Свобода бывает разной... (гет)

Солнечный свет, пробивающийся сквозь тяжелые бархатные шторы особняка Майклсонов, кажется Элайдже чем-то чужеродным. Он открывает глаза и замирает. В комнате пахнет травами. Такими привычными: лавандой, мятой и шалфеем, они являются неотъемлемой частью запаха Фреи. Она лежит рядом, прижавшись к его плечу, её дыхание ровное и глубокое, а глаза закрыты, что сложно понять спит или нет.

Элайджа осторожно приподнимается, чувствуя непривычную тяжесть в теле. Сердце, которое веками лишь изредка напоминало о себе, теперь бьется в груди с пугающей, размеренной частотой. Он человек, о чем говорит больная голова. Ребекка оказалась права, ему утро принесло легкое головокружение и чувство тошноты.

Фрея не найдя опору в виде его плеча, открывает глаза. В них нет привычной ведьминской искры, лишь мягкая, почти земная усталость. Такие моменты слишком редки, потому Элайджа наслаждается в тайне каждым из них.

— Ты проснулся, —шепчет она, не отстраняясь.

— Что произошло? — голос Элайджи звучит глухо. — Я чувствую… холод. И голод. Я человек, значит что-то пошло не так?

Фрея садится рядом, накинув на плечи шелковую простыню, хотя под ней не нага. Её лицо становится серьезным и отрешенным, она всегда одевается в лед при серьезных разговорах. Всё недавнее тепло во взгляде растворяется, оставляя лишь пустоту и сосредоточенность в зелени радужки глаз.

— Во время ритуала, когда я пыталась удержать твою сущность, я видела Его. Сам Один явился мне, Элайджа. Он был воплощением самой судьбы в облике путника, и его поначалу загадочные гадания на рунах открыли будущее. Он даровал тебе несколько лет человеческой жизни. Это шанс, который не выпадает бессмертным просто так.

Элайджа хмурится, пытаясь осознать масштаб перемен. Он тоже всё видел, но зачем ему человеческая жизнь? Что она может дать?

— Зачем? Боги не делают подарков просто так. Они всегда берут что-то взамен, тебе ли не знать.

— Может, чтобы ты наконец понял, что значит жить, а не существовать. Мы все не знаем как жить по-человечески, ведь нам не дали, — Фрея касается его руки, и этот жест отзывается в нем током. Даже прикосновения человеком он ощущает по-другому — Ты можешь начать всё сначала. У тебя есть время, чтобы найти женщину, создать семью, стать отцом… Ты всегда хотел этого, Элайджа. Теперь у тебя есть время на такую жизнь.

Она произносит слова с такой искренностью, что Элайджу колет в грудь раздражение. Говорит о нем, но без своего участия! Боги посмеялись, если подарили ему любовь к ней, а затем дали подарок в виде человечности, но без нее! Для чего другая женщина, если сердце и тело желает только одну?

— Ты говоришь так, будто предлагаешь мне выбрать товар на рынке, — отрезает он, садясь на край кровати. — Ты предлагаешь мне «стать отцом», но при этом даже не смотришь на меня. Почему ты прячешь глаза? Твоя жертва должна меня вдохновить найти другую? Как после такого предательства ты сможешь быть рядом?

— Я не могу иметь детей, Элайджа, — она вскидывает подбородок, в её голосе звенят стальные нотки, но слезы в глазах уже скапливаются. — Моя судьба — магия, такова плата за грех Далии. Вспомни, что я тебе говорила, когда доверилась и позволила увидеть свою боль. Мы все рождены, чтобы причинять вред другим. Тебе дал шанс сам Один! Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив.

— Ты невыносима в своем самопожертвовании, — он резко встаёт, едва не потеряв равновесие. — Ты даже не допускаешь мысли, что боги могли дать право на материнство и тебе? Один дал руну не только мне! Ты так привыкла быть виноватой, что забыла, как быть женщиной? Почему ты отталкиваешь меня каждый раз?

Фрея открывает рот, чтобы ответить, но дверь в спальню с грохотом распахивается. На пороге появляется Никлаус. Его вид далек от привычного лоска: рубашка помята, глаза горят недобрым огнем. Очевидно, он чем-то крайне доволен.

