Происхождение | Genesis (джен)

Дорога от центра до Читем Хилл заняла больше времени, чем обычно. Автобус медленно пробирался сквозь заторы, а за окном сгущались ранние декабрьские сумерки. Зима в этой части Англии никогда не была живописной. Серое небо, пропитанное влагой, серые дома, серые лица пассажиров. Дворники на лобовом стекле автобуса ритмично скрипели, размазывая мелкую морось, которая то ли была дождем, то ли просто конденсатом самой атмосферы. Я наблюдал через окно, как город медленно ухудшается по мере удаления от центра. Витрины магазинов становились все более убогими, граффити на стенах все более агрессивными, прохожие все более сгорбленными. Тяжелая рецессия, после краха рынка недвижимости и вынужденно жесткой монетарной политики, оставляла свои метки повсюду: закрытые рольставнями входы предприятий, очереди у биржи труда, пустые полки в витринах некогда оживленных лавок.

Когда я наконец дошел до нашего муниципального общежития, у входа меня встретил Бэгшот. Комендант выглядел еще более помятым, чем обычно: его старый пиджак был застегнут не на те пуговицы, а в руках он сжимал дымящуюся кружку кофе. Бэгшоту было, наверное, лет шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Жизнь в этом районе старила людей быстрее, чем время. У нас потеплели отношения, после того как я пару раз помог ему перетаскать вещи из бытовок в подвальном этаже.

— Опять эти малолетние подонки из «Парка» что-то не поделили с парнями из соседнего квартала, — проворчал он вместо приветствия, кивнув в сторону темных переулков. — Весь день крики, битые бутылки. В этой стране скоро и вздохнуть бесплатно не дадут, цены съедают людей заживо, Смит. Смотри в оба, а то прирежут за твою новую куртку и глазом не моргнут.

В последние пару недель он говорил это почти каждый раз, когда видел меня, с небольшими вариациями. Иногда угроза исходила от «парней с восточной стороны», иногда от «наркоманов с Четвертой улицы», но суть всегда оставалась неизменной: мир опасен, будь осторожен, Томми. Может, это была его своеобразная разновидность отцовской заботы; я знал, что Бэгшот был бездетен. Может, ему просто нужно было с кем-то поговорить, и жильцы вроде меня, молодые, молчаливые, не отмахивающиеся сразу, были его единственной аудиторией.

— Спасибо, — ответил я. — Буду иметь в виду. Как ваша нога? Вы говорили на прошлой неделе, что она вас беспокоит.

Он удивленно моргнул, явно не ожидая, что я запомнил эту деталь. Старик переступил с ноги на ногу, словно только что вспомнил о своей хромоте.

— Да всё так же, сынок, всё так же. Врачи говорят, что артрит, но что они понимают, эти врачи? Прописывают таблетки, от которых только калечит что-то другое, и отправляют восвояси. В мое время...

Он не закончил фразу, махнув рукой в воздухе, будто отгоняя муху. Я знал, что сейчас последует долгая тирада о том, как всё было лучше «в его время», но у меня не было ни сил, ни желания её выслушивать. Не сегодня. Не тогда, когда в моих карманах лежали сокровища, которые могли изменить всю мою жизнь.

— Мне пора, мистер Бэгшот. Берегите себя.

— И ты себя береги, Смит. Особенно в такое время. Ты толковый парень, не пропади по глупости.

Я молча кивнул и прошел мимо. Его слова задержались во мне дольше, чем обычно.

Мне везло, что я ни разу не влип в серьезные неприятности, но я понимал: полагаться на удачу плохая стратегия. Томас Смит, чье тело я теперь занимал, был здоровяком: шесть футов и три дюйма. Я предполагал, что возможных проблем, про которые я и не подозревал, я избежал благодаря комплекции. Рост и размах плеч были моим главным активом, что в приюте, что сейчас. Однако, на всякий прием есть свой лом. Первый же условный наркоман не в той подворотне, исподтишка затыкает меня ножом до смерти, если ломка доведет до такого. Не говоря уже о бандах. Но теперь, когда в моем кармане лежал магический инструмент, а в рюкзаке книги, которые стоили больше, чем всё здание этого общежития, у меня были все возможности позаботиться о своей безопасности. Как и о возможности быть небезопасным для других, что порой важнее.

