благодаря экранизации и собственному любопытству, я прекрасно понимала, что смерть похитителя драгоценностей принесет еще больше проблем. Мне нужно было больше времени, чтобы все обдумать.

— Иван уже все разузнал, — продолжала тем временем моя матушка. — Рано утром Гуту каждый день приносят завтрак. Завтра я сделаю это еще раньше. Передам бутерброды и лимонад, а в лимонад добавлю яд.

— Еще неизвестно, выпьет ли он достаточную дозу, — всеми силами я пыталась убедить дону Дебору в рискованности и заведомой провальности затеи.

— Я добавлю в еду побольше соли и перца, — мама по-прежнему была полна решимости. — Это вызовет жажду, и он выпьет все.

— Я все еще очень боюсь, — посмотрела я на мать взглядом, в котором читалась мольба о пощаде. — Я пошла на обман, но я никому не желала смерти. Я не думала, что с Луной так выйдет, и не хочу, чтобы Гуту, хоть он и мерзавец, был на моей совести.

— То есть, ты хочешь в тюрьму? — скрестив руки на груди, дона Дебора поджала губы.

Мне вдруг резко захотелось смеяться. Круг, кажется, стал замыкаться. Матушка уговорила Милану вернуть нас в Розейрал, чтобы я избежала суда, а теперь мне снова грозил арест, или еще один камень на шее совести. То ли это моя разыгравшаяся фантазия, то ли отсроченные последствия взаимодействия с «Гарнитуром Хроноса», но я явственно ощущала на себе тяжелый сводящий с ума взгляд моего бывшего ухажера уже сейчас.

«Но ведь должен быть выход! Я должна попытаться все исправить! — билось вместе с пульсом у меня в висках. — Завтра… у меня еще есть время. Вернее, у нас».

Я глубоко вздохнула, выравнивая дыхание и снова перевела взгляд на мать.

— Нет, мама, — тихо произнесла я и, не дожидаясь, пока она скажет что-то еще, перевела тему. — От этого разговора в горле пересохло. Попроси медсестру принести воды.

Мама вздохнула, словно ее попросили притащить мешок с кирпичами, но встала и вышла из палаты. Тут же рядом со стулом возникла, медленно проявившись, Элензинья.

— Ну, ты как? — спросила она таким тоном, словно долго ждала возможности задать этот вопрос.

— Мы не должны позволить Гуту умереть, — сказала я вместо ответа, — но и с дороги его убрать надо.

— Угу, — скептически откликнулась мое Солнышко, опускаясь на стул. — Варианты?

Вариантов было великое множество: от стирания памяти или внушения, что я не имею к похищению драгоценностей вообще никакого отношения, до перемещения во времени и предотвращения случившегося на лестнице, — но, как показала практика, ничего из этого не давало стопроцентной гарантии успеха.

— А почему бы не проделать с ним то же, что ты проделала со мной? — вдруг озарило меня. — Просто отправить его в другой мир!

Моя Единственная деликатно откашлялась, явно пораженная уровнем моих запросов. На мгновение она скривилась в гримасе, предвещающей посыл в дальнюю дорогу, но сдержалась, лишь аккуратно поинтересовавшись:

— Куда, например?

— Ну, не знаю… — я задумалась. Хотелось отправить этого оборванца куда подальше, на одинокую планету в самой забытой части необъятного космоса на вечное поселение, но я прекрасно осознавала: если ему будет там плохо, он меня и оттуда достанет. — Наверняка где-то существует мир, где осуществились все его планы. Настолько неправдоподобно прекрасный, что если кто-то напишет об этом историю, читатели спросят, каких грибов объелся автор.

— Кристина, я тебе больше скажу, — усмехнулась Элензинья. — Где-то точно существует мир, где единственная разумная раса во Вселенной — говорящие кактусы.

— Какие еще кактусы?! — не поняла я.

— Обыкновенные, — пожала плечами моя Единственная. — Как люди, только кактусы. Они там не признают никакой одежды, кроме сомбреро, и поклоняются Святым Маракасам.

— Нет, туда Гуту отправлять точно не надо, — медленно проговорила я. — При всем моем воображении: он мало напоминает кактус.

Элензинья, чей взгляд загорелся было при мысли о шалости, а, может, и оттого, что ей удалось меня хоть ненадолго развеселить, стала серьезней.

— Я это к тому, что миров существует больше, чем способно охватить человеческое воображение. И чтобы переместить и, более того — укоренить — человека в одном из них, одной картинки в голове мало. Нужно знать как можно больше: место и время действия, кем он был в прошлом, что за люди его окружают, в какой момент реальности разошлись…- она поморщилась, словно от боли. — Вероятностей слишком много. Нужно «окно», иначе высок риск так и остаться цепочкой пылинок, парящих в безвременье.

— «Окно»? — не поняла я.

Элензинья кивнула.

— В твоем случае им была экранизация. И «Маргоша», — пояснила она. — Одним словом, нечто, дающее четкую картинку. Или хотя бы… история, что ли…

«История…» — Я невольно погрузилась в раздумья, отчего голова вновь разболелась. Мне было плевать на Гуту, и что с ним будет дальше — понимала лишь, что новая жизнь должна сулить ему настоящее счастье и чистую совесть, унять его ярость, но в то же время быть ему понятной.

«А что хочет Гуту? — мысленно задала я себе вопрос. — Денег и моего расположения…».

Воображаемый механизм в моем мозге начал медленно крутиться в нужном направлении, но все же я уточнила:

— Надеюсь, что бы мы с тобой сейчас не придумали, лично меня это никак не коснется?

— Ну, как сказать?.. — пространно отозвалась моя Единственная, но по ее хитрющей улыбке я поняла: все будет в порядке. — История может тебя захватить, и твой разум потребует возвращаться к ней снова и снова, а воображение станет подкидывать тебе все новые и новые подробности, вроде цвета стен в доме, или имен всех знакомых, время от времени заглядывающих на чашечку кофе, но никаких физических перемещений или раздвоения личности тебе точно не грозит.

— Ты уверена?

— Крюстюш, ты говоришь с человеком, у которого три альтернативные версии под контролем. Если бы их состояние как-то отражалось на мне, я бы каждое утро просыпалась в синяках, ожогах и с переломанными частями тела. А еще страдала от вечного недосыпа!

Последний аргумент звучал особенно убедительно, и я, наконец, заговорила:

— Значит так. Похищение драгоценностей, тогда, в 1928, прошло удачно. Все были так ошарашены, что не успели среагировать. Луна осталась жива, но у нее случился нервный срыв, и семья сосредоточилась на восстановлении ее здоровья, позабыв об украшениях. Моя альтер-эго осталась с родными, чтобы отвести от себя подозрения, а моему воздыхателю через подельников удалось переправить трофей за границу и продать за очень большую сумму, которая позволила ему уехать в какой-нибудь городок, которого здесь, может, и вовсе не существует, из тех, коим ты часто приписываешь названия, образованные из «туалетных» слов. Там он удачно вложился в добычу полезных ископаемых, недвижимость, и через пару лет успел сколотить неплохой капитал и добиться расположения нужных людей. В какой-то момент его замучила совесть, он вспомнил обо мне и прислал письмо с инструкцией, как его найти, и деньгами на дорогу. К тому времени у Луны с Рафаэлом, наверняка, родилась бы еще парочка шумных детишек, потому что только это отбило бы у меня не только последнюю надежду, но и желание отбить возлюбленного у кузины, согласившись на предложение Гуту. Сославшись на то, что получила выгодное предложение по работе, я спешно собрала чемодан и отправилась навстречу неизвестному. Через пару дней после моего приезда мы отметили мое прибытие официальным предложением руки и сердца на скромном приеме, и через пару месяцев сыграли свадьбу, на которую пригласили полгорода.

Элензинья усмехнулась, очевидно, уже в ярких красках представив описываемый мною вариант развития событий.

— Надеюсь, обошлось без скандалов? — хитро уточнила она.

— Без, — согласилась я.

— Так, с прошлым разобрались, — мое Солнышко негромко хлопнула в ладоши, очевидно, мысленно делая пометку в памяти. — Что с настоящим?

— Настоящее…

После этого вопроса я на своем опыте ощутила, что имела в виду Элензинья, говоря, что вероятностей слишком много. За какие-то доли секунды в моей голове пронеслись сотни самых разных картинок, как будто перед глазами в бешеном темпе перемотали сразу несколько фильмов. В каких-то из них Гуту представал примерным семьянином, что каждый вечер по возвращении домой целует жену в щеку и треплет по волосам по очереди подбегающих к нему троих мальчишек, чьи лица и имена остались для меня размытыми — я лишь осознавала, что чуть ли не все они — погодки. В других мужчина даже не смотрел на меня, а в голове вертелась четкая мысль, что я давно ему наскучила, и сожаление о том, что когда-то приняла неправильное решение. Где-то Гуту представал патологическим ревнивцем, не поднимающим на меня руку только потому, что такого я не позволила бы ему даже в мимолетных фантазиях, а где-то — игроком и алкоголиком, которому вообще наплевать, где я и с кем, лишь бы в глазах общественности все выглядело в рамках приличия. В одних вероятностях его боялись, догадываясь о его криминальном прошлом — в других уважали и любили, как сейчас в Розейрале Рафаэла. Где-то на краю сознания возникла даже реальность, в которой мы на пару открыли и вот уже двадцать лет содержали веселый дом с не менее веселыми девушками, всегда готовыми принять содержательных кавалеров. И ни одна из явившихся моему мысленному взору картин категорически не устраивала, даже с учетом, что мне ни в одной из них не придется жить.

— Кристюш? — голос Элензиньи вывел меня из размышлений.

Я несколько раз медленно моргнула, прогоняя наваждение и повернула голову в сторону девушки. Она сидела на стуле боком и выжидающе смотрела на меня. Я снова вздохнула, доверяясь интуиции.

— С моей помощью Гуту удалось не только подняться еще выше, но и удержаться там, — начала рассказывать я так, словно это была очередная история из моей жизни. — За минувшие годы он стал едва ли не богаче Рафаэла…

— Стоп, стоп! — усмехнулась моя Единственная. — А ничего, что Раф уже родился для золотой колыбели, и его задачей было не «запретить», по-русски говоря, состояние отца и деда?

— Ты хотела сказать: «не потерять» — по-португальски? — даже в таком состоянии я не отказала себе в удовольствии исправить ошибку подруги.

— Ну, можно и про… «потерять», — оживленно усмехнулась, коротко взвизгнув, Элензинья. — Но «запретить» звучит точнее.

Несколько секунд понадобилось мне, чтобы понять и оценить «изящество» шутки в контексте ведущегося на португальском диалога, а когда это случилось, заставить мое Солнышко вымыть рот с мылом. Впрочем, для ее достаточно извращенного русского мышления обычное для моего родного языка «proibir» звучало куда острее «perder».

— Ну, мы же описываем идеальный мир для этого оборванца, — я дала понять, что мне не до шуток, — а для него счастье — это деньги и обладание мною. Думаю, несколько удачных вложений, возможно, выигрышей в азартных играх, свой бизнес, скажем… — я вновь задумалась в поисках наилучшего варианта, — ювелирный магазин… сделают свое дело. Если однажды у того идеального Аугусту Сантоса проснулось желание получить высшее образование — отлично. Нет — тогда я вполне могу думать и управлять за него, подсказывая в нужный момент наилучший выход.

— Даже учитывая, что у той, другой, Кристины не будет твоего «московского» опыта? — Элензинья испытывающе посмотрела на меня.

— Думаю, да. В частном порядке давать уроки деткам менее обеспеченных сограждан — дело, безусловно, благородное, и еще больше укрепит наш статус благодетелей, но я прекрасно понимаю, что среди поклонников и почитателей найдутся и те, кто захочет присвоить немного богатства и себе. Так что волей-неволей начнешь разбираться в делах, чтобы муженек однажды по чистой случайности не пустил все по ветру.

Элен понимающе кивнула.

— Хорошо. А семья? Дети?

Этот вопрос заставил мурашки пробежаться по моему телу и замереть где-то в области затылка. Я вновь вспомнила о девочке в моем животе, и только хотела произнести: «Дочь», — назвав ее по имени, как почувствовала на себе сердитый насупленный взгляд. Уже существующая малышка явно не хотела уступать свое место кому-то еще, даже в параллельной Вселенной, и еще больше ей не хотелось самой иметь другого отца. Кроме того, я вообще сомневалась, что настоящий Гуту хотел детей. Особенно, во времена бурной молодости. Озвучив эти мысли Элензинье, я уже хотела ответить отказом, как явственно услышала, как довольно задорный голос, который мог бы принадлежать молодому человеку, окликнул меня, назвав матерью.

