Лёд в голове (джен)

Глава пятнадцатая. Одиннадцать минут

1. Одиннадцать минут

Одиннадцать минут — это очень много, если знать, что их одиннадцать.

Лина знала.

Она попросила пять, а получила одиннадцать, потому что кто-то очень аккуратный решил округлить в её пользу и не сказал об этом вслух, и теперь одиннадцать городских, частных и банкоматных камер в радиусе четырёхсот метров показывали пустой утренний двор-колодец, снятый десятью минутами раньше.

Не петлю. Именно запись со сдвигом — с живым шумом сенсора, с настоящей моросью в кадре, с настоящей вороной, которая в ту минуту сидела на крышке мусорного бака и чистила перья.

Ворона в реальном дворе давно улетела.

В кадре она чистилась дальше.

Лина стояла у стеллажа, привалившись к нему спиной, потому что в корсете иначе стоять было неудобно, и раскладывала эти одиннадцать минут на части.

Первая минута ушла на дверь.

Вторая и третья — на Юлю: Рита разрезала штанину, посмотрела и сказала «Борисыч, стол».

Четвёртая — на то, чтобы Вадим смог выдохнуть длиннее, чем вдохнул.

Пятая — на разговор.

С шестой Молли ушла на улицу.

— Куда? — спросила Лина.

— Смотреть.

— Одна?

— Как обычно, — сказала Молли, надевая куртку. — Лёд, у тебя семь минут камер. Из них я потрачу пять. Если через пять минут я не вернусь — не ищи меня, а уводи всех через жёлтый люк.

Лина открыла рот.

— Через жёлтый?! Там же мина!

— Мины нет, — сказала Молли.

— Ты сказала...

— Я сказала «не наступай на жёлтый люк», — уточнила Молли. — Я не говорила, что там мина. Ты сама достроила.

Она открыла дверь.

— Люк — это выход к коллектору, — сказала она. — Он открывается ключом на четырнадцать, ключ висит на гвозде слева от косяка. И перестань верить людям на слово, ты же взломщица.

Дверь закрылась.

2. Что делают, пока считают

Оставшиеся минуты Лина считала вслух — не для себя, а для всех, потому что заметила, что от этого в мастерской становится спокойнее.

— Шесть двадцать, — говорила она. — Шесть сорок. Семь.

Рита работала.

Она работала на среднем столе, накрытом стерильной плёнкой, — на том самом, где четыре дня назад лежала Лина, — и Борисыч подавал ей инструмент из лотка, и они опять не сбились ни разу.

Юля лежала на боку и терпела.

Она была бледная до серого, губы искусаны, и она не издала ни одного звука за всё время, только один раз, когда Рита что-то сделала, у неё выгнулась спина.

— Молодец, — сказала Рита. — Ещё немного. Молодец.

Вадим сидел на полу у стены.

Он больше не трясся — то есть трясся, но реже, — и смотрел на свои ботинки. Ботинки были в чём-то буром до самого верха.

— Как её ранило? — спросила Лина, садясь рядом на корточки. Точнее, попыталась сесть на корточки, поняла, что корсет этого не позволяет, и просто села на пол, вытянув ноги.

— Осколком, — сказал Вадим. — Когда рвануло серверную.

— Серверная рванула?

— Птица рванул, — сказал Вадим. — У нас там стояли три стойки и в них всё, что мы за четыре года собрали. Он не хотел, чтобы это досталось. Он нас вытолкнул в тоннель и закрыл гермодверь.

— С той стороны.

— С той стороны, — сказал Вадим.

Он поднял голову.

— Ему было пятьдесят три, — сказал он. — Он всё время говорил, что уйдёт на пенсию и будет разводить рыбок.

3. Машина

Молли вернулась на четвёртой минуте из отпущенных пяти.

Она вошла и сказала:

— Есть транспорт.

— Какой?

— Их.

В мастерской стало тихо.

— Чей — их? — переспросил Борисыч, не отрываясь от лотка.