Лифт вновь был сломан. Я с досадой подумал, что первым делом изучу заклинание Репаро. С запозданием вспомнил, что магия является плохим союзником в починке электроники. Хотя, с другой стороны, это же будут разовые чары, а не постоянное воздействие. Стоит попробовать, даром что лифт и так сломан.

Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, я размышлял о юридической стороне вопроса. Если моя, услужливо сейчас подбросившая очередные куски воспоминаний, память не подводила, Надзор в мире магов работал избирательно. Министерство отслеживало всплески магии вокруг несовершеннолетних или в местах их постоянного проживания. Было ли это некое сонарное поле накрывавшую острова или что-то иное, канон не раскрывал. Но у этой системы были свои слепые зоны. Во-первых, она не отслеживала магию, творимую взрослыми волшебниками. Во-вторых, она не работала в районах с высокой концентрацией магического фона. Например, в Косом переулке или в Хогвартсе.

Мне было восемнадцать. Для магического мира я уже считался совершеннолетним, а значит, никакие чары Надзора не должны были вызвать министерских работников под мою дверь. Если Надзор действительно невидимая сеть, раскинутая над страной, которая фиксировала любое применение магии и сверяла его с базой данных зарегистрированных волшебников, то теоретически, если бы я жил в волшебной семье, моя магия была бы зарегистрирована с рождения. Но я был сиротой, выросшим в маггловском приюте, и ни одно магическое устройство никогда не фиксировало мое существование. К тому же, откуда министерству знать о существовании Томаса Смита, выпускника обычного приюта, живущего в муниципальном гетто? В их глазах меня просто не существовало.

Эта мысль приносила странное облегчение. Невидимость — это свобода. Свобода учиться, свобода практиковаться.

В квартире было непривычно тепло, центральное отопление наконец-то заработало в полную силу. Мерное постукивание воды в трубах действовало на меня умиротворяюще. В приюте мы спали в слабо отапливаемых комнатах, и зимой по утрам на окнах выступал иней. Теперь же я мог ходить по комнате в одной рубашке, не кутаясь в одеяло.

Я быстро приготовил ужин, вскипятил чайник. Готовка всегда успокаивала меня. Ритмичные движения ножа, шипение масла на сковороде, аромат карамелизирующегося лука. Странно. У меня не осталось никаких воспоминаний о собственном прошлом, но бытовые навыки узнавались как бы сами собой, мимоходом. Вот откуда, например, я знаю, как правильно готовить?

Покончив с трапезой, я вымыл посуду, вытер стол и наконец позволил себе прикоснуться к мешочку. Руки слегка дрожали от предвкушения. Я расстегнул молнию и начал выкладывать свои трофеи. Книги и палочка. Я понятия не имел, из какой древесины она сделана и какая в ней сердцевина. Барахольщик этого знать не мог, да и не его это забота. Следует показать какому-нибудь мастеру-изготовителю после. Все это теперь лежало передо мной на затертом деревянном столе, и я чувствовал себя пиратом, разглядывающим сундук с сокровищами.

Я аккуратно разложил книги в порядке предполагаемой важности и потянулся к первой. «Основы энергетических потоков» Аластора Грейвза, издание 1901 года. Я открыл первую страницу и погрузился в чтение.

Текст был написан тяжеловесным, слегка архаичным слогом, но мысль автора прослеживалась четко. Грейвз, бывший в свое время профессором магодинамики в Хогвартсе, подробно разбирал природу того, что он называл «средоточием».

А вот и ядро.

В моих воспоминаниях в фильмах и в книгах об этом не было ни слова. Там магия казалась чем-то само собой разумеющимся, требующим лишь палочки и латыни. Взмахнул, произнес заклинание и получил результат.