— Впрочем, долгое отсутствие детей в счастливом браке может означать нездоровье одного из супругов, или что отношения не такие уж счастливые. Лишние сплетни не на пользу репутации. Так что пусть будет сын. Эдмунду, — тут же выпалила я, стараясь скрыть свою растерянность и прогнать образ долговязого, немного нескладного парня с черными, как смоль, взъерошенными волосами, что предстал перед моими глазами. Из-за его широкой брючины выглядывала настороженная мордашка девочки с такими же черными косичками и грязно-зелеными глазами. — И Алиси, его младшая сестра по отцу, плод кратковременной интрижки с нашей бывшей служанкой. Та хотела получить хорошее содержание от своего хозяина, но сбежала, бросив на нас приплод, когда замаячил вариант получше. Оба временами испытывают границы дозволенного, но становятся шелковыми, когда в поле зрения появляется их отец. Сыном Гуту гордится. Дочку считает милым украшением семьи, называя маленькой шалуньей, но держит ее на должном расстоянии.

Сгусток энергии, которому предстояло стать моим продолжением в этом мире, и в мире «Маргоши» расплылся улыбкой Чеширского кота. Моя Единственная коротко откашлялась, видимо, догадавшись о причине столь внезапного творческого порыва.

— Звучит и впрямь почти идеально, — улыбнулась Элензинья. — Мне осталось только как следует стабилизировать «окно».

— То есть? — напряглась я.

— То есть, мне предстоит несколько часов напряженной работы и, скорее всего, бессонная ночь, — с широченной улыбкой и озорными огоньками в глазах пояснила мое Солнышко. — Так что не пугайся, если буду вне зоны доступа. Пожелай мне удачи!

— Удачи! — послушно откликнулась я.

— Выздоравливай! — добавила юная ведьма и тут же исчезла. Из коридора донеслись шаги и хлопанье дверей. Время снова пошло.

«Главное, чтобы Гуту тот мир показался таким же идеальным!» — подумала я, отгоняя от себя дурные предчувствия.

В палату вошла мама со стаканом воды.

Часы тянулись в томительном ожидании. Мама уехала из больницы ближе к вечеру и вернулась лишь к полудню следующего дня. Медсестра как раз заканчивала вводить мне в вену очередное лекарство. Благо, последнее. Утром врач сказал, что здоровье мое вне опасности, и я вполне могу дальше поправляться дома.

— Мама, — окликнула я дону Дебору, как только она закрыла за собой дверь, — почему так долго? Все в порядке?

Она помедлила с ответом, косясь на все еще находившуюся в палате медсестру. Я замерла, надеясь, что в следующую секунду матушка в растерянности поведает о том, что Гуту таинственным образом исчез из камеры, на этот раз не оставив никаких следов и предупреждений, но она вдруг сообщила:

— К несчастью, произошло нечто ужасное. Когда Гуту уже готов был дать показания, с ним случился сердечный приступ, и он умер.

«Умер? Как так?! — я так и замерла с открытым ртом, не веря, что слышу это. — Как Элензинья могла это допустить? Или так и должно быть?».

— Кристина, не делай такое лицо, — цокнула языком мама, поблагодарив медсестру и проводив ее взглядом. — Ты как будто правда напугана.

— Ну, мне немного не по себе, — не стала скрывать я. — До сих пор. Все думаю, что можно было найти другое решение

— Перестань, Кристина! — поморщилась матушка. — Сделанного все равно не вернешь. Впрочем, твое состояние нам на руку. Рафаэл здесь, разговаривает с врачом и скоро зайдет к тебе. Ты должна быть в ужасе.

Мама улыбнулась улыбкой победительницы. Счастливица! Она искренне уверена, что теперь наши тайны в безопасности. Хотелось бы и мне в это верить: раньше мое Солнышко не допускала столь досадных промахов.

Из раздумий меня вывел вошедший Рафаэл. Он дежурно поинтересовался о моем самочувствии и состоянии ребенка, хотя выглядел мрачнее тучи. Я его понимала: быть так близко к разгадке тайны, мучившей не один десяток лет, и так и не получить ответа — больно и горько, а тут еще я, как бельмо на глазу.

«Что ж, отливаются кошке мышкины слезки!» — почему-то пришла в голову мысль.

— Врач сказал, что уже сегодня я могу отправиться домой, — выдавила я из себя улыбку. — Ты разговаривал с ним? Документы уже готовы?

Рафаэл рассеянно кивнул.

— Да, но так же он сказал, что ты можешь остаться здесь до полного выздоровления. Может, так будет лучше? Кажется, ты все еще немного не в себе.

— Мы все немного не в себе из-за случившегося в суде, — устало проронила я, — но дома и стены лечат. Кажется, так говорят?

Мой муженек переглянулся с моей матушкой, точно надеялся, что она станет меня отговаривать, но та лишь кивнула.

— Ну, хорошо, — сдался, наконец, он. — Тогда пойду попрошу медсестру принести тебе одежду и улажу другие формальности. Дона Дебора, позовите меня, как вы с Кристиной будете готовы…

— Конечно, Рафаэл. — вежливо улыбнулась она ему. Похоже, приняла чисто человеческую заботу о ближнем за проявление романтических чувств.

А дальше была дорога до автомобиля на больничном инвалидном кресле, а затем от автомобиля до дома — пешком. Как только мы подъехали, навстречу тут же выбежали Эурику и Зулмира, готовые помочь мне выйти из машины и подставить свое плечо, но, чувствуя вину за произошедшее, Рафаэл вызвался сам проводить меня. С благодарностью посмотрев на него, я оперлась о предложенную руку, и, ведомая супругом, медленно заковыляла в сторону крыльца. Почти три дня без движения и последствия операции дали о себе знать: ноги слушались с трудом, а каждый шаг отдавался резким прострелом в поясницу. Вот уж когда стоило отказаться на время от каблуков, но никому и в голову не пришло привезти мне более удобную обувь.

«А она вообще у меня есть? — стала вспоминать я. — Надо будет попросить у Рафаэла денег на новые туфли…».

Видимо, поэтому доктор и советовал провести еще какое-то время в стационаре, но там на меня не то, что стены давили — мне казалось, я с ума сойду от гулких звуков шагов по коридору и круглосуточного созерцания белоснежного потолка, не говоря уж о каких-то лично-бытовых мелочах, заставляющих сгорать от стыда. Благо, теперь обо всем этом можно будет забыть, как о ночном кошмаре.

Однако, расслабляться было рано: впереди меня ждала лестница, и когда она выросла в нескольких шагах передо мной, я вдруг осознала, что еще недостаточно устойчива, чтобы как прежде легко преодолеть это препятствие.

«Через пару-тройку дней Вы окончательно придете в форму», — вспомнила я ободряющие слова лечащего врача на мой вопрос, не останусь ли я такой на всю жизнь. Я очень люблю Элензинью, но разделить ее участь совсем не хотелось.

— Как же мне подняться? — совершенно беспомощно посмотрела я на Рафаэла.

Он сперва взглянул на меня с толикой непонимания, затем окинул взглядом лестницу и, как-то обреченно вздохнув, подхватил меня на руки. Донес до самой спальни и бережно уложил на кровать. В тот, последний, момент, его лицо было так близко от меня, а сам Раф выглядел таким виноватым, что я без труда могла бы воспользоваться моментом и поцеловать его. Рафаэл, я видела по глазам, именно в тот момент, когда я оказалась полностью в его власти, такая тихая, не похожая на себя, готов был простить мне эту маленькую слабость, если она не перерастет во что-то большее. Но я не захотела. Мне больше не нужны были его жалкие эмоциональные подачки. Меня больше волновало, что в туфлях, носками которых несколько минут назад я загребала уличную пыль, Раф уложил меня на белоснежный пододеяльник. Почувствовав под собой опору, я разжала кольцо рук вокруг шеи моего муженька и отстранилась, ограничившись легкой улыбкой и спокойным: «Спасибо».

«Не за что, Кристина», — в ответ улыбнулся Рафаэл и замер, точно не веря, что разговор окончен, и я даже не попытаюсь воспользоваться ситуацией. Кажется, сама Вселенная в его лице охренела от такой наглости.

Как хорошо было после больничных стен и ужасно неудобной койки вновь оказаться дома, да еще и на просторной хозяйской кровати! Я даже испытала нечто, сродни счастью. Насладившись этим ощущением несколько минут, я все же решила привести себя в порядок. Медленно, не без усилия, вновь поднявшись с кровати, я попросила Зулмиру наполнить мне ванну, а после водных процедур помочь переодеться и приготовить мне ланч. И впервые за долгое время эта растяпа не кривила лицо, мысленно ругая меня за излишнюю избалованность и требовательность, а смотрела на меня с пониманием и даже сочувствием. Это было весьма приятно, хотя я и чувствовала неловкость, что посторонний человек видит меня обнаженной. И тем не менее, интуиция подсказывала: жизнь начинает налаживаться.

Однако, ощущение неги продлилось недолго. Не успела я, удобно расположившись в постели, покончить с десертом, как в комнату вошла мама с очередным неприятным известием, вернее, даже двумя. Первое заключалось в том, что Сиру, детектив, все это время совмещавший свою работу с должностью шофёра тетушки Агнесс, откуда-то меня знает, и настроен в мой адрес не слишком дружелюбно. Второе же насторожило меня куда больше. Иван, так кстати оказавший помощь маме в ее темном деле, теперь требовал награды. На мое предложение заплатить ему из накоплений доны Деборы, так как от моих мало что осталось, мама ответила, что с ней наш шофер эту тему даже обсуждать не стал, требуя личной встречи со мной для решения этого вопроса.

Память услужливо подкинула мне сюжеты некоторых видеосклеек под песни с весьма чувственным содержанием, которыми Элензинья шутки ради делилась со мной еще до того, как наши с Антоном отношения приобрели устойчивый статус. Под левой лопаткой неприятно заныло. Но подобные вопросы нужно решать быстро, не откладывая в долгий ящик до тех пор, пока проблема не достигнет Вселенских масштабов. Запив кофе последний ломтик клубники и отставив чашку на маленький столик для подачи завтраков в постель, я попросила маму пригласить Ивана.

Она горестно вздохнула, но лучше меня знала: другого выхода у нас нет. Водитель, однако, почтил меня своим визитом не сразу, а через несколько часов. Как только моя матушка открыла перед ним дверь, позволяя войти, я попросила позволения остаться с гостем наедине. Дона Дебора поджала губы, но просьбу выполнила. Иван же подошел как можно ближе ко мне.

— Что Вы хотите, донья Кристина? — как всегда услужливо поинтересовался шофёр.

— Хотела поблагодарить тебя, Иван, — одарила я его самой благосклонной из имеющихся в моем арсенале улыбок. — Ты всегда был мне верен. Еще я знаю, что ты разговаривал с моей мамой о награде…

Говорила я это таким голосом и тоном, от которого любой бы растаял, и принял за самую ценную награду даже фантик от конфеты, обязуясь хранить его под подушкой и целуя перед сном. Но на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

— Поймите меня правильно, донья Кристина, — он сделал еще пару шагов в мою сторону, — я столько сделал для Вас… и Вашей матери… Мне кажется, я заслужил какое-то признание.

— И ты его получишь, — я гордо вскинула голову, но в то же время смотрела мягко, как королева на верного подданного. Однако имела в виду прежде всего материальное награждение.

— Вы знаете, почему я все это для Вас делаю, донья Кристина, — Иван медленно расстегнул пуговицу на пиджаке и так же медленно опустился на колени рядом с постелью, глядя на меня преданно, снизу вверх. — Я люблю Вас, донья Кристина! Люблю.

Я смотрела на этого мужчину, который сейчас целиком и полностью был в моей власти. Моложе меня, он мог бы быть сверстником Антона, существуй они на одном отрезке времени. Какая-то часть меня, долго лишенная моральной и физической ласки, тут же потянулась к нему, но это было не мое, чужое чувство. Я же смотрела на этого смуглого молодого человека с острыми чертами лица, черными синяками, проступающими сквозь тонкую кожу под глазами, и цепким колючим взглядом, и понимала, что даже в момент предельной своей искренности он не разжег во мне огонь. Его мимолетное, с моего молчаливого согласия, прикосновение к тыльной стороне моей ладони, обожгло не приятным желанием, а чем-то сродни боли. Я чувствовала к этому человеку жалость, но никак не влечение и, тем более, не любовь. Однако отвергать его сейчас было не просто нельзя — опасно. У него было достаточно информации, чтобы окончательно и бесповоротно испортить нам с матерью жизнь. А теперь еще и жизнь моей малышки. Правильно сказала мама: избавившись от одного негодяя, мы тут же угодили в лапы другого.

«Нет, этого парня надо держать на коротком поводке», — твердо решила я, отодвигая на задний план внезапно нахлынувшую волну брезгливости, и улыбнулась еще шире.

— Ты не представляешь, как мне приятно слышать эти слова! — с кажущимся воодушевлением произнесла я, накрывая его ладонь второй своей ладонью. — В моей жизни еще не было столь преданного мне человека.

— Приятно? — Иван явно не ожидал от меня такой реакции. — И Вы меня не боитесь?

