Формула возвращения (гет)

Ночь над Гутуевским островом была непроглядной, сырой, насквозь пропитанной запахом гнилой воды и угольной гари. Огромные туши пакгаузов выстроились вдоль причалов, как спящие звери. Тишину нарушал лишь плеск невской волны о гранит да далёкий гудок паровоза.

Всё началось без хлопка и взрыва. Сначала из щелей склада номер семь повалил белёсый, неестественно густой дым.

Один из портовых сторожей нахмурился, шагнул ближе.

— Эй!.. Есть кто?

Остальные уже спешили к дверям, из-за которых доносился странный звук: не треск горящего дерева, а глухое, утробное шипение.

Через минуту над крышей прорезалось свечение — ослепительно-белое, жёсткое, словно кто-то зажёг внутри сотню бенгальских огней.

Ещё мгновение — и хранилища фирмы «Шварц и сыновья» уже гудели.

— Пожар!..

Крик прокатился по пристани.

Сторожа бросились к воротам, кто-то уже бежал к пожарному колоколу.

Пожар был необычным. Пламя не лизало стены, как обычно, рыжими языками, но из разбитых окон с глухим рокотом вырывались полотнища мертвенно-белого, слепящего огня. Прорвавшись наружу, он не стал подниматься вверх, а тяжёлым, вязким потоком хлынул на мостовую. Позади этого потока, на обгоревших булыжниках, оставался пушистый налёт, похожий на иней.

В ночном воздухе поплыл густой запах жжёной резины. Он казался тошнотворно-сладким, почти липким — горел каучук. Дорогая бразильская гевея плавилась, превращаясь в липкую черную лаву, которая пузырилась и выбрасывала снопы искр.

Послышался топот.

Во двор один за другим влетели пожарные обозы.

Лошади ещё не успели остановиться, а пожарные уже раскатывали рукава.

— Воду!

Первая струя ударила в белое пламя.

Толпа зевак, собравшаяся у кордона, ахнула: пламя не пригнулось, не почернело, а с яростным шипением выплеснулось навстречу воде, словно та была не холодным невским потоком, а чистейшим спиртом. Соприкасаясь с белым пламенем, вода с диким свистом превращалась в пар, вскипала и разлеталась брызгами горящей смолы.

— Назад! Назад!

Ослепительно-белый, местами дающий призрачный сиреневатый оттенок огонь от этой влаги лишь злее вгрызался в тюки, подгоняемый изнутри какой-то неведомой силой.

Даже у привычных к дыму лошадей из пожарных обозов начинала идти пена изо рта — воздух стал ядовитым. Пожарные, замотав лица мокрыми тряпками, едва удерживали рвущиеся из рук стволы, глядя, как их усилия лишь раздувают этот белёсый ад.

Брандмейстер, оценив масштаб катастрофы, закричал:

— Прекратить воду!..

Но было поздно — пакгауз уже гудел изнутри, как раскалённая печь. Поняв, что склад номер семь обречён, брандспойты спешно развернули на соседние строения. Пожарным оставалось лишь бессильно отсекать огонь от остального порта, удерживая водяную завесу над соседними крышами, и сквозь гарь смотреть, как огромное каменное хранилище за считанные минуты гибнет в бешеном огне.

К рассвету, когда первые серые лучи петербургского солнца пробились сквозь мутную завесу дыма, на месте огромного пакгауза осталось лишь дымящееся озерцо застывшей чёрной гари и закопчённые, растрескавшиеся от жара скелеты кирпичных стен, заваленные горами остывающего шлака.

Над Гутуевским островом повисла тяжёлая тишина. Только где-то в глубине развалин сухо потрескивали обугленные балки оседающих перекрытий.

* * *

Доклад о пожаре на Гутуевском острове лёг на стол Виноградова ровно в семь утра. Пётр Степанович читал, не пропуская ни строчки: белый огонь, вязкое пламя, иней на булыжниках. Он помнил этот почерк. За последние полгода подобные отчёты ложились к нему не единожды. Так горели только каучуковые склады и только сырьё лучшего качества. Анастасия Андреевна Ардашникова, чей кабинет в Регистрационном бюро за эти месяцы превратился в настоящую лабораторию, была лаконична. В её анализах, подшитых к делу, раз за разом мелькали одни и те же термины: «аномально высокая температура», «неустановленный окислитель», «следы фосфорных соединений». Ардашникова не была склонна к фантазиям, но в последнем рапорте сухим канцелярским языком намекнула: события имеют системный характер.

Его мысли переключились на третий этаж, где за своим столом обживался Смолокуров. Тарас Петрович только первую неделю как вышел на новое место службы и вряд ли ещё успел вникнуть в ход текущих дел. Но Виноградов хорошо помнил девяносто шестой год. Помнил, как Смолокуров, тогда ещё пристав с Васильевского, подал доклад Лисичкину о контрабанде каучука. Тогда следствие как-то заглохло: Смолокурова внезапно за успешное раскрытие дела о другой контрабанде — опиума — отправили в Архангельск с повышением, а новый пристав, Василий Ухов, особой прыти не проявил.

— А ведь Смолокуров тогда был прав, — негромко проговорил Виноградов самому себе.

Виноградов придвинул к себе чистый лист и размашисто начертал резолюцию:

«Коллежскому асессору Смолокурову Т.П. Поручить расследование дела №412 (Гутуевский склад). Экспертное сопровождение — Ардашникова А.А. Лично».

Пётр Степанович принял решение. В его распоряжении был один из лучших экспертов и опытный «земной» сыщик, обладающий сметкой и чутьём на ложь. Ему было неважно, что было между ними когда-то, как они посмотрят друг на друга спустя два года.

Виноградов сложил бумаги в папку и нажал на звонок, вызывая секретаря.

— Срочно послать за Смолокуровым и Ардашниковой.