— Прекратите, —прерывает их Клаус, проходя в комнату. — Элайджа, ты выглядишь как человек, который вот-вот упадет в обморок, и, поверь, это самое безопасное, что с тобой может случиться. Новый Орлеан превратился в выгребную яму.

—Что вы двое натворили? — Элайджа прищуривается, слишком хорошо зная своего брата.

— Мы? Это не только я и Фрея, брат. Это «сладкая месть» за то, что сделал ковен Французского Квартала с моей помощью тебе. Ночью Майкл явился по просьбе Фреи к старейшинам с предложением союза. Мы устроили вечеринку в баре «У Руссо», чтобы закрепить сделку. Наша дорогая Камилла…— Клаус сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели, очевидно оттого, что пришлось подвергнуть девушку опасности — Она подмешала в алкоголь отраву, предназначенную для всего ковена. Марсель сообщил мне об этом на рассвете. Весь город сейчас — это пороховая бочка, готовая взорваться от ярости ведьм, чьи ряды прорежены этим коктейлем.

Элайджа чувствует, как к горлу подкатывает тошнота — не от яда, а от осознания собственной уязвимости. Он больше не Первородный, способный свернуть шею врагу одним движением. Теперь он лишь хрупкая оболочка, которую можно уничтожить случайным ударом. Одним словом — мешок с кровью, которую может забрать любой вампир. Вот она плата за подарок!

— Ты хочешь сказать, что мы проиграли? — тихо спрашивает Элайджа, глядя на брата.

—Нет, мы выигрываем! И я поладил с Фреей, ты должен быть рад. Все же я хочу сказать только одно, что ты сейчас — легкая мишень, — отрезает Клаус, подходя ближе и вглядываясь в лицо брата с непривычной для него тревогой. — А Фрея… после того, что она сделала для тебя, она станет главной целью для тех, кто выжил. В этом городе для вас больше нет места, брат.

Фрея поднимается с кровати, кутаясь в простыню, и её взгляд по-прежнему остается холодным и расчетливым.

— Куда ты предлагаешь нам отправиться, Никлаус? В изгнание?

Клаус усмехается, хотя в его глазах не остается веселья. Ему больно просить их уехать, ведь наконец-то семья может быть единой. Он действительно начал доверять Фрее, хотя она и не Майклсон. Даже у дочери Далии оказалось сердце милосердное, раз способна полюбить одного из них и жертвовать всем. Ребекка рассказала ему все подробности ритуала, как ведьма могла умереть, если бы не его сестра. Она была тогда готова.

— Не в изгнание, а в Монтану. У меня там есть дом, о котором не знает никто. Он записан на подставное лицо, и даже самый любопытный не догадается искать вас среди заснеженных гор и бесконечных лесов. Там тихо, Элайджа. Там ты сможешь прожить свои «человеческие годы», не оглядываясь на каждый шорох. Майкл будет вам лучшей охраной и защитой.

Элайджа переводит взгляд на Фрею, он ей доверяет, но отцу — нет. В её глазах отражается смятение, но под ним он видит нечто большее — страх не за себя, а за него.

— Ты же поедешь со мной? — спрашивает он, игнорируя Клауса.

Фрея медлит лишь секунду. Она знает, что этот дом станет для них либо тюрьмой, либо колыбелью новой жизни, о которой она боялась даже мечтать. Имеет ли она право лишать его шанса? В груди вспыхивает крохотная надежда, что он может быть прав на счет подарка богов. Она разучилась верить в чудеса, но, если ей тоже дали возможность начать сначала? Что значило "Новая жизнь через смерть? Достаточна ли её жертва?

— У меня нет выбора, — отвечает она, и в её голосе нотка смирения, которая обычно ей не свойственна. — Если я оставлю тебя сейчас, ты не проживешь и недели. Ведьма тебе необходима, к тому же Майкл — моя забота теперь.

Клаус удовлетворенно кивает, словно закрывая сделку. Что такое пару лет для него? Так мало, но без старшего брата будет чертовски тяжело, только выбора нет похоже у них всех.

— Машина ждет внизу. У вас есть десять минут, чтобы собрать вещи. И, брат… — Клаус на мгновение задерживается у двери, его голос становится тише, почти по-человечески искренним. — Не трать это время на споры о богах. Просто живи, ведь другого шанса не будет.