Средоточие, по его мнению, было живым органом духа, который развивался на протяжении всей жизни. Это была не статичная точка, не резервуар, а динамическая структура, которая крепнет от упражнений и атрофируется от бездействия. Чем больше маг занимался исследованиями и практикой, тем сложнее становилась структура этого узла энергии. Грейвз приводил примеры великих магов прошлого: Мерлин, чье средоточие, согласно легендам, было настолько развито, что он мог манипулировать временем; основатели Хогвартса, чьи заклинания, наложенные тысячу лет назад, до сих пор защищали школу; Николас Фламель, чье понимание алхимии позволило ему создать Философский камень. Их магия становилась качественнее не просто от возраста, а от постоянного расширения границ восприятия.

Через пару глав наткнулся на цитату из трактата Уинслоу, другого известного теоретика магии, жившего в восемнадцатом веке. Грейвз часто ссылался на него, иногда соглашаясь, иногда вступая в яростную полемику. «Маг, достигший зрелости в контроле, — писал Уинслоу, — обретает способность чувствовать потоки мира как физическое прикосновение. Но трагедия нашего сословия в том, что врожденность магии ослепляет нас. Мы не видим её, как глаз не видит сам себя или даже носа, как мы не чувствуем, что сжаты наши зубы».

Эта аналогия с глазами и носом заставила меня задуматься. Я отложил книгу, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Автор сравнивал восприятие магии с тем, как мозг игнорирует изображение собственного носа, чтобы не перегружать сознание лишней информацией. Наш нос всегда находится в поле зрения, но мы не замечаем его, потому что мозг научился отфильтровывать этот постоянный визуальный шум. Точно так же, утверждал Уинслоу, волшебники не замечают магию. Она окружает их с рождения, пропитывает каждый аспект их жизни, и именно поэтому они перестают ее видеть. Она становится фоном, данностью, чем-то, что не требует осмысления. Мы всегда видим свой нос, но не замечаем его. Для урожденных волшебников магия была такой же частью фона, как гравитация или дыхание. Они не могли отделить себя от своей силы, не могли посмотреть на нее со стороны, потому что никогда не знали жизни без нее.

Меня пронзила догадка. Может, мое развитие было нетипичным именно потому, что я был «попаданцем» или человеком с пробужденной памятью? Я вселился в это тело, пришел в этот мир, уже обладая сформировавшимся сознанием взрослого человека из мира, где магии не существовало. Когда искра внутри меня начала разгораться, я сразу почувствовал нечто чужеродное, новое, то, чего никогда не было в моей прошлой жизни. Я не мог это игнорировать, потому что мой разум никогда такого не обнаруживал в своем самоощущении доселе. И он воспринял магию как аномалию, как нарушение естественного порядка вещей. Магию я «заметил». И это дало мне возможность оперировать ею произвольно, как инструментом, а не как инстинктом.

Представьте себе человека, который всю жизнь прожил в тишине и вдруг обрел слух. Каждый звук для него будет откровением, каждый шорох событием. Он будет анализировать природу звука, его источник, его громкость, его тембр. А человек, родившийся со слухом, просто принимает звуки как данность и редко задумывается о том, как именно они возникают. Я такой же, обретший слух, прибывший из «тишины» немагического мира.

У меня даже возникла крамольная мысль: возможно, в этом мире крошечная искорка магии есть у каждого маггла, но она не развивается, не встречая осознанного внимания. Что, если магия является потенциалом, заложенным в каждом разумном существе? Просто у одних он пробуждается с большей или меньшей вероятностью, а у других дремлет всю жизнь. Я же смог раздуть эту искру до полноценного ядра только благодаря своей инаковости.

Грейвз также упоминал магические каналы. Незримые пути, по которым мана течет от средоточия по всему телу. Он описывал их как «реки света, текущие сквозь тень плоти». Поэтично, но не очень практично. К счастью, дальше шли более конкретные описания. Магические каналы не имели физического воплощения в мясе и костях. Они существовали на другом уровне воплощения, в том слое бытия, который Грейвз называл «эфирным телом». Но их перегрузка была вполне реальной и опасной. Если пропустить через канал слишком много энергии за раз, он может «перегореть», как электрический провод при коротком замыкании. «Выжигание каналов» вело к магическому истощению или даже смерти.