Сложилось такое впечатление, что с моего молчаливого согласия он готов овладеть мною прямо сейчас, на этой самой кровати.

Я тут же отдернула руку в знак того, что не готова к столь быстрому развитию ситуации.

— Боюсь? — впрочем, переспросила я, как ни в чем не бывало. — Ты всегда был порядочным человеком.

— Раньше Вы не давали мне авансов, — шофер и сам понял, что поспешил и едва заметно смутился.

— Я едва пережила большое потрясение, — я стыдливо опустила взгляд и со всей нежностью коснулась своего живота. — Сейчас не время… Но как знать, что может случиться в будущем?

Я вновь улыбнулась Ивану.

Он, окончательно убедившись, что поспешил с подобным разговором, поднялся с колен и смущенно откашлялся, пристально глядя на меня.

— Подойди к моей маме, — благосклонно произнесла я, не отбирая у парня последнюю надежду. — Пусть даст тебе еще денег. Иди.

— Да, донья Кристина, — откликнулся Иван, возвращаясь к тону служащего, но не сводя взгляд с лежащей на животе ладони с кольцом на безымянном пальце.

«Я буду ждать», — читалось в этом взгляде перед тем, как водитель все же нашел в себе силы выйти.

Я вздохнула с облегчением. Одной проблемой меньше. Боялась ли я, что после моих слов он может навредить моему ребенку? Нет. Иван без ума от меня — это я твердо знала, а я ясно дала понять, что дорожу своей малышкой, и ни за что не прощу виновного, если с ней случится что-то плохое.

Ночь и весь следующий день прошли относительно спокойно. Настал вечер. Я полусидела в постели и от нечего делать разглядывала свое отражение в круглом зеркальце с ручкой. Постельный режим — не повод превращаться в нечесаное пугало. Взбив пятерней копну распущенных волос, поймала себя на мысли, что с такой прической нравлюсь себе куда больше.

«Может, стоит задуматься о смене имиджа?» — задумчиво улыбнулась я себе, внимательно вглядываясь в отражение.

И вдруг вздрогнула, выронив зеркальце из вмиг ослабевших пальцев. Нет, это был не отблеск от ночника или случайный луч почти закатившегося солнца. Я медленно, стараясь не верить в то, что через мгновение предстанет перед моими глазами, повернула голову. У двери стоял Гуту. Вернее, только его силуэт, слабо проступающий на темном фоне двери. Можно было подумать, что он мне просто мерещится в хитросплетенных узорах древесной фактуры, но, когда призрак заметил, что мой взгляд устремлен на него, его губы растянулись в злобной усмешке. Рефлекторно я забралась выше на постели, прижав колени к груди, как будто в моих силах было уползти таким образом от незваного гостя, но вышло лишь сильнее вжаться спиной в высокое изголовье кровати.

«Элензинья! Солнце мое!» — вместо истошного крика, готового вырваться из приоткрытого в ужасе рта, пронеслось в мыслях. — Элен!».

Секундная заминка. В какой-то момент я поняла, что не могу пошевелиться. Все тело сковало судорогой и ноющей болью. По спине к самой макушке пробежали мурашки, неприятно покалывая ее, точно волосы были собраны в хвост тугой резинкой. И вдруг воздух рядом со мной, как в дешевом фантастическом кино, рассекла тонкая огненная вспышка. Передо мной возникла темноволосая девушка.

— Привет, Кристин! — произнесла она таким тоном, словно мы были знакомы много лет. — Я, конечно, не Эл, но какого чёрта у тебя тут происходит?

Я так опешила от подобного нахальства, что позабыла о призраке бывшего ухажера, все еще маячившем где-то в стороне, и смогла лишь пару раз глупо хлопнуть глазами. Неизвестная лишь лукаво улыбнулась, и я ощутила, что снова могу расслабиться и говорить.

— Кто Вы? Где Элензинья?! Что с ней?! — говорить почему-то по-прежнему было сложно, поэтому вместо эмоциональных выкриков у меня вышел жалкий сиплый полушепот. — И откуда Вы меня знаете?!

— Не волнуйся, тебе вредно, — откликнулась незнакомка, то ли иронизируя, то ли искренне заботясь о моем здоровье. — Линка жива и здорова, просто уже несколько недель не может к тебе пробиться.

— Линка? Несколько недель?

«Но мы виделись с Элензинзиньей пару дней назад!».

Я была сбита с толку. Смотрела на незнакомку, и вдруг осознала, почему она настораживает меня куда больше лишенного физической оболочки Гуту. Несмотря то, что находилась откликнувшаяся на зов в нескольких шагах от меня, я не могла ее разглядеть. Образ девушки ускользал от моего понимания и, казалось, постоянно менялся. Так меняется голографическая картинка, если смотреть на нее под разными углами. Я видела в ней то взрослую женщину, удивительно и в то же время практически неуловимо напоминающую мою погибшую кузину, только одетую по моде двухтысячных годов, то миниатюрную шатенку лет семнадцати-восемнадцати, с длинными волосами и задорным, колючим, но немного печальным взглядом. Если же пыталась всмотреться внимательнее, пристальней, моему взору и вовсе представало размытое пятно в форме человека. То есть я видела все те же белые кроссовки, темно-синие классические джинсы, клетчатую рубашку с коротким рукавом, расстегнутые две верхние пуговицы, но лицо незнакомки и даже очертания ее фигуры оставались размытыми.

— Меня зовут Татьяна, — тем временем продолжила она, и еще одним открытием стало, что я не улавливаю звучание ее голоса. Лишь осознаю, что она говорит. — Это я научила Линку гулять по мирам и заглядывать в окошки.

— Так Вы тоже — ведьма? — мой вопрос и самой показался нелепым.

— Считай меня ее наставницей и подругой, если тебе так удобно, — поправила она. — Линка часто рассказывает мне о своих приключениях, просит совета… С ней иногда сложно.

— Но что с ней? — этот вопрос терзал меня все сильнее.

Неужели, моя Солнышко проиграла сражение с Гуту, утратила свою силу, и я больше никогда ее не увижу? И что мне теперь делать? Как жить? Как снова вернуться к Антону? Я почувствовала себя брошенной, обманутой, потерянной. Внутри начало нарастать бессилие, готовое вот-вот перерасти в злобу.

— Говорит, что обессилела. Не может найти дорогу. Не видит. Устала, — ответила Татьяна с печальным вздохом, но прежде, чем я успела даже представить, как я обрушу на ее голову гневную тираду в адрес предательницы, продолжила: — На самом деле она просто запуталась и испугалась.

— Испугалась? — от одного спокойного, уверенного взгляда гостьи мой гнев начал отступать. — Чего, интересно?

— Себя, своей силы, ответственности. Линка мастерски сплетает и кроит реальности, но не хочет признавать, что иногда для этого не надо безжалостно резать в клочья старые, а дать просто плыть по течению, — ответила Татьяна, печально вздохнув. — С ней и раньше такое случалось, но раньше мы всегда ходили одними и теми же тропами. Я вела ее по знакомым мирам, где лично знаю каждого, и тот путь, по которому его надо направить, чтобы помочь. Я присутствовала там, рядом, и лично могла повлиять на события. К тебе же, Кристина, Линка поперлась одна. Я сразу предупредила ее о том, что: «Я смотрю «Гэ. Эс».», — которое я обронила в одном разговоре, означало, что я иногда включала его фоном раз в десять серий, и персонажей из него знаю только по именам, и то не всех, поэтому все, чем я смогу ей помочь, — это не дать ей уронить Серене на голову ее любимый рояль, и не устраивать публичных выступлений тогда, когда ты вполне и без нее справишься.

— Но зачем Вы тогда здесь? — не поняла я.

— Потому что мне с высокой колокольни на канон, но мне не плевать на тебя. И Линка это знает.

Я кивнула, хотела продолжить разговор, спросить, какое именно событие в моем будущем так напугало мое Солнышко, но вдруг ощутила резь в глазах. Моргнула. Рассеянно обвела комнату взглядом. На одеяле чуть ниже груди лежало стеклом вниз зеркальце. Очевидно, я задремала, и даже не заметила этого. Хорошо хоть зеркало не разбилось. Я медленно взяла его, острее прежнего ощущая изгибы ручки под пальцами.

«Может, действительно стоит задуматься о смене имиджа?» — задумчиво улыбнулась я себе, внимательно вглядываясь в отражение. Ощущение дежа-вю все еще не отпускало, но я всячески гнала от себя дурные мысли.

То, что Гуту умер, как и в каноне, еще не значит, что он сможет меня напугать. В конце концов, может, это и к лучшему? Может, чем меньше мы будем пытаться изменить реальность, грубо подстраивая ее под себя, тем лучше? Ведь все, разбирающиеся в теме люди: Алессандра, Милана, — боялись серьезных изменений в реальности, и только поэтому готовы были уничтожить мою малышку. Не о подобных ли изменениях они предупреждали? И в то же время Элензинья объясняла мне, что каждый способен менять реальность своими поступками и решениями. Только далеко не каждый в точности знает свое будущее, чтобы сознательно его изменить.

За этими мыслями я не сразу заметила, как у двери сгущается тень, обретая знакомый силуэт. В отличие от своей канонической версии, я не стала истошно кричать, а просто схватила довольно увесистую прикроватную лампу и со всей силы кинула ее в призрака.

— Убирайся, Гуту! Убирайся! Я не желала тебе смерти!

Лампа достигла своей цели, с ужасным грохотом ударилась о закрытую дверь и упала на пол. Гуту зло осклабился и с видом победителя вмиг исчез. Привлеченные шумом, в комнату сбежались все домочадцы.

— Кристина, доченька! — кинулась ко мне матушка. — Что случилось?

Я лишь недовольно скривилась, двумя пальцами стерев набежавшие злые слезы. Как раз этого момента и этого разговора я хотела больше всего избежать. Однако лампа с покореженным абажуром, лежащая прямо у двери, и Зулмира, протиснувшаяся в комнату с совком и веником, чтобы убрать осколки от разбившейся лампочки, не давали возможности солгать, что всему виной нелепая случайность.

— Я задремала, а когда проснулась… мне показалось… там тень, — мне ничего другого не оставалось, как действовать по сценарию. — Я просто испугалась…

— Кристина… — покачала головой дона Дебора. — Это все беременность.

Она осуждающе посмотрела на стоящего около двери Рафаэла.

— Кристина, все хорошо? — очнулся, наконец, мой муж.

Я кивнула, уже меньше уверенная в том, что Гуту меня больше не достанет. Расшатанная гормонами нервная система не давала мыслить здраво.

Заметив его искреннее беспокойство при взгляде на мое испуганное лицо, мама едва заметно ухмыльнулась. Я даже не увидела, а, скорее, почувствовала это. Да нет, я просто это знала.

— Рафаэл ей поможет, — ответила она на немой вопрос остальных собравшихся, чуть ли не силой выпихивая их из комнаты. — Он побудет с ней, и все пройдет.

Фелиппе, готовый уже броситься утешать меня вместе со своим отцом, недовольно поморщился, но отступил. Мама, убедившись, что остальные успешно покинули помещение, многозначительно посмотрела на меня и закрыла за собой дверь.

На этот раз мы с Рафаэлом были одинаково растеряны. Оба не знали, как повести себя в этот щекотливый момент. Моя матушка повела себя слишком нагло, но в то же время я поняла, что не могу и не хочу прогонять Рафаэла. Неизвестность пугала меня не меньше, чем мою Единственную, если в моем сне была хоть капля правды. И хотя тот противный, липкий, такой естественный, страх перед потусторонним исчез, я все еще нервничала и не могла успокоиться.

«Еще не хватало навредить этим моей малышке!» — подумала я, но в тот момент мне хотелось, чтобы обо мне самой позаботились. Хотелось, чтобы меня, как маленькую девочку, прижали к себе и гладили по голове, приговаривая, что все будет хорошо, и никто меня больше не обидит. Мысленно я вновь возвращалась к Антону, вспоминая — нет — пытаясь не забыть, ощущение его рук и силу его объятий. При мысли о том, что я вновь останусь одна, на этой огромной кровати, запертая в комнате, один на один с ребенком в моем животе, которого не знаю теперь, как защитить, кольнуло в сердце. К тревоге примешалась тоска, подталкивая меня к границе, за которой — безумие. Я едва сдержалась, чтоб не всхлипнуть.

— Не уходи! — уцепилась я за Рафа, как за последнюю соломинку.

Мужчина передернулся, словно от омерзения, заставив меня так же резко отдернуть руку, бормоча что-то о том, что я еще не совсем здорова, и что-то там может навредить нашему ребенку.

«Ты себе льстишь, Раф. Я совершенно не хочу с тобой никакого интима!» — чуть было не сорвалось с языка.

— Рафаэл! Не оставляй меня одну, Рафаэл! — я всхлипнула, абсолютно по-детски, жалостливо, заставив его тем самым вновь обернуться. — Вокруг столько всего происходит… Люди умирают… Мне страшно.

Я рефлекторно положила руку на живот.

— Просто побудь со мной, Рафаэл, — я смотрела на него самым жалостливым взглядом, на который была способна. — Неужели я настолько тебе противна?

Он обреченно вздохнул.

— Нет, Кристина, конечно, нет, — а сам старательно отводил взгляд. — Просто мне надо переодеться.

— Обещай, что вернешься? — уже менее эмоционально попросила я.

— Обещаю, — ответил он уже в дверях.

Я проводила его взглядом и откинулась на спинку кровати. Сердце, похоже, и не думало сбавлять ритм, грозя вот-вот выпрыгнуть из груди. Я чувствовала себя униженной, грязной, хотя меньше часа назад принимала ванну. Я знала, мой «обожаемый», теперь уже в кавычках, муженек побежит сейчас не переодеваться, а в студию, к портрету своей дорогой Луны. В душе появилось неприятное чувство: нет — не ревности — скорее, обиды и бесконечной усталости. Жутко осознавать, что в собственном мире мне уготована роль антагониста, которому заведомо отрезан путь к счастливому финалу. Я безгранично благодарна своему Солнышку за то, что она взялась вытаскивать меня из этой трясины, подарила надежду, возможность познать взаимную любовь, и носить сейчас в себе плод этого прекрасного чувства, но случившееся с Гуту доказало, что и она не всесильна.

«А если нам так и не удастся ничего изменить?».

От этой мысли захотелось застонать. Чувство одиночества начинало сдавливать все сильнее, точно разом начал опускаться потолок и сдвигаться стены. Малютка в моей утробе безмятежно спала: я ощущала это краем сознания — и в отличие от своей мамочки не предчувствовала никакой угрозы.

«Наверное, я зря себя накручиваю… — пыталась я договориться с самой собой. — Иногда надо просто позволить реальности течь, как должно».

В какое-то мгновение вновь захотелось позвать Элензинью, хотя бы ненадолго, чтобы просто увидеть ее лицо, услышать голос и убедиться, что она все-таки не бросила меня, но вдруг поняла, что устраивать ей допрос, выслушивать объяснения, даже просто болтать нет сил. И еще я понимала, что не выдержу, если вдруг вновь напорюсь на стену тишины и молчания.

Тихо приоткрылась дверь. На секунду я обрадовалась: подумала, мое Солнышко решила вновь поиграть на моих натянутых нервах и войти через дверь, но нет. Это был Раф. Одетый в белую просторную пижаму, он вошел не сразу, а сначала заглянул, видимо, в надежде, что я уже сплю, и ему не придется нести вахту около не вполне здоровой супруги. Однако, увидев, как я повернула голову в его сторону, понял: назад дороги нет. Прошел в комнату и в нерешительности остановился в нескольких шагах от кровати. Я ничего не сказала, но выглядела, должно быть, совсем во всех смыслах печально, потому что мой муж произнес:

— Кристина, ты все еще нервничаешь? Тебе все же стоило остаться в больнице.

— Нет, Рафаэл. Там бы я не только с ума сошла, но и превратилась бы в лежачее бревно, — возразила я, и это было правдой. О подробностях умолчу.

— Ты правда так переживаешь из-за смерти Гуту? — посмотрел на меня мужчина.

— Просто мне немного жутко, — призналась я, все еще держа ладонь на животе, боясь потревожить покой малышки. — Гуту казался таким сильным, опасным. Посмел ворваться в наш дом, ограбить, напасть на меня — и вот, его нет. Причем умер он не в перестрелке, не при побеге, его даже не расстреляли за какое-нибудь преступление. Просто сердечный приступ. Был человек — и нет человека. Из головы не выходит. А ведь не окажись рядом Элензиньи, нашего ребенка тоже могло бы уже не быть. Да и меня, возможно.

Рафаэл посмотрел на меня удивленно, точно не ожидал такой неприкрытой, но при этом лишенной эротического, или даже романтического подтекста, искренности.

— Этого бы не случилось, если бы я тебя тогда не оставил одну, — по интонации сложно было понять, утверждает он или спрашивает, но вина в Рафе, кажется, достигла своего пика, наконец, побуждая к действиям.

— Иди сюда, — вдруг произнес он. — Иди, я обниму тебя.

Я сперва не поверила своим ушам. Почему-то вот такие моменты, когда персонаж вместо обычной неадекватности делает что-то разумное, вечно выпадают из памяти. Вместо того, чтобы разомлеть от счастья и воспылать надеждой, что на Рафаэла откуда-то снизошли чувства ко мне, я медленно встала с кровати, размышляя, канон это вообще, или уже неканон. Может, кто-то там, внизу, понял, что пусть и весьма слабенькая, но все же добыча, ускользает у него из-под загребущих копыт, и решил приманить меня лаской и ощущением покоя? А может, просто у Рафаэла, наконец, мозги на место встали, и он вспомнил, что я — человек, а не коврик у входной двери, работа которого — терпеть, когда об него вытирают ноги?

— Иди, иди, не бойся, — повторил он, читая недоверие в моем взгляде. — Я обниму.

Еще год назад, когда в нашей жизни не было ни Серены, ни знаний о множестве миров, когда я еще не знала Антона, я бы все отдала за эти слова, сразу же, но, кто бы мог подумать, теперь мне приходилось всего лишь изображать благодарность и счастье. Странно было бы гнать Рафаэла от себя в такой момент.

Я подошла и он действительно обнял меня, слегка прижав к себе. Несмело, неловко, точно делал это впервые, или на спор. Даже коснулся моих волос. Провел по ним ладонью осторожно, точно от этого я вдруг обращусь в чудовище. Чудовище во мне, правда, действительно, сонно подняло голову, не веря, что ему только что перепало немного ласки. В голову вновь полезли мысли, что это никакие не происки Дьявола, а просто естественное течение событий новой Вселенной.

«Элензинья же как-то упоминала, что мы уже не в сериале «Голос сердца», а к Антону я не могу вернуться, потому что от той реальности остался лишь призрачный след…».

Но стоило мне так подумать, как мощнейший астральный пинок, похожий не на пинок младенца в материнской утробе, и даже не на ясно выражающий свое отношение к происходящему взгляд, а на прострел по всему телу, словно все мои позвонки сложились гармошкой, а потом резко выстрелили вверх, заставив меня вскрикнуть, не так громко, чтобы услышал весь дом, но довольно отчетливо:

— Бл.! Моя спина! — причем первое слово также было произнесено по-португальски, так что Рафаэл прекрасно понял значение и всю его «красоту». Родным матом до этого я в своей жизни несколько раз ругнулась только в далеком детстве, именно тогда, когда у всей моей родни еще хватало терпения объяснить, что подобные выражения использовать еще более запрещено, чем упоминать в речи Дьявола. Во второй раз мой дорогой дед, которого я еще успела застать в добром здравии, чуть не отхлестал меня по губам — бабушка заступилась.

Рафаэл в состоянии глубокого культурного шока разжал объятья и долго доказывал, что не хотел причинять мне боль. А еще заверил, что не бросит ни меня, ни ребенка, пока мы будем в нем нуждаться.

Он бережно, за руку, довел меня до кровати, помог мне лечь, предварительно заботливо откинув одеяло. Подождал, пока я подвинусь, освобождая ему место, и скромно лег рядом прямо поверх одеяла, пообещав, что побудет со мной, пока я не усну, и постараться не мешать. Я взяла его за руку и положила голову ему на плечо.

«Это не измена — нет, — уверяла я себя, словно взывая к пониманию Антона. — Мне просто нужен кто-то рядом».

Я сама не заметила, как погрузилась в липкий тяжелый сон без сновидений, а проснулась от неприятного холодящего кожу ощущения устремленного на меня тяжелого пристального взгляда. Я поморщилась, застонав. Внутреннее чутье подсказывало, что мне лучше не открывать глаз, но в голове не было ясности, так что я до сих пор с уверенностью не могу сказать, случилось ли это наяву, или было тяжким тягучим кошмаром. В тот момент, когда мне все-таки пришлось распахнуть глаза, мне казалось, не сделай я этого, сон утащит меня глубже во мглу.

Передо мной, в нескольких шагах от кровати, чуть сгорбившись, наклонившись вперед и заложив руки за спину, стоял Гуту. Сперва он молчал, сверля меня своим безумным пронзающим насквозь взглядом, лишь слегка переминаясь с пяток на носок в нетерпеливом ожидании. Лишь убедившись, что я заметила его, он ухмыльнулся. Я сразу схватила край одеяла, пытаясь отгородиться от призрака. Не потому, что испугалась его, как в первый раз, а чтобы показать: он мне неинтересен, и я собираюсь спать дальше. Однако Гуту и при жизни плохо понимал намеки — призраком он стал еще напористей.

— Думаешь, я ушел навсегда? — произнес он вместо приветствия. — Ничего не выйдет!

— Тише, Гуту, тише! — я бросила быстрый взгляд на застонавшего и повернувшегося во сне Рафаэла. Показалось, он вот-вот проснется и увидит призрака. — Прошу тебя, уходи. Я не желала тебе зла, не желала смерти. Это была не я.

— Не ты?.. — спросил Гуту, точно пробуя эти слова на вкус. — Знаешь, после смерти узнаёшь много чего интересного…

«Да что ты мог там узнать за пару дней?!» — эта мысль возникла в голове помимо воли, до того, как я успела осознать, что «Там» время может идти по-иному, если вообще имеет свою силу.

— Убеждаешь себя, что нужно подождать, и все закончится?.. Волшебным потоком тебя перенесет в светлое будущее? — он все больше склонялся вперед, очертания его становились менее прозрачными. Коленями Гуту уже стоял на прикроватной кушетке, медленно подползая ко мне. Втягивал носом воздух, как хищник, почуявший добычу. — Любящий муж, работа, друзья…

Тон застрявшего между мирами стал угрожающе тягучим. Так усыпляет бдительность предатель перед тем, как одним точным движением вонзить жертве нож под ребра. Я снова резко поджала ноги, чтобы Гуту не добрался до меня.

— …ребенок… — с каким-то упоением закончил он фразу, протягивая руку в мою сторону. Голубые глаза на краю моего сознания резко распахнулись. Их обладательница ощутила и передала мне чувство серьезной угрозы.

Я попыталась оттолкнуть казавшегося уже вполне материальным Гуту, но на деле лишь нелепо брыкнула ногой в воздухе, ощутив легкое покалывание от кончиков пальцев до колена. Он продолжал подползать, протягивая руку к моему животу.

— А ведь это мог бы быть мой… наш… ребенок, не так ли? Я до последнего верил, что так и есть.

Гуту перестал казаться чем-то нереальным и неосязаемым. Его ладонь почти легла на мой живот, но в последний момент он отдернул руку, точно обжегся или получил электрический разряд, и рассерженно зашипел сквозь зубы.

— Рано или поздно они все равно узнают! — тон его изменился, снова больше напоминая собачий лай. — Всё узнают, Кристина!

— Ну и пусть! — фыркнула я, пытаясь не показать бывшему ухажеру, что ему удалось посеять во мне сомнения. — Когда это произойдет, я буду уже далеко отсюда! Они не смогут мне навредить!

Призрак вновь зло ухмыльнулся, не разрывая зрительного контакта и не позволяя мне сделать этого.

— А если нет? Твоя ведьма уже бросила тебя! Ты можешь так и застрять здесь, опустошенная, нелюбимая, с ребенком, который никому не нужен! Думаешь, если вновь станешь милой и доброй, тебя простят, несмотря на все твои прегрешения? — каждое выплюнутое им слово долетало до меня мелким, царапающим изнутри, острым камнем.

«Он пугает меня. Просто пугает!» — напоминала я себе мысленно, но уверенность в безопасности, до этого непоколебимая, вдруг пошатнулась. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, я заткнула уши ладонями, чтобы не слышать ужасных слов, но голос Гуту от этого, казалось, стал только громче.

— Или всё, что было до этого, тоже сделала не ты? — нанес он заключительный удар в нашей словесной битве.

Окончательно потеряв самообладание, я выхватила из-за головы подушку с намерением решительно запустить ею в Гуту, но он отстранился и исчез с самодовольной улыбкой прежде, чем я успела разжать пальцы. Оставалось лишь прижать подушку к груди и попытаться успокоиться. Я только сейчас заметила, что по щекам сбегают слезы, оставляя неприятные липкие дорожки.

«Не слушай плохого дядю. Он лжет. Мы обязательно вернемся домой», — со всей нежностью обратилась я к дочке, чтобы она не решила покинуть этот большой страшный мир.

То, что Гуту удалось вывести меня из себя, особенно раздосадовало. Я уже закинула подушку за голову, собираясь лечь спать, но тут мой взгляд упал на Рафаэла. Мой муж, намеревавшийся лишь подремать со мной рядом, пока я не усну, сейчас сам крепко и безмятежно спал, все так же поверх одеяла, лишь иногда поворачиваясь во сне. Его не побеспокоил ни визит пришельца с того света, ни мой сдавленный крик, что дало мне право надеяться, что появление Гуту — всего лишь кошмар. Но как бы то ни было, в одном этот мертвый мерзавец был прав: я должна обезопасить себя от преждевременного разоблачения.

Я осторожно, отчасти чтобы не потревожить Рафаэла — отчасти из-за того, что боялась нового приступа боли, встала с кровати и вышла из комнаты. Медленно пошла по коридору, все еще неуверенная в правильности своего решения, не зная точно, что буду делать. В какой-то момент в поле зрения попали распашные двери в студию Луны. Как и на второй день после свадьбы, меня вновь неуловимо потянуло туда, но я лишь глубоко вздохнула и положила руку на живот:

«Нет, милая, нам не сюда», — мысленно обратилась я к дочке, ясно давая понять, что я не собираюсь ни вредить «тете Луне», ни извиняться перед ней.

Вместо этого я продолжала двигаться вдоль стены, пока не оказалась около моей прежней комнаты. Нерешительно взялась за ручку и, помедлив несколько секунд, в размышлениях: «А не подождет ли это до утра?» — все же открыла дверь и вошла.

Мама, как и Рафаэл, спала в этот час сном праведника. В комнате было темно, но свет из коридора позволял достаточно хорошо ориентироваться. Я еще раз кинула взгляд на спящую дону Дебору. Нехорошее предчувствие продолжало давить на грудь.

«Нет-нет, завтра все снова покажется нелепым и неважным. Действовать надо сейчас!» — отчетливо ударило в голову.

Я решительно двинулась к шкафу и распахнула дверцу. Света стало еще меньше, но тут я прекрасно ориентировалась и наощупь. Раздвинув одежду и отодвинув от стенки чемоданы, достала черный типовой ежедневник. Провела ладонью по кожаной обложке, стирая успевший накопиться слой пыли. Вышла в коридор, остановившись недалеко от двери, перелистывая на ходу. На желтоватых листах в бледную плохо пропечатанную линейку, аккуратным почерком, на чистом португальском — мое многократно повторяющееся признание во всех грехах. Первая часть дневника, обрывающаяся на моём намерении отправиться вслед за Элензиньей в Москву. Настолько откровенная, выдающая меня со всеми потрохами, что, приобретя личный ноутбук, я даже не решилась её оцифровать.

Взгляд то и дело выцеплял то одно, то несколько слов, то целые предложения. Текст словно сам собой приковывал взгляд, заставляя вчитываться, погружаться в написанное. Обдумывать и смотреть на него чужими глазами, отринув эмоции и переживания. И только в этот момент я в полной мере осознала, что хранила в собственном шкафу мину замедленного действия, да еще и отдала ключ от этого шкафа своей матери!

«А если бы не она, а кто-то другой нашел его?! — ужаснулась я. — А ноутбук?.. А мобильный? Ладно. Последними двумя надо еще научиться пользоваться, предварительно разобравшись, что это вообще такое. Но как я могла забыть про дневник? Совершено обычный ежедневник. Когда почувствовала, что голова взрывается от мыслей, я схватила первый попавшийся блокнот, который раньше купила для мелких бытовых записей вроде списка продуктов, напоминаний… В кухонном шкафчике таких лежат три штуки! А если бы кто-то их перепутал?!».

Я судорожно переворачивала страницы: «Праздник обернется большим скандалом…»; «…после смерти Луны, ты… даже мечтала занять ее место…»; «Я хочу, чтобы у этой истории был счастливый конец…»; «…убедить всех, что голос Луны из портрета реален»; «Театр в Сан-Паулу, вечер, Рафаэл, Луна, драгоценности, Гуту, драка, выстрел, крики — это всего лишь прошлое…»; «…ровно в 21:05 двадцать первого марта 1946 года ты будешь в доме Рафаэла, даже если пробудешь в «Маргоше» несколько лет…» — цитаты раскаленными иглами впивались в мозг.

По венам стал подниматься тот иррациональный вид страха, что возникает при просмотре фильмов ужасов, когда знаешь, что в безопасности, да и на экране еще ничего страшного не происходит, а рука уже тянется к пульту, чтобы выключить или перемотать. Руки задрожали. Захотелось как можно скорее найти ручку и надписать над каждой строкой, что все написанное — глупая, затянувшаяся шутка. А еще лучше найти самую дрянную, неисправную, ручку в этом доме, и залить страницы чернилами, густо, пачкая пальцы, но так, чтобы никто не смог прочитать моих откровений.

«Или лучше выкинуть его в окно? Сжечь?» — последний вариант предстал в моем воображении особенно ясно. Я, как наяву, видела, как огонь несмело касается страниц — и вот уже весь ежедневник охвачен пламенем. Скоро все мои тайны обратятся в пепел. Но что-то идет не по плану — я понимаю, что не могу выпустить его из рук. Огонь вот-вот перекинется на мою руку. И на фоне бушующего пожара — насмешливые голубые глаза.

«Спасибо за разъяснение, почему этого делать не надо, моя хорошая!» — обратилась я к дочери.

Решение пришло мгновенно. Я кинулась обратно в комнату и дернула на себя ящик туалетного столика. Один раз. Второй. Все то время, что я живу в этом доме, он периодически заедает.

«Ну, почему именно сейчас ему захотелось заклинить?!».

С третьего раза ящик поддался с ужасным грохотом, но для меня все было, как в тумане. Пальцы, показалось, сами собой нащупали миниатюрный нож для вскрытия конвертов, и сомкнулись на рукоятке. Сдув спавшие на глаза волосы, я вновь распахнула дневник и полоснула по страницам, с каждым новым движением все больше входя в раж.

— Никто не должен узнать… никто не должен узнать… — шептала я. — У тебя ничего не получится!

— Кристина! Кристина! — раздался голос доны Деборы за спиной. Ее пальцы сжали мое плечо.

Но я лишь резко дернулась, вырываясь, продолжая наносить хаотичные удары по дневнику. Все происходящее тогда казалось мне продолжением кошмарного сна. В голове крутилась только одна мысль: «Гуту не удастся победить!».

— Кристина! — на этот раз я узнала голос Рафаэла. — Кристина, успокойся!

Муж обхватил меня чуть выше талии, поднимая и оттаскивая от дневника одновременно. Он был объективно сильнее меня, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как нехотя разогнуть колени и встать, продолжая сжимать в руках нож.

— Что ты делаешь?! — в голосе Рафа слышались возмущение, беспокойство и испуг. — Дона Дебора сказала, ты хочешь порезать вены!

— Я… я… — ощущение реальности возвращалось толчками. Опустив взгляд, я словно впервые обозревала ковер с цветочным рисунком, растерзанный ежедневник, валяющиеся вокруг изрезанные листы. — Я не резала вены… Я…

Слова застревали в горле. Я не просто загнала себя в ловушку — я самолично захлопнула за собой дверцу.

— Ты не должен был узнать… никто не должен… — в голове вдруг образовалась звенящая пустота.

«И как мне объяснить мотивы того спектакля, что я устроила?».

— Узнать что? — Рафаэл под смутное кудахтанье моей матушки, чтобы он был со мной понежнее, резко развернул меня лицом к себе, прожигая взглядом. Неужели его уже успели навести на нужные мысли?

— Что Гуту проник в ваш дом не для того, чтобы ограбить, а для того, чтобы подкараулить и убить Кристину! — эта фраза прозвучала, казалось, раньше, чем из воздуха возникла Элензинья. Во плоти. В пижаме с изображением катающихся на коньках мышей в вязанных шапках на кофте и штанах в клеточку. — Кристина, ты… уф… эф… спятила?!

— Солнце мое! — нож выпал из моей руки. Я кинулась к девушке, не веря, что вижу ее, наяву, что она не бросила меня.

Она несмело взяла меня за руку, явно боясь свалиться.

— Твое, твое — никто не забирает! — уверила она. — Что за х-ню ты создаешь в семь утра?!

«Да уж… прогресс в португальском налицо… — мне вдруг стало стыдно не за себя, а за юную ведьмочку. — Еще неделю назад она бы долго подбирала слово, остановившись на совершенно не передающем эмоции, но вполне литературном слове: «coisa» — вещь».

— «Шум», моя дорогая, или «беспорядок», — поправила я, кидая косые взгляды на маму и Рафаэла, находящихся в состоянии глубокого неприятного изумления. Благо, оба этих слова подходили к ситуации и звучали на моем родном языке похоже. На слово, произнесенное Элензиньей, в том числе. — И сейчас около половины второго ночи.

— Как Вы сюда попали? — первым пришел в себя Рафаэл.

— Так же, как сеньора Алессандра видит призраков, а Сабина — примеряет чужие эмоции на себя. — хмыкнула Элензинья. — Это — часть моего природного дара.

— Так это Вы напугали Кристину до полусмерти?! — закричала на нее моя матушка. — Это из-за Вас она в таком состоянии!

— Напротив, — голос Элензиньи звучал спокойно и уверенно. Когда речь заходила о серьезной магии, она умела отодвигать эмоции на задний план. — Я здесь и сейчас именно потому, что Кристина в «таком» состоянии. У нас крепкая эмоциональная связь. Родство душ, усиленное моей магией настолько, что время и пространство теряют над ним власть.

Даже у меня, уверенной, что ее слова — преувеличение, мурашки пробежали по спине. Представляю, какое впечатление они произвели на тех, кому были адресованы. Следующие вопросы Рафаэл задавать, похоже, просто побоялся. Мама попыталась было, но так и застыла с открытым ртом и назидательно воздетым к потолку указательным пальцем.

— Достали! — прокомментировала Элензинья, подходя к туалетному столику и, цепляясь за ящики, спускаясь на пол.

— А сразу нельзя было это сделать? — буркнула я, осторожно обходя мать и мужа и усаживаясь на кровать.

— Когда? — спросила она, не переходя на русский, с трудом ползая по полу, собирая обрезки бумаги в корзину для бумаг. — Кристюш, ты хоть понимаешь, что ты сделала?! Ты телепортировала мое физическое тело, вместе с астральным, когда я была на полпути из туалета в спальню! Физическое, понимаешь? Кости, мясо, органы, мозг! Я даже подумать не успела!

— О!.. — только и смогла вымолвить я, пытаясь осмыслить услышанное. — Извини, моя дорогая. Раньше такого не случалось?

— Ничего, — мое непутевое Солнце убедилось, что все обрезки аккуратно сложены в мусор, положила ежедневник на туалетный столик и, цепляясь сперва за ножки, потом за крышку, стала подниматься. Я отвела взгляд, чтобы не быть свидетелем этого жалкого зрелища, однако успела заметить, что увесистый предмет мебели покачнулся, грозя упасть, однако обошлось.

— Уф-ф-ф, — устало выдохнула девушка, убедившись, что твердо стоит на ногах. — Сейчас вернусь.

Я хотела было спросить, куда это она собралась, и что делать мне, но девушка вдруг мигнула, как неисправная лампочка, и произнесла, на этот раз по-русски:

— Я же сказала: «Сейчас вернусь», — а ты уже испугалась. Теперь моя «тушка» в безопасности на ближайшие два часа. Правда, весь день буду ходить с «чумной» головой, но это мелочи.

Бумажная версия моего дневника, а так же его остатки из корзины загадочно исчезли.

— Сама идти сможешь, или твоих родственников «разморозить»? — Эл огляделась кругом, точно проверяя, не оставила ли чего лишнего.

— Смогу, — кивнула я, осторожно поднимаясь с кровати, — а ты?

— Дойду, — с готовностью согласилась Элензинья, — только это тебе придется меня ждать.

Я кивнула и двинулась к двери, аккуратно обходя замершие фигуры матери и мужа. Будет весьма затруднительно объяснить, каким образом я исчезла из комнаты, и что за чертовщина творится в доме, но в тот момент я абсолютно об этом не задумывалась. Визит Элензиньи успокоил меня и вернул возможность мыслить здраво. Хотя, признаю, было немного неуютно идти по коридору, не слыша звука собственных шагов и грохота тяжеленных опор.

Перед дверью в спальню Элензинья замерла.

— Что с тобой? — посмотрела я на нее.

— Гуту, — ответила она. — Он там. Ждет.

Я нервно сглотнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает комок. Элензинья же совершенно спокойно толкнула дверь, смело шагнув в полумрак комнаты. Я осталась стоять на пороге.

— Да не бойся ты! — фыркнула моя Единственная, с размаху плюхаясь в стоящее почти у самого входа кресло. — Сеньор Сантуш своего и так добился. Не так ли?

— Проклятая ведьма! — услышала я похожий на лай вскрик Гуту.

Испугавшись, на этот раз, что он навредит моему Солнышку, я все-таки вошла. Солнышко же выглядело совершенно спокойно, с задорной улыбкой маньяка, заприметившего жертву, глядя на полупрозрачный силуэт на расстоянии несколько шагов от нее.