Когда дверь за Клаусом закрывается, в комнате повисает тяжелая тишина. Элайджа подходит к Фрее, нарушая дистанцию, которую они так старательно выстраивали прежде и так часто нарушали. Он осторожно касается её щеки, чувствуя тепло кожи — настоящее, живое тепло. Всегда нравилось касаться её так невесомо кончиками пальцев, но теперь сердце предательски неспокойно бьется в груди.

— Монтана, —шепчет Элайджа. — Возможно, это именно то место, где мы наконец перестанем быть теми, кем нас сделали родители и станем просто… нами.

Фрея прикрывает глаза, прижимаясь к его ладони. Она всё ещё не знает, что дар Одина распространялся и на неё, что внутри неё уже зарождалась магия, способная подарить жизнь, но в этот момент ей было достаточно того, что его рука является единственной опорой в этом стремительно меняющемся мире. Она чувствует, как внутри неё, где-то глубоко под слоями вековой усталости и магических оков, пульсирует странное, теплое предчувствие. Это не было похоже на заклинание или проклятие — это было похоже на весну, которая пробивается сквозь вечную мерзлоту.

— Десять минут, — повторяет она, стараясь вернуть себе самообладание, хотя сердце в груди бьется в унисон с его, таким же человеческим и уязвимым. — Элайджа, если мы уедем, пути назад не будет. Ты понимаешь? Ты станешь смертным в мире, где привык быть богом в каком-то смысле.

Элайджа горько усмехается, отстраняясь и направляясь к шкафу, чтобы достать дорожную сумку. Его движения непривычно кажутся медленными, лишенными вампирской грации, но в них появилась новая, почти осязаемая человеческая решимость.

— Быть богом — это проклятие, Фрея. Мы веками наблюдали, как мир вокруг нас превращается в пепел, пока сами оставались неизменными. Я устал от этого. Ты сама сказала, что мы созданы причинять только боль. Если это шанс измениться — я готов. Если цена за возможность быть рядом с тобой, этот шанс потерять — то заплачу её с радостью.

Фрея замирает, глядя на его спину. Слова, которые она так долго хранит в глубине души, застревают в горле. Она хочет сказать, что её видение Одина было полнее, чем она призналась, что она чувствовала не только его судьбу, но и их общую нить, сплетенную из плоти и крови. Единение душ в них было с самого первого знакомства, боги их вели навстречу друг другу долгие столетия, и она не удивится к причастию Одина! Но ведь Элайджа тоже всё видел и слышал, потому вместо признания она лишь начинает собирать свои немногочисленные вещи, что привез Марсель из хижины.

Внизу, во дворе особняка, уже слышится рокот мощного мотора. Клаус не терпит промедлений, особенно когда дело касалось безопасности его семьи. Потому они выходят из дома, и утренний воздух Монтаны — или, по крайней мере, тот, что они представляют себе в мечтах — кажется им чем-то недосягаемым. Клаус стоит у черного внедорожника, скрестив руки на груди. Он выглядит как человек, который только что отправляет в ссылку своих самых дорогих людей, чтобы спасти их от самого себя.

— Ключи в бардачке, — бросает Клаус, не глядя на них. — Дом в часе езды от городка, маршрут в навигаторе. Там есть всё необходимое. И, Фрея… — он на секунду задерживает на ней взгляд, и в этом взгляде мелькает нечто похожее на прощание. — Не давай ему умереть от скуки. Он всегда склонен к меланхолии, а человеком страшно представить.

Элайджа смеется и садится на водительское сиденье, чувствуя под пальцами холодный металл руля. Это странное, почти забытое ощущение контроля над своей собственной жизнью. Фрея занимает место рядом, положив руку на рычаг переключения передач, и на мгновение их пальцы соприкасаются.

Машина трогается с места, оставляя позади особняк, полный призраков, крови и врагов. Элайджа смотрит на дорогу, чувствуя, как с каждым километром Новый Орлеан становится лишь смутным воспоминанием. Человеческая память не совершенна в отличии от вампирской, и как следствие скоро он забудет многое.

— Ты боишься? — спрашивает Фрея, глядя на проносящиеся мимо деревья, а затем на него.

— Нет, — отвечает Элайджа, и впервые за тысячу лет его голос звучит абсолютно искренне. — Я чувствую, что впервые за всё это время я действительно дышу.