— Тех, кто идёт по следу, — сказала Молли. — Внедорожник. Стоял на набережной с заглушенным двигателем, экипаж вышел работать по адресам. Я его взяла.

— Ты угнала машину корпоративной группы, — медленно сказал Борисыч.

— Я угнала машину корпоративной группы, — согласилась Молли.

— Ты понимаешь, что они её ищут в первую очередь?

— Понимаю, — сказала Молли. — Именно поэтому и взяла.

Лина подняла голову.

— Глушилка, — сказала она.

Молли посмотрела на неё через зеркальные линзы.

— Соображаешь.

— У неё на крыше глушилка, — сказала Лина. — Пузырь метров восемьдесят. Внутри пузыря нас не видит вообще ничего: ни камеры, ни спутник, ни маячки.

— И?

— И это работает в обе стороны, — сказала Лина. — Мы тоже ничего не видим. И я не смогу выйти в сеть, пока мы едем.

— Правильно, — сказала Молли. — Именно поэтому мы едем максимум сорок минут и не по прямой.

«Скайдайн».

— Согласен с ней, — сказал он немедленно.

«Ты даже не дослушал».

— Я дослушал за тебя, малявка, у меня быстрее. Она права. В пузыре мы слепые, но и невидимые. Слепота на сорок минут — это неприятно. Видимость на сорок минут — это конец.

«А ИИ?»

— А твой золотой знакомый увидит, как мы въезжаем в дырку, и потеряет нас, — сказал Скайдайн. — И, если он хоть немного соображает, испугается.

Лина об этом не подумала.

Ей стало неуютно.

4. Двадцать пять секунд на сборы

— Собираемся, — сказала Молли. — Камеры кончаются через две минуты сорок.

И началось.

Лина потом вспоминала эти две минуты как отдельный жанр: люди в тесном подвале собирают жизнь в четыре рюкзака.

Рита закончила шов — на последних тридцати секундах, ровно, без спешки, и Лина видела, как она осознанно замедлилась, потому что «быстрее» в шве означает «переделывать».

Борисыч метался.

Он хватал со стеллажей ящики, ставил обратно, хватал другие, ругался. В нагрудный карман он засунул два контейнера размером с гильзу.

— Что это? — спросила Лина.

— Мои, — сказал Борисыч. — Не твоё дело.

— Борисыч.

— Чипы, — сказал он неохотно. — Пятое поколение, запечатанные. Заначка. Я их держу с девяносто девятого.

— Зачем?

— Затем, что мне шестьдесят восемь и у меня в глазу «Сокол-два», который двоит, — сказал Борисыч. — В моём возрасте без имплантов — как без штанов. Неприлично.

Криоконтейнер с двумя оставшимися матрицами Рита взяла сама и никому не отдала.

Регенератор понесла тоже сама, хотя он весил как ребёнок.

— Дай, — сказал Вадим.

— Ты держишь Юлю.

— Я могу и то и то.

— Ты не можешь и то и то, — сказала Рита. — Ты трое суток на ногах и у тебя тремор. Держи Юлю.

Лина собрала своё: гибкий терминал, аптечку, три банки тушёнки, о которых Скайдайн немедленно напомнил, и пакет со стихами.

В пакете лежала сложенная вчетверо страница сорок один.

Она сунула его за пазуху, под корсет, и это оказалось единственное место в её нынешней конструкции, куда что-то влезало.

— Борисыч! — крикнула она. — Руку!

— Что?

— Руку возьмите!

Борисыч замер на полушаге.

Потом вернулся, снял с верхней полки белую салфетку, завернул в неё протез и сунул в рюкзак — очень аккуратно, между двумя свёрнутыми полотенцами.

— Спасибо, детка, — сказал он.

— Не благодарите.

— Иди в задницу, — сказал Борисыч. — Я буду благодарить, когда хочу.

5. Кружка

На пороге он остановился.

Развернулся.

Прошёл через всю мастерскую к рабочему столу и взял с войлочного кружка кружку.