— Мы оба знаем, почему ты здесь, — произнесла она тягуче, чуть с усмешкой, словно меня тут и не было. — Ты боишься. Боишься своих грехов и заслуженного наказания. Считаешь себя недостойным прощения. Ненависть сжигает тебя, отрезая путь к свету, суля адские муки. И в то же время тебе страшно идти по тому пути, который указала тебе я. Не хочешь сам выбрать себе путь, стать кем-то другим, осознанно. Боишься вернуться к началу.

И тут призрак резко обернулся, заметив меня.

— Кристина! Это она во всем виновата! Ненавижу! — в его голосе была уже не столько угроза, сколько злоба, на грани отчаяния. — Это ты во всем виновата!

Я хотела было возразить, повторив то же, что и в первый раз, но Элензинья, вскинув руку, подала мне знак молчать.

— Виновата, — согласилась юная ведьма, и слова ее прозвучали для меня, как удар поддых, — но не в смерти, верно? А в том, что использовала. Не любя, держала на коротком поводке… Слишком гордая, слишком роскошная… Не по зубам тебе.

«Пресвятая Дева Мария! Зачем же она его злит?!» — пронеслось в голове.

Но Гуту казался на удивление спокойным. Размеренный вкрадчивый голос Элензиньи успокаивал, убаюкивал, обволакивал, и в то же время словно пытался засосать в бездонную пропасть. От одного его звука мурашки пробегали по коже, хотя я твердо была уверена, меня он задевает лишь по касательной. Перед мысленным взором Гуту, должно быть, уже предстала вся бесконечность воспоминаний и возможностей.

— Но не она виновата в том, что ты пошел по кривой дорожке. Не она заставила тебя пойти на первую кражу. Не она виновата в том, что у нескладного парнишки не хватило смелости даже подозвать красивую девочку, читающую книгу на скамейке в саду за высоким забором, и несчастный оборванец наблюдал за ней сквозь прутья узорной решетки.

В словах Элензиньи сквозила, казалось, неподдельная тоска. Она смотрела сквозь едва проступающий силуэт мужчины, и читала его, как открытую книгу. Я не могла с уверенностью сказать, видела ли она в тот момент его истинное прошлое, или уже тогда сплетала разные реальности в одну, превращая свои догадки в истину, но зрелище было завораживающим.

Под ее пристальным взглядом, Гуту сжал зубы и застонал, точно его ранили. Элензинья же, глядя на это, чуть склонила голову на левый бок. В большинстве случаев этот жест в ее исполнении означал: она довольна результатом.

— Еще бы! Тогда-то ты понимал, что не ровня ей, — продолжала она наносить словесные удары, приходящиеся неизменно в цель. Кто ты такой, Аугусту Сантуш? Оборванец, тощий беспризорник, ненужный даже собственной матери! Отец, от которого у тебя такой необычный цвет глаз, долго умирал от тяжелой болезни. Тянул этим из вас с матерью все соки. Сколько тебе было тогда? Шесть? Нет! Восемь! Тебе было восемь лет, когда ты впервые пожелал, чтоб он поскорее сдох. Ненависть тогда пустила свой первый росток.

Гуту замер с перекошенным лицом. Он явно хотел прекратить этот спонтанный сеанс психотерапии, но моя Единственная не давала ему такой возможности. Она рассказывала мне его историю, и в то же время мстила ему за меня, едва уловимыми жестами, больше похожими на тик движениями мышц на лице, особенно заметными в полумраке, что намеренно доводит его до той точки отчаяния и страха, после которой захочется умереть, даже если уже мертв.

— А потом появился он. Отчим. Не богаче отца, не умнее. Такой же неотесанный чурбан, думающий только о звериной похоти и полном желудке. Даже табаком и плохо вымытым телом от него разило так же. Было только одно, но очень важное отличие: он не любил тебя. Совсем. И не ненавидел. Ты ему просто мешал, как мешают москиты во время лесной прогулки. Выживал тебя, методично, пока сама мать не выставила тебя за дверь смачным пинком. Вместо хлеба и табака ты тогда принес домой дюжину самых дешевых печений.

Я чувствовала, что еще немного, и начну жалеть этого бедного мальчугана, совершенно забыв, что речь идет о мерзавце без чести и совести. Элен же, кажется, откровенно потешалась над казавшимся до этого грозным и страшным духом. Говорила, как на духу, без запинок, наслаждаясь самой историей.

— Тебе — десять, — добила она. — Ты — самый младший, но не самый изнеженный, и юркий в вашей банде беспризорников. Воровство стало для тебя синонимом свободы. Вседозволенность ласкала самолюбие. Тебя затягивало, и затянуло. Ненависть цвела и плодоносила. Дальше знаешь и сам.

Элензинья выждала едва заметную паузу. Гуту даже не закричал, а прохрипел, словно оправляясь от удара ниже пояса.

— Хватит…

— Как скажешь, — великодушно отозвалась ведьма. — Вот только, что, если я скажу, что большей части этого кошмара не было? Оправиться от болезни твоему отцу было не суждено, прости, иначе история пустила бы корни куда глубже… Но тебе те же восемь. Он умер всего на день раньше, чем ты осознанно, со злобой, пожелал этого. И совершенно случайно, выйдя из церкви после похорон, твоя мать столкнулась с совсем другим мужчиной. Не красивым, не молодящимся, но щедрым, образованным, и сдержанно добрым. Он пожалел тебя. Он похвалил тебя. Он помогал тебе. Утешал тебя. Учил смирять гнев. Резьба по дереву. В будущем — дорогая элитная мебель на заказ. Тебя всегда утомляли книги, обучение казалось скучным и ненужным занятием слабаков — понимаю. Не осуждаю. Но твое умение строить коварные, многоходовые планы и вести за собой людей — одно из достоинств — по-прежнему с тобой. А в компании друзей и учеба идет легче. И вот приятельский дуэт: Рафаэл и Эдуарду — превращается в трио. Лидер — ты. И вот ты уже не любуешься прекрасной, только начавшей оформляться в свои одиннадцать, девочкой из-за забора — ты вхож в ее дом. Вас под присмотром прислуги, разумеется, поят лимонадом на открытой веранде, и вы обсуждаете ту самую книгу. Сборник стихов великих поэтов своего времени. Ты впервые по собственной воле зубришь наизусть. Вы еще юны, не испорчены похотью. Хотя ты старше… года на четыре? Нет? На шесть? И даже был сперва разочарован, когда узнал, что привлекшая тебя издалека особа оказалась тебе не по возрасту? Что ж, тебе виднее. Но тебя привлекло не только любопытство от того, какой она станет, когда расцветёт. Ее острый деятельный ум и тот же огонек азарта в глазах, как и у тебя — вот, что всегда приковывало твое внимание, и позволяло не чувствовать себя нянькой при вздорной девчонке, пока взрослые решают важные дела, а ровесники заняты своими заботами. Один любуется бабушкиными розами — второй разглядывает птицу со сломанным крылом. И вы оба смотрите на этих мальчишек свысока.

В этот момент я почувствовала лёгкое прикосновение теплого ветра к моей коже. Голубые глаза на краю сознания, распахнувшись, заполнили собой всё пространство мысленного взора. На миг мне показалось, только показалось, что я это помню. Помню с той же отчётливостью, точно недавно видела это в кино. Классические алые розы цвели тогда не слишком пышно, отчего большая часть кустов выглядела довольно удручающе. А крыло птице поломал тот самый дурной ротвейлер, которого за два года до этого мне удалось «разжаловать» из домашнего любимца в сторожевого цепного пса, который отныне слушался только охранника. Как же долго Эдуарду тогда уговаривал своих забрать бедную пташку к себе и выходить!

«Но ведь этого не было! — у меня появилось желание мотнуть головой, но я сдержалась. — Или было, но не совсем так?».

Лицо Гуту, еще секунду назад перекошенное от подавляемой ярости, больше не выражало никаких эмоций. Взгляд его стал абсолютно пустым. Даже грудная клетка больше не шевелилась в такт еще привычному, но уже не нужному дыханию. У меня возникло четкое ощущение, что когда Элензинья закончит рассказ, призрак исчезнет и перестанет мучить меня.

— И тут пошел ливень. Сильный, мощный. Прислуга, охая и суетясь, взялась проводить вас в дом. Это не понравилось псу, он рванулся с цепи. Серьезно навредить юной сеньорите он не смог, но порвал ей подол платья почти до бедра и обрызгал грязью из успевшей образоваться лужи. Сразу после захода в дом через вход для прислуги, девочку повели приводить себя в порядок — вы с мальчишками остались в кухне одни. Взрослые еще не закончили свои деловые разговоры. Рафаэл с Эдуарду тут же согласились выпить горячего кофе с молоком и подоспевшим пирогом — тебе же стало скучно. Твой организм требовал действия. Забрав свою долю, ты пошел исследовать кажущийся опустевшим дом. И случайно, совершенно случайно, услышал то, что все пытались скрыть за красивым фасадом дома. Любящая, заботящаяся о благе своего ребенка мать, отчитывала ее за испорченную вещь и неподобающий вид. Ее даже мало интересовало, что дочку мог серьезно покусать пес. Когда же сеньорита вновь готова была выйти к гостям, ты и вида не подал, что что-то слышал, но дал понять, что та может доверить тебе любые тайны. Постепенно рассказывал, что пережил сам до того, как твоим отцом стал уважаемый и состоятельный человек. Учил справляться с этим. Открывал маленькие секреты, как не просто притворяться, но и что делать, чтобы терпеть такое обращение было действительно легче. Это были лучшие полгода в вашей жизни. Что вспомнить — сам знаешь, но, пожалуй, с тобой юная Кристина была даже более откровенна, чем с падре на исповеди. Ты привязал ее к себе. Стал опорой, поддержкой, какой мог бы быть старший брат. А потом — вместо первой неудачной кражи и тюремного заключения — обучение в Европе. Мастерство краснодеревщика — это прекрасно, но твой отчим был убежден, что в этой жизни не пропадут лишь медики и юристы, но тебя до сих пор немного воротит от вида крови, так что… В общей сложности лет десять ты учился и стажировался в Англии. Грандиозного имени не заработал, но и жизнью не тяготился. Друзья, преподаватели — полезные связи, опыт. Девушки вниманием тоже не обделяли. Ты почти забыл о девочке-подростке, которой поначалу писал письма, рассказывая о заграничной жизни. Возможно, потому, что оба взрослели, и от этого общение становилось недопустимым в глазах консервативного старшего поколения. А может, потому что отвечать Кристина стала реже и суше, без прежнего огонька. Скорее всего, поняла, что ты слишком молод, чтобы стать ее добрым богатым покровителем, как это казалось ей в тот год, когда вы познакомились, но слишком ветреный и заносчивый, чтобы стать ее женихом.

«Моя матушка говорит, ты дурно воспитан, а твоя мать до сих пор так до конца и не освоила законов высшего общества…» — как-то поведала тебе она на твое недоумение, почему твой отец берет тебя, отправляясь на переговоры, реже, чем отец Рафаэла — своего малолетнего романтика.

Элензинья хмыкнула. Весь тон ее был пропитан презрением к Рафаэлу даже в образе невинного ребенка, не успевшего сделать мне ничего плохого. Вообще, до знакомства с моей кузиной он был вполне сносен. Его романтические воззрения и вера в людское благородство даже забавляли. Однако если моей Единственной кто-то не нравится, она предпочитает видеть в нем только темные стороны.

— А, может, потому, что жизнь студенческая так закрутила, что ты и родителям не всегда вспоминал писать? — эту фразу она произнесла неуверенно, точно боясь, что иначе история может принять не тот поворот. — В любом случае, в твоей памяти запечатлелась только еще не до конца вышедшая из детства особа, готовая разделить с тобой любую шалость, лишь бы получить немного искренних эмоций. Но даже райская жизнь не бывает безоблачной. Из Бразилии с запозданием пришло сообщение: отчим серьезно болен. Требует к себе для решения последних важных дел. Едва получив письмо, ты помчался за билетом, вечером был уже на борту корабля, через несколько недель — в Розейрале. Успел. Целых три дня провел, почти не отходя, от его постели, и на этот раз тебя это не тяготило. Вы успели решить все вопросы, благо, Бог так и не дал тебе младших братьев или сестер, оставив тебя единственным наследником. Отчим же ушел с легким сердцем, зная, что хоть кому-то смог передать свои опыт и знания. Еще несколько месяцев ушло на соблюдение всех формальностей, и на то, чтобы привести в чувства впавшую в меланхолию мать. В то время тебе было не до городских новостей. Ты только краем уха слышал, что сеньорита Кристина Сабойя неожиданно вернулась из духовной семинарии, хотя ей предлагали остаться там уже в статусе преподавательницы. Да и на приближавшийся праздник роз не собирался, но мать настояла: «Сходил бы, развеялся, весь город соберется, да и я с тобой!» — и ты уступил мольбе. Все же и мать у тебя стала другая: добрая, нежная — сытая, одним словом. Там ты и встретил Кристину. Оказалось, вы прибыли в город почти в одно и то же время. Она ожидала действий от Рафаэла, он признался в любви Луне… Ты поспешил утешить обиженную красавицу — все, как было и в прежней горькой жизни. Вот только на этот раз вас с Кристиной связывало нечто большее, чем желание скоротать внезапно освободившееся время. В танце ты посмотрел на ту, к которой относился как к младшей сестре, другими глазами. Она нашла в тебе интересного человека. За минувшие годы ты тоже расцвел, возмужал. Оставил задор и азарт для «своих» — теперь еще распоряжался наследством, доставшимся от отца. И собравшиеся так же, как и прежде, шептались у вас за спинами, только не о том, что несколько лет ты провел в тюрьме, а о том, что недавно вернулся из Европы, и теперь невозможно поверить, что до восьми лет вы с матерью жили впроголодь под прохудившейся крышей. Молодые красавицы недвусмысленно похихикивали, стыдливо прикрывая рты ладошками в шелковых перчатках. Для вас с Кристиной, впрочем, это не имело значения. Проследив после танца, куда направились Рафаэл с Луной, вы намеренно выбрали противоположную сторону. И вообще, воспользовавшись всеобщими празднествами и опустевшими улицами, пошли гулять по ночному городу. Шли и разговаривали под светом полной луны, жестикулируя, захлебываясь словами, как когда-то в юности. Сердце «Снежной королевы роз» таяло с каждым словом. В глазах зажегся так запавший тебе в душу несколькими годами ранее огонек лукавства. Ты даже с точностью не мог сказать, поцелует ли она тебя в последний момент или залепит звонкую пощечину, а то и хуже… В общем, через несколько дней перед доной Аделаиде предстали сразу две пары. Рафаэл, по старой памяти считавший тебя приятелем, даже загорелся идеей устроить двойную свадьбу, но его благоразумная Луна решила уступить старшей кузине пальму первенства, и подождать с бракосочетанием две недели, чтобы у каждой из них был свой праздник.

На этом моменте у меня аж запершило в горле, настолько приторной казалась мне эта история.

«Чтобы Луна когда-нибудь мне уступала? — подумала я со свойственным мне скепсисом. — Даже если бы она и согласилась, никто бы не позволил ей этого сделать!».

Я уже давно абстрагировалась от происходящего, почти не обращая внимания, что в моей голове словно прокручивается фильм, и, удобно устроившись на кровати, слушала историю, как красивую сказку. Призрак, которому она была предназначена, все еще изображал из себя неподвижную аппликацию на ближайшей стене.

— Обе церемонии были идентичны в своей пышности. Разве что ваша с Кристиной первая ночь была куда больше наполнена страстью и пламенем.

— А через девять месяцев я родила тебе сразу двоих! — понимая, что еще немного, и я начну сходить с ума от нахлынувших ложных воспоминаний, с ноткой язвительности произнесла я, лишь несколько мгновений спустя осознав, что своим заявлением могла разрушить магию. Но уж очень хотелось довести эту переслащенную сказочку до абсурда.

Что-то и впрямь изменилось в невидимом пространстве. Элензинья передернулась. Призрак Гуту зарябил, как некачественная видеозапись.

«Кто дернул меня за язык?!» — с досадой подумала я, с запозданием осознав, что могла разрушить творящуюся магию.

Однако это напряжение воздуха, вызывающее тошноту и легкое головокружение, длилось всего несколько секунд, и завершилось упругим толчком воздуха в спину. Элензинья, казалось, мгновенно перестроившись, продолжала, как ни в чем не бывало, сделав вид, что я знаю больше нее.

— Двойняшки родились всего на три дня раньше Фелиппе, но это дало Кристине статус той самой первой внучки, продолжившей древний род. Можно подумать, в нем до этого прослеживались какие-то династийные черты!

«Прослеживались, — невольно промелькнуло в памяти, — но рождение у моего деда двух дочерей, а через несколько десятилетий — смерть моего кузена, так и не достигшего совершеннолетия, поставили крест на династии военных. Фелиппе столь же далек от военного дела, как человечество от создания колоний на Венере, так что и на него надежды не возлагаются. Благо, и он, и мой «альтернативный» сын были слишком молоды для участия в военных действиях на территории Италии».

— Эдмунду… Луиза… — от звука голоса Гуту я вздрогнула. Он звучал хрипло, с усилием. При этом призрак оставался так же неподвижен, сверля остановившимся взглядом одну точку. Двигалась только нижняя половина его лица. Выглядело это довольно жутко. Между тем я была уверена: сейчас он впервые смотрел на два маленьких белых свертка. Возможно, даже держал на руках.

Меня и саму словно перенесло в тот день, когда бабушка собрала нас всех в гостиной дома Рафаэла, открыв перед нами футляр с семейными драгоценностями и в тысячный раз рассказывая нам их историю. Правда в том, другом, мире это произошло в ее доме, в присутствии не только взрослых, но и детей, которых держали на руках отцы, сразу после крестин. Всем троим было больше трех месяцев, и медики уверяли: теперь они точно выживут. Насчет Фелиппе и нашего с Гуту Эдмунду сомнений не возникало и раньше — за Луизу же пришлось и побороться, и помолиться. Во многом выхаживать дочку помогали не столько доктора, сколько мать Гуту. В глухих деревнях наподобие той, из которой она родом, до сих пор, если у женщины ребенок доживает лет до трех, она автоматически становится и повитухой, и патронажной медсестрой, и педиатром, не имея при этом порой и элементарного школьного образования. И то ли она действительно была знающей женщиной, то ли просто повезло, но малышка выкарабкалась и собиралась жить долго и счастливо, не особо тревожа родителей.

И вот моя бабушка подходит к финалу вступительной части, и, нежно поглаживая черный с вышивкой футляр, сообщает, что никогда не хотела делить семейную реликвию, и решила подарить их той внучке, кто первая родит ребенка. И, хотя в этом мире, зная ее ко мне отношение, я уверена, что бабуля придумала бы сотню других историй, чтобы только сокровища достались ее любимой Луне, в идеальном мирке она осталась верна себе, и владелицей бесценных украшений стала я. Кузина порадовалась за меня вполне искренне: по большому счету, ни в том, ни в этом мире они не были ей особо нужны, — а вот тётю Агнесс этот факт здорово ударил по самолюбию. Впервые ее любимая дочурка в чем-то не стала первой. Тетушка даже попыталась деликатно возразить, сказав, что у меня двое детей, и в будущем могут возникнуть проблемы и споры, на что бабушка ответила: «Это будут уже проблемы Кристины. Я одинаково отношусь к обеим, и не изменю своего решения!». Наградой мне в тот момент стало не столько долгожданное превосходство над Луной, сколько почти не скрываемо перекошеная физиономия ее матери.

В этот момент я в реальности приложила ладонь к животу, как бы спрашивая, не альтернативная ли версия маленькой Луизы решила всё же снизойти до меня, на что мне было позволено поближе рассмотреть глаза малышки, которой так и не нашлось места в этом мире двадцать лет назад. Они тоже были светлыми, но не голубыми, а, скорее, прозрачными, и чем дольше я вглядывалась, тем больше они темнели, пока не стали цвета крепкого чая.

«И всё равно я люблю тебя куда сильнее!» — заверила я малышку, почему-то уверенная в своей правоте.

Тем временем рассказ Элензиньи постепенно приближался к альтернативному настоящему. Дети в нем стремительно подрастали.

— Всеми тяготами ухода за малышами занимались специально нанятые люди, — поспешила развеять беспокойства Гуту Элензинья, здраво рассудив, что ему быстро опротивели бы две орущие сутки напролет глотки и замотанная удовлетворением их потребностей жена. И была права: я слабо представляю, как буду справляться с одной, и двоих сразу пожелала лишь в шутку, зная, что забота о них лично меня никак не коснется. — Вам доставалось лишь самое приятное. Вы по очереди вечерами читали детям сказки, радовались улыбкам и первым успехам. Когда они стали старше, ты мастерил вместе с сыном несложные поделки и слушал стихи, которые выучила дочка. Кристина выбирала с дочерью наряды и мягко журила сына за разбитые коленки, сама обрабатывая раны в знак того, насколько сильно за него переживает. Адвокатская контора и проценты в банке от наследства твоего отчима приносили стабильный доход. Вы переехали в Сан-Паулу. Когда детям исполнилось три, взяли в привычку путешествовать. До начала Второй мировой изъездили всю Западную Европу и не раз. Побывали в Штатах. Некоторое время жили на две страны, пользуясь связями с твоими старинными университетскими приятелями, многим из которых тоже удалось добиться в жизни определенных успехов. К пяти годам дети свободно разговаривали на английском. С семи приступили к серьезному изучению французского. Так же Луиза с пяти лет занималась вокалом... Когда выступала на домашних концертах, ваши друзья шутили, что своим пронзительно высоким голосом она может разбивать стаканы.

«Значит, вместо «Светлой луны» К. Дебюсси другой мне придется слушать оперные арии? — не удержалась я от мысленного комментария. — Впрочем, весьма равноценный обмен».

— В предчувствии надвигающейся войны вы решили окончательно осесть на родине. Ещё больше упрочили свое положение в обществе. Вашей семье доверяли своё имущество и честь — это уже немало. О благотворительных мероприятиях, которые устраивает ваша семья, в городе чуть ли не легенды ходят! Твоё имя и имя твоей супруги у всех на устах, в то время, как Рафаэл и Луна выбрали для себя тихое семейное счастье и праздники в кругу семьи, — продолжало моё Солнышко лить Гуту в уши сладкий сироп, прекрасно зная, что в глубине души тот завидует Рафаэлу не меньше, чем я Луне. Завидует его успеху и тому, что я отдала предпочтение гонке за Рафом, а не вечному побегу от полиции, если бы ответила на ухаживания Гуту. — В настоящее время Эдмунду стал завидным женихом. И хотя отправить его в тот же университет, где учился ты, вы с Кристиной не рискнули из соображений безопасности, у него репутация образованного и знающего парня. Они учатся на одном курсе с Фелиппе в местном экономическом, благо слабые места у них в постижении наук разные, так что у твоего сына ещё со школы была возможность практиковаться во взаимовыгодном сотрудничестве.

Перед глазами вновь встал худощавый взъерошенный и немного неловкий черноволосый паренёк, которого я видела ещё лёжа в больнице. И имя, что удивительно, он носил то же самое. Многочисленных девиц, некоторые из которых старше почти на десять лет, он удерживал около себя на чистом обаянии и непревзойденным умении, как бы сказали в Москве двадцать первого века: «Вешать лапшу на уши». Красавцем он не был, как и его отец. Внутреннее чутье в виде все тех же распахнутых голубых глаз подсказывало, что и в учебе он «выезжал» только на взаимовыгодном сотрудничестве. Тот же Фелиппе не просто помогал «заделывать бреши» в тяжело дающихся предметах — он буквально учился за него взамен на «Тысячу и один способ преодолеть смущение перед девушкой и взять ее тепленькой, не вызвав подозрений и общественного порицания. Проверено на своем опыте». Некоторое пункты этого «великого» опуса, до этого хранившиеся исключительно в голове предприимчивого юноши, были бережно законспектированы в блокнот и адаптированы под ту самую одну единственную. А одна единственная у Фелиппе действительно одна во всех мною обозримых мирах.

Впрочем, такие крепкие, отчасти паразитические, отношения парней меня не удивляли ни в том мире, ни в этом, где я смотрю на историю со стороны. Парни росли почти как родные братья. Даже в идеальном мире, где Луна не только осталась жива, но и остановилась на одном сыне (возможно, больше ее организм просто не смог вынести, во всех смыслах), мой племянник был заброшен. Вместо траура Рафаэл был погружен в работу, пока жена каталась с гастролями по стране и миру. Их отношения с Рафаэлом, вначале нежные и бережные, полные романтических восклицаний, спустя двадцать лет брака только на родстве душ и держались. А их сын практически жил у нас, под влиянием старшего брата и сестры. Лишь с началом Второй мировой Луна сбавила обороты, и за несколько предыдущих лет переквалифицировалась из действующей балерины в преподавательницу танцев в местном клубе на пару с Верой. Не знаю, для чего мне нужно это знать, но это знание безусловно согревало сердце чувством свершившегося Высшего правосудия.

А вот Луиза оказалась далека от увиденной мной в больничной палате девчушки в школьной форме, прячущейся за штанину старшего брата, чтобы не получить нагоняй за разбитую вазу. Нескладная девчонка с куцыми черными косичками и острыми выпирающими коленками, хотя ни дня в жизни не голодала, навсегда осталась в каком-то третьем мире. Лу из тех рано расцветших особ, отцы которых, увидев, в кого превратились их маленькие девочки в платьицах с рюшечками, хватаются за сердце и заводят дома, как минимум, охотничий обрез и садовую лопату. Фигуру, молочно-белую кожу и любовь ко всем оттенкам красного девочка унаследовала от меня. От отца же ей достались огромные каре-зеленые глаза и длинные ресницы. Цвет волос объединял ее с братом, но это были отнюдь не тоненькие косички внебрачной Алиси, а копна блестящих густых волос. Правда лет до пятнадцати расчесывать свое богатство перед сном, до и после душа, она доверяла только мне. А уж вымыть всю эту красоту длиной чуть ниже поясницы было той еще работой, особенно после конкурсов и выступлений. Любящий пошиковать, но по сути своей прижимистый Аугусту (от формы имени «Гуту» мой альтернативный супруг отказался в начале сороковых, когда, по его мнению, перестал походить на моложавого юнца), даже предлагал остричь дочь в целях экономии, когда узнал, сколько денег уходит на шампуни и парикмахерскую. На что случайно услышавший это девятилетний Эду предложил коллективно побриться налысо: так и воды меньше уходить будет. Три недели после этого в доме никто не мог крепко уснуть, боясь, что чересчур деятельный молодой хозяин доберется до ножниц и опасной бритвы. Аугусту потом пришлось извиняться перед отпрысками за неосторожно сказанное слово.

Однако сама Луиза девушкой на выданье становиться не собиралась. Даже полностью оформившись, как девушка, она отказывалась переезжать от брата, согласившись лишь на ширму, а потому считала, что знает о юношах все и немного больше, и находила их легкомысленными и скучными, втайне мечтающими лишь о том, как бы усладить свою плоть и самолюбие. Естественный же свой огонь под юбкой, свойственный любому пышущему здоровьем женскому телу, она вкладывала в выступления и репетиции. Одним словом: гордость семьи и единственная любимая внучка и правнучка. В негласной борьбе внучат мужского пола все же побеждал Фелиппе. Эду не ревновал — лишь усмехался, что одерживает победы на других фронтах. На каких именно — оставалось только догадываться.

Я не знала, видел и узнавал ли Гуту то же самое, или его мысленному взору представали другие подробности повествования, но выглядел он довольным. В его до этого бессмысленном взгляде появились искры алчности. Ему явно нравилось происходящее вокруг, и он уже захотел этим обладать. Я прекрасно знала этот взгляд: таким он смотрел на протянутый конверт с деньгами за секунду до того, как выхватить его из рук.

— И, конечно, этот ребенок… Ребенок, которого носит сейчас Кристина… — продолжала искушать Элензинья, заставляя на миг усомниться в своей светлой натуре. — он твой. И никак иначе. Неожиданный, но приятный сюрприз, в то время, когда вы с ней уже успели забыть, что такое маленькие дети в доме. Дитя неподдельной любви и неугасающей чувственности. Кристина искренне любит тебя. Ты сам «вырастил» в ней ту, что хотел видеть рядом с собой. Она не дает повода в этом усомниться, даже в моменты, когда тебя гложет ревность. А все остальные, что сперва были против по разным причинам, давно заткнулись, видя ваш успех и счастье. И эти, последние, дни, которые будут совсем не последними, ты провел не в бегах, не за решеткой, а в одном из лучших отелей Сан-Паулу, вместе с семьей, отмечая окончание очередного успешно выигранного дела, и вдобавок — первый серьезный контракт Луизы на регулярные выступления в театре Сан-Паулу. И это и есть твоя настоящая жизнь. Все остальное — просто ночной кошмар. Тебе нужно только поверить и дать мне руку.

Элензинья, откинувшись в кресле, вытянула руку ладонью вверх.

— Верю, — произнес Гуту все так же хрипло, дернулся, подаваясь вперед всем телом и медленно, неуверенно, протянул ей руку.

Когда пальцы Элензиньи сомкнулись на его ладони, произошло странное. Гримаса боли исчезла с лица призрака. Так же медленно пропала и неряшливая небритость. Он стал выглядеть намного моложе и привлекательнее. На его лице вновь появилась улыбка, но она больше не напоминала животный оскал. Невольно я вновь вспомнила щеголеватого юношу с модными усиками, пригласившего меня на танец больше двадцати лет назад. В его глазах горел мальчишеский задор. Гуту словно светился изнутри, и вскоре этот свет охватил все его существо. Казалось, еще секунда и, как это бывает в кино, стремительным потоком этого яркого света он унесется к небесам. Но свет угас. Перед юной ведьмой предстал такой же прозрачный, но не мужчина, а маленький мальчик в старинной одежде и с бумажным кульком в руке.

— Простите, — улыбнулся он смущенной улыбкой, растерянно глядя на нас. — Мне надо идти. Наш новый знакомый пригласил нас с мамой в гости!

И мальчишка исчез, взорвавшись потоком мелких золотистых искр. Я стояла и еще несколько секунд хлопала глазами, не до конца осознавая, что это конец, и что все закончилось именно так. Затем подошла и включила прикроватную лампу.

Мое Солнышко уже открыла глаза и рассеянно оглядывала комнату.

— И почему ты не смогла сделать этого раньше? — спросила я без особого укора, просто с непониманием, зачем надо было позволять Гуту доводить меня до белого каления.

— Была не та точка отсчета, — ответила Эл, пытаясь отдышаться. — Когда я явилась к Гуту в камеру, он поднял шум и привлек охрану. А на суде, когда все уже произошло, меня просто к нему не пустило. Я всего лишь ведьма. Есть силы куда могущественнее меня.

— И он меня больше не потревожит? — спросила я с наивностью и надеждой.

— Не должен, — пожала плечами Элензинья. — А теперь — спать. Мне пора. Как только исчезну, время снова пойдет.

Я не стала задерживать свою девочку и села на постель. Элензинья подождала, пока я поудобней устроюсь в постели, и с усилием встала, опираясь на свои тяжелые железки.

— Солнце? — позвала я ее, уже протягивая руку к лампе, чтобы погасить свет.

— Что? — устало спросила она.

— Ты же сейчас сама как призрак, — начала я, и все же решилась задать давно волнующий меня вопрос. — Зачем тебе здесь опоры?

— Я не знаю, как ходить без них. Não sei, — пояснила она, имея в виду не столько физическую невозможность, сколько отсутствие самого знания о процессе.

Не став вдаваться в подробности, она исчезла.

Чуть помедлив, я погасила свет и закрыла глаза, но не прошло и пяти минут, как в спальню вбежал Рафаэл.

— Кристина… как?!. — воскликнул он. — Где ведьма?!

— Что?.. Рафаэл?.. — медленно приподнявшись на локте, я с непониманием и заторможенностью только что разбуженного человека посмотрела на мужа. — Что «как»?.. Какая еще ведьма?..

Успевшая уже задремать я даже не сразу вспомнила, что Элензинья появилась перед моими домашними во всей красе, да еще и из воздуха.

«Разве они не должны были это забыть? — подумалось мне. — Раз Рафаэл здесь с таким выражением лица, значит, нет. Надо выкручиваться».

— Что была в комнате твоей матери… — до Рафаэла медленно начало доходить, что не только Элензинья была там. — Кристина, как ты здесь оказалась?!

— О чем ты, Рафаэл?.. — я зевнула, прикрыв рот ладонью, и готовясь изображать беспокойство. — Я не выходила из комнаты с вечера.

— Но ведь пару минут назад… — мой муженек, очевидно, хотел пересказать мне недавние события и приписать провалы в памяти, однако я перебила его.

— Тебе, наверное, приснился кошмар, — «предположила» я. — Бедный! Ты тоже перенервничал из-за всего произошедшего.

— Не делай из меня дурака, Кристина! — рассерженно сощурился мой супруг. — Я в своем уме, и прекрасно все помню. Я проснулся от шума и крика доны Деборы. Тебя рядом не было. Я вышел в коридор узнать, что случилось, и твоя мама едва не сшибла меня с ног с криком, что ты в ее комнате с ножом для бумаг хочешь вскрыть себе вены. Зашел в комнату, а ты сидела на полу в окружении обрывков бумаг и кромсала ножом блокнот, бормоча что-то о том, что никто не должен узнать. А потом появилась ведьма.

В этот момент я сделала вид, что всерьез обеспокоена здоровьем мужа.

— Послушай, дорогой, тебе все это приснилось, — произнесла я тоном, не дающим возможности усомниться в моих словах. — Подумай сам: если бы это было правдой, моя мама уже была бы здесь.

Я в который раз зажгла эту несчастную лампу и подошла к Рафаэлу.

— Пойдем. Ты убедишься в этом сам, — произнесла я мягко и в то же время уверенно.

Разумеется, я понимала, что иду на большой риск, но в то же время осознавала: если моя мама не прибежала вслед за сенором Соуза Диашем, значит, ей и правда легче было поверить, что инцидент с дневником и ведьмой был сном.

Подойдя к двери в мою бывшую комнату вместе с Рафаэлом, я деликатно постучалась в приоткрытую дверь. Ответа не последовало. Я постучала еще раз и позволила себе деликатно заглянуть внутрь. В комнате никого не было. Тогда я без стеснения распахнула дверь перед мужем.

— Вот видишь, дорогой, здесь все хорошо, — успокаивающе протянула я, зажигая свет и демонстрируя идеальный порядок и спокойствие. — Ни следа беспорядка и ведьм. Теперь ты мне веришь?

Рафаэл неопределенно махнул головой, уже готовый согласиться с моей сомнительной версией, как за спиной раздался голос доны Деборы:

— Кристина? Рафаэл? Ох… А я надеялась, мне приснился кошмар…

— Кошмар, мама? — я снова изобразила удивление и, переглянувшись с мужем, прицокнула языком. — И тебе тоже?.. Я и не думала, что инцидент с тенью так всех напугает… Я уже и забыла о нем!

Мой «дражайший» супруг переводил взгляд с меня на дону Дебору, не в силах вымолвить и слова.

— Представляешь, мама, Рафаэл утверждает, что я пришла к тебе серди ночи и пыталась покончить с собой! — нервно усмехнувшись, пристально взглянула я на мать. — И это при том, что пару дней назад я всерьез чуть не погибла!

— Но… — начала было дона Дебора, очевидно, собираясь подтвердить, что так оно и было, однако я не дала ей этого сделать, обернув ее секундное замешательство в свою пользу.

— Вот именно, мама, ничего этого не было! — произнесла я так, точно начинаю сомневаться в здравости ума своего «благоверного». — Он встал среди ночи, ушел, а потом ворвался в спальню, как не в себе, и начал нести бред о том, что это я устроила истерику. Еще и ведьм сюда приплел!

— Ведьм?.. — неуверенно переспросила мама. — Но разве та твоя странная подруга не ведьма?

— Элензинья? Ведьма, — подтвердила я, — но откуда ей здесь взяться в столь поздний час? Не на метле же она сюда влетела в открытое окно? Завтра я могу позвонить ей и пригласить в гости. Сами ее обо всем расспросите.

Я пристально взглянула на мать. За долгие годы изучившая все мои хитрости и приемы, она вряд ли поверила моим словам, но этим своим взглядом я показала: лучше будет убедить Рафаэла в его неадекватности, чем докапываться до истинной сути этой мистической истории.

— Видимо, Рафаэл сам пришел к тебе и этим напугал, — добавила я. — Это очень похоже на приступ лунатизма!

Я сделала вид, что сама испугалась своей догадки.

— Но я не страдаю лунатизмом! — жестко возразил Рафаэл.

— Ты уверен, дорогой? — с самым невинным видом уточнила я. — На самом деле, это распространенное явление, особенно у мальчиков. С возрастом это проходит, и человек может даже не помнить, что с ним происходило подобное, однако в стрессовых ситуациях может повториться и во взрослом возрасте. Когда в ожидании свадьбы я жила в доме бабушки, доктор Жулиан рассказывал много подобных историй. Некоторые люди в таком состоянии даже картины пишут, а наутро ничего не помнят, и в обычном состоянии и солнышко нарисовать не в состоянии!

Рафаэл слегка наморщил лоб. Мои доводы, похоже, казались ему логичными, но он все еще предпочитал верить своей памяти, а не мне.

— Так может, это ты страдаешь лунатизмом? — выдвинул он последний аргумент в спасении собственной адекватности.

— Исключено! — вступила в разговор моя матушка, очевидно, потеряв всякое желание быть причастной ко всей творящейся чертовщине. — Если бы с Кристиной происходило нечто подобное, я бы знала.

— Это я во всем виновата, — сокрушенно проговорила я. — Заставила Рафаэла нянчиться со мной, как с младенцем! Совершенно не подумала, что тебе, дорогой, тоже нелегко… Тебе нужно отдохнуть, успокоиться… отпустить ситуацию.

— Да? — посмотрел на меня муж уже не вполне осознающим происходящее взглядом. — Наверное, ты права.

Решив, как всегда, что ситуация разрешится сама собой, Рафаэл осторожно отстранил меня и пошел прочь. Как я успела заметить, отнюдь не в комнату Фелиппе, а в направлении студии Луны.

Мама посмотрела на меня строгим взглядом, давая понять, что хочет услышать объяснение всему происходящему, но я, пропустив ее, наконец, в комнату, просто пожелала спокойной ночи.