Наконец я отложил теорию и взял в руки купленную палочку. Невероятные ощущения. Моя собственная волшебная палочка. Эти слова отдавались эхом в моей голове, и я не мог сдержать улыбки. Память вновь колыхнулась. Сколько раз я читал о таких моментах в книгах, сколько раз представлял себя на месте юного волшебника, впервые берущего в руки этот инструмент? И вот теперь это происходило на самом деле.

Она ощущалась в ладони непривычно, чуть шероховатая поверхность, холодное дерево.

Я знал, что палочки неохотно подчиняются чужим хозяевам. Это был один из фундаментальных законов магического мира: палочка выбирает волшебника, а не наоборот. Но что происходит, когда палочка уже выбрала одного волшебника, а потом попадает к другому? В книгах, которые я читал в прошлой жизни, говорилось, что чужая палочка работает хуже, иногда отказывается подчиняться, а иногда и вовсе устраивает «бунт». Но у меня было преимущество, которого не было у большинства волшебников. Моя инаковость и энергозрение. Я был уверен, что справлюсь с ней.

Я закрыл глаза и начал понемногу проталкивать ману в руку. Это было странное ощущение. Как будто я пытался двигать мышцей, о существовании которой только что узнал. Я направил ее вниз, к запястью, к ладони, к кончикам пальцев. И тут же почувствовал сопротивление. Сначала нутро палочки сопротивлялось. Энергия словно натыкалась на невидимые заторы, возвращалась назад неприятным покалыванием в пальцах. Это было похоже на попытку протолкнуть воду через засорившуюся трубу. Мы работали вразнобой. Палочка не узнавала мою энергию, моя энергия не понимала структуру палочки.

— Хорошо, — пробормотал я себе под нос. — Давай попробуем иначе.

Я начал менять «тональность» потока, делая его то тоньше и быстрее, то гуще и медленнее. Это требовало огромной концентрации. Представьте, что вы пытаетесь настроить радиоприемник, но вместо того, чтобы крутить ручку, вы должны мысленно изменять частоту сигнала. Я экспериментировал с разными «текстурами» энергии: сначала она была похожа на воду, потом на масло, потом на электрический ток. Каждый раз сопротивление менялось, иногда ослабевало, иногда усиливалось, но полного контакта все не было.

Спустя почти час изнурительного подбора, когда пот уже начал выступать на лбу, а рука затекла от напряжения, я наконец почувствовал что-то новое. Это было похоже на... резонанс? Энергия внутри палочки начала вибрировать в унисон с моей собственной. Я нащупал «частоту», на которой мы могли «общаться». И в этот момент как будто какой-то тумблер в моем сознании наконец переключился в правильное положение. Сопротивление исчезло. Мана хлынула в палочку, и та мгновенно потеплела в руке и заполыхала в энергозрении, словно обрадовавшись живому, питательному току после долгих лет забвения в пыльной лавке.

Я открыл глаза и посмотрел на палочку. Внешне она не изменилась, но я чувствовал разницу. Она больше не была чужим предметом. Она была продолжением моей руки, моей воли, моего «я». Я взмахнул ею в воздухе, просто чтобы проверить, и по комнате пронесся легкий ветерок, взъерошивший страницы лежащей на столе книги. Я улыбнулся. Это работало. Это действительно работало.

Вспомнив слова мадам Хизерс, я приготовился.

— Какой там был порядок? — прошептал я себе под нос. — Полукруг по часовой стрелке и «Люмос»?

Я представил себе свет. Не просто абстрактное сияние, а конкретный источник освещения, маленькую звезду на кончике палочки, яркую, но не слепящую. Я сконцентрировался на этом образе, вложил в него энергию и, сделав плавное движение кистью, произнес:

— Люмос.

Ничего. Конец палочки остался темным. Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает холодное упрямство. Слишком мало энергии? Неправильный жест? Недостаточно четкая визуализация?

Я отложил палочку и снова потянулся к книгам. Открыл «Компендиум необходимого», рекомендацию Хизерс. Я пролистнул оглавление, надеясь, что там есть «Люмос». Да, был, в самом начале. Заклинание традиционно считалось одним из простейших, первым, которому обучали детей в магических семьях. Я открыл нужную страницу и начал читать.

«Люмос (Lumos) — базовое осветительное заклинание. Вербальная формула: ЛЬЮ-мос. Движение палочки: плавный полукруг по часовой стрелке, желательно начинать от положения "девять часов" и заканчивать на "три часа". Визуализация: чистый белый свет, исходящий из кончика палочки. Типичные ошибки: недостаточная концентрация на результате, слишком резкое движение, неверное ударение в формуле (ударение должно падать на первый слог, а не на второй)».

Написано было примерно то же самое, что я уже знал. Я нахмурился. Теория была ясна, но на практике что-то шло не так. Может быть, дело было не в знании, а в исполнении? Я снова взял палочку и попытался еще раз, но теперь внимательно следил за тем, что происходит с потоком маны в руке. Я закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на внутренних ощущениях, и начал медленно, шаг за шагом, выполнять заклинание.

Сначала я направил энергию из средоточия в плечо. Она текла плавно, без препятствий. Потом энергия спустилась к локтю, к запястью, к пальцам и, наконец, добралась до палочки. В момент произнесения «Люмос» и выполнения жеста рукой поток подрагивал, формируя некую конструкцию. Это было невероятно сложно описать словами. Как пытаться объяснить слепому, что такое красный цвет. Но я чувствовал, как мана сплетается в узор, похожий на крошечную воронку или водоворот. Или конус. Одна часть этого узора представлялась мне каким-то резервуаром, сплетенным определенным образом. Она, кажется, должна была удерживать энергию, не давать ей рассеиваться. Другая часть видоизменяла ману, или, точнее, пыталась изменить, но в какой-то момент сбрасывала успех.

Все это, конечно, были примерные объяснения. Очень трудно передавать ощущения и зрительную информацию, которую, возможно, распознавал бы только я сам. Мое энергозрение было, по всей видимости, уникальным и у меня не было учителя, который мог бы подсказать, что именно я вижу. Приходилось полагаться на интуицию и метод проб и ошибок.

Я начал контролировать создание плетения. Вместо того чтобы пытаться выполнить все заклинание разом, я разбил его на этапы. Сначала создание резервуара. Я сконцентрировался на том, чтобы сплести энергию в стабильную структуру, которая могла бы удерживать ману для света. Потом место изменения маны, превращающее ее из «сырой» энергии в световую. И наконец соединение этих двух компонентов в единое целое. Интуитивно я понимал, что правильно, обходя стороной те участки плетения, где встречал тяжелый ход, где энергия начинала «спотыкаться» и рассеиваться. Это было похоже на прохождение лабиринта. Я не знал точного маршрута, и поэтому просто возвращался из тупиков. И так до тех пор, пока не найду выход.

Я тщательно сконцентрировался и попробовал еще раз. Мана потекла по каналам. Я чувствовал, как она заходит в резервуар, как закручивается в спираль, как преобразуется в нечто новое. И когда все компоненты сошлись в нужной точке, я выдохнул и произнес:

— Люмос! — твердо повторил я.

На кончике палочки вспыхнул огонек. Свет был пронзительно ярким, что мне пришлось зажмуриться. Он осветил каждый угол моей скудно обставленной комнаты, выхватывая из темноты облупившиеся обои, мои сложенные в углу ботинки, пылинки, танцующие в воздухе.

Я медленно выдохнул. Сердце колотилось о ребра, но на губах играла улыбка до ушей. Первый шаг был сделан. Я не просто читал об этом, я это сделал. Своими руками, своей волей сделал.

Я держал палочку поднятой, боясь, что свет погаснет так же внезапно, как появился. Но он горел ровно, лишь слегка подрагивая в такт моему дыханию. Минута прошла, две, три. Расход энергии был минимальным, я не чувствовал усталости.

— Нокс, — качнул я палочкой, и свет послушно погас, погрузив комнату в прежний полумрак.

Это лишь начало. Мир мне уступал.