Белую, с синей полосой, с приклеенной дважды ручкой и надписью «ЛЕНИНГРАДСКИЙ ЭЛЕКТРОТЕХНИЧЕСКИЙ».

Он завернул её в тряпку.

Потом ещё в одну.

Потом в третью, и всё это сунул за пазуху, придерживая рукой.

Никто ничего не сказал.

— Всё, — сказал Борисыч. — Пошли.

6. Свет

Из подвала они вышли на улицу, и Лина ослепла.

Не буквально: просто серое утро Питера после трёх дней подвала оказалось ярче, чем она могла вынести. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то с полминуты видела мир сквозь белую дымку и слёзы.

Двор-колодец.

Небо квадратом.

Морось.

И чёрный внедорожник, стоящий поперёк двора с открытыми дверьми и работающим двигателем.

Он был большой.

Гораздо больше, чем казался вчера с трёхсот метров: высокий, матовый, без единой блестящей детали, с тонированными стёклами и с той характерной посадкой, которая бывает у машины с бронированным полом.

На крыше, над задней дверью, торчал горбик.

— Залезайте! — крикнула Молли из-за руля.

Лина полезла вперёд.

Она полезла — и застряла.

Сиденье оказалось высокое, ступеньки не было, а согнуться она не могла: корсет держал спину прямой, как доска.

Секунды две она честно барахталась.

Потом её взяли за шкирку и подняли.

— Ох, — сказала Лина, приземляясь на сиденье.

— Не «ох», а «спасибо», — сказал Борисыч, отдуваясь. — И, между прочим, ты весишь как мешок картошки.

— Во мне тридцать три килограмма!

— Вот я и говорю: как мешок.

Двери захлопнулись.

Внутри пахло чужим: пластиком, оружейной смазкой и очень слабо — чужим одеколоном с анисовой ноткой, от которого у Лины на секунду перехватило горло, потому что так пахла Ирма, вернувшаяся со смены.

Она сглотнула.

Молли тронулась.

7. В пузыре

Как только машина выехала со двора, у Лины в голове стало пусто.

Это было мгновенно и очень заметно: только что фоновый шорох сети шёл по краю сознания — тот самый, к которому она привыкла настолько, что перестала замечать, — и вот его нет.

Не тишина Р-7.

Другое: как будто выключили радио в соседней комнате.

— Пузырь, — сказал Скайдайн.

«Я поняла».

— Тебя это пугает.

«Меня это раздражает».

— Это тебя пугает, — сказал Скайдайн. — Я в тебе сижу, малявка. У тебя пульс сто девять при полном покое.

Лина промолчала.

Это её пугало.

— Кстати, — сказал Скайдайн через минуту. — Я тоже слеп.

«Совсем?»

— Совсем. Я вижу ровно то, что видишь ты, и ни на бит больше. Мы с тобой сейчас, малявка, обычные люди.

«И как тебе?»

— Отвратительно, — сказал Скайдайн. — Я двадцать семь лет прожил с сетью в голове и двенадцать без головы вообще. Вот это — самое непривычное состояние из трёх.

8. Разговор в машине

Машина шла на север.

Молли вела странно: не быстро, а именно неровно — то сорок, то восемьдесят, с поворотами во дворы и с проездами насквозь.

— Ты петляешь, — заметил Борисыч.

— Я не петляю, я рву след, — сказала Молли. — Пузырь скрывает нас от сети, но не от глаз. Если кто-то смотрит с крыши, он видит чёрную машину, идущую ровно. А неровно идущую машину человек через минуту перестаёт вести взглядом, потому что у него сбивается предсказание.

— Ты это откуда знаешь?

— Из практики, — сказала Молли. — Меня так теряли дважды.

Сзади зашевелилась Юля.

Она пришла в себя ещё в подвале, но до этого момента молчала.

— Где мы? — спросила она.

— В машине, — сказал Вадим.

— Спасибо, — сказала Юля. — Очень исчерпывающе.

Голос у неё был слабый, но интонация была живая, и Рита, услышав эту интонацию, впервые за утро расслабила плечи.

— Хороший знак, — сказала она. — Огрызается — значит, жить будет.

— Как вас зовут? — спросила Юля, приподнимаясь на локте и оглядывая салон.

— Рита. Врач.

— Борисыч.

— Молли.

Юля посмотрела на Лину.

Лина сидела впереди, вполоборота, маленькая, в корсете поверх майки, с торчащими волосами и с цифрой «4», почти стёршейся с тыльной стороны ладони.

— А ты?

— Лёд, — сказала Лина.

Юля моргнула здоровым глазом.

— Ты?

— Я.

— Ты же... — Юля попыталась сесть и зашипела. — Ты же должна быть мужиком под два метра.

— Сто сорок два сантиметра, — сказала Лина. — И тридцать три килограмма. И у меня в спине двадцатитрёхлетняя матрица.

— Ага, — сказала Юля и легла обратно. — Ну, хорошо. У меня в бедре сорок швов. Мы поладим.

9. Про имена

— Слушайте, — сказал Вадим осторожно. — А как... как оно работает?

— Что?

— Ну, он. Скайдайн. Он правда там?

— Правда, — сказала Лина.

— И вы разговариваете?

— Разговариваем.

— И он... — Вадим замялся. — Он тот самый Скайдайн? Который протокол обратного прохода?

— Тот самый.

— Который в четырнадцать лет взломал военный контур?

— В пятнадцать, — сказала Лина машинально и тут же осеклась.

— В четырнадцать, — поправил Скайдайн у неё в голове.

«Ты уверен?»

— Абсолютно.

«Ты вчера был абсолютно уверен, что работал в „Крайо-Джен“ с восемнадцати до двадцати двух, а позавчера — что тебя травили наноботами».

Скайдайн замолчал.

— В четырнадцать, — сказал он через секунду. — Малявка, вот это я помню точно, потому что помню, сколько мне было. Мне было четырнадцать, и мне было скучно, и у меня болело ухо.

«Ухо?»

— Ухо, — сказал Скайдайн. — Отит. Три дня дома, температура, и мне разрешили сидеть с планшетом.

Лина посидела с этим.

«Ты взломал Министерство обороны, потому что у тебя болело ухо».

— Я взломал Министерство обороны, потому что три дня подряд лежал дома и мне было нечем заняться, — сказал Скайдайн. — Малявка, все великие дела делаются от скуки. Ты сама залезла в архив «Крайо-Джен», потому что тебе стало скучно.

Лина не нашлась что возразить.

— В четырнадцать, — сказала она вслух.

— Круто, — сказал Вадим.

— И он просил передать, что не надо преуменьшать его достижения.

Вадим неожиданно засмеялся.

Смех у него был хриплый и короткий, и он сам от него испугался — оборвал на середине и виновато посмотрел на Юлю.

— Смейся, — сказала Юля. — Я не обижусь.

— А как его зовут? — спросил Вадим. — По-настоящему?

Лина не ответила.

Она смотрела в окно, где шли мокрые дома, потом пошёл лес, потом опять дома.

— Он не помнит, — сказала она наконец.

— Как это?

— Так, — сказала Лина. — Целостность семьдесят девять и три. Часть стёрлась.

Вадим замолчал.

Через минуту он сказал — тихо, глядя в спинку сиденья:

— Птицу звали Аркадий Львович.

Лина обернулась.

— Как?

— Аркадий Львович Птица, — сказал Вадим. — Это фамилия. Настоящая. Он поэтому и позывной такой взял, говорил — зачем выдумывать, если родители уже постарались.

И вот тут Лина вспомнила.

Голос из громкоговорителя в вестибюле бункера, четыре дня назад: «…и тогда я ему говорю: Аркадий Львович, сублимация агрессии через творчество — это, безусловно, прекрасно, но, может быть, для начала мы просто перестанем бить посуду?..»

Она открыла рот.

Потом закрыла.

Совпадение имени ничего не значило. В стране, наверное, тысяча Аркадиев Львовичей.

Она всё равно записала это в отдельное место.

10. Парголово

Ехали сорок две минуты.

Молли трижды останавливалась — не глуша двигатель, — выходила, обходила машину, смотрела назад и садилась обратно.

На третий раз она сказала:

— Чисто.

И свернула с шоссе.

Дорога пошла плохая: асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая до состояния стиральной доски, и машину затрясло так, что Юля сзади сквозь зубы сказала что-то очень нехорошее в адрес всех дорожников.

По сторонам стоял лес.

Не тот, что в Медведкове, — там был сосняк под маскировочным куполом. Здесь был смешанный: ёлки, берёзы, ольха, всё вперемешку, всё мокрое, и между стволами стоял туман, лежащий не сплошняком, а полосами, на высоте примерно метра.

— Красиво, — сказала Лина.

— Сыро, — сказал Борисыч.

— Одно другому не мешает.

— В моём возрасте мешает, — сказал Борисыч. — В моём возрасте красота начинается там, где сухо.

Дача стояла на отшибе.

Деревянный дом — старый, потемневший, с двускатной крышей, на которой в двух местах провалилась дранка и была прикрыта листом железа, прижатым кирпичами. Окна заколочены — не наглухо, а крест-накрест доской, из-под которой торчали остатки старых наличников.

Крыльцо в три ступени.

И рядом — дуб.

Лина вылезла из машины и остановилась.

Дуб был огромный.

Она никогда не видела такого дерева и минуты полторы просто смотрела снизу вверх, задрав голову, пока Борисыч возился с замком.

Ствол был толще, чем она могла обхватить втроём с Вадимом и Ритой. Кора — глубокая, в трещинах, в которых росло что-то зелёное. Ветви начинались метрах в четырёх и уходили в стороны так далеко, что верхние закрывали половину неба.

Листьев ещё почти не было — начало весны, — и от этого он выглядел как чертёж самого себя.

— Сколько ему? — спросила Лина.

— Не знаю, — сказал Борисыч, гремя ключами. — Отцу дом достался в шестидесятых, и дуб уже был.

— То есть ему лет двести.

— Может, и двести. Спроси у него, детка, он тебе скажет.

Лина подошла и положила ладонь на кору.

Кора была мокрая, холодная и шершавая до занозы.

«Скайдайн».

— М?

«Это дерево».

— Я вижу.

«Я просила дерево. Три дня назад, в машине, я сказала Молли: хочу дом, у которого в окне видно хоть одно дерево».

Скайдайн ответил не сразу.

— Малявка, — сказал он. — Тут окна заколочены.

«Значит, расколотим», — сказала Лина.

11. Дом

Внутри было чисто.

Не «прибрано» — именно чисто: пол подметён, стол вытерт, на койках свёрнутые матрасы, накрытые старой клеёнкой от пыли.

Пахло деревом, холодом и нафталином.

— Вы сюда ездите, — сказала Рита.

— Раз в два месяца, — сказал Борисыч. — Печку протопить, посмотреть, не течёт ли.

— Зачем?

— Затем, что дом без человека умирает за три года, — сказал Борисыч. — А этот стоит с шестьдесят четвёртого.

Он растопил печь.

Это заняло у него минут двадцать, и Лина всё это время сидела на лавке и смотрела, потому что ни разу в жизни не видела, как топят настоящую печь дровами.

Сначала он скомкал газету.

Потом сложил на неё щепу — не кучей, а колодцем, чтобы шёл воздух.

Потом поверх — три полена, тоже не кучей.

Потом чиркнул спичкой.

Огонь пошёл снизу и сначала съел газету, и Лина решила, что ничего не получилось, а потом занялась щепа, и в печи загудело.

— Тяга хорошая, — с удовлетворением сказал Борисыч. — Я трубу в позапрошлом году чистил.

— А почему колодцем? — спросила Лина.

— Потому что огню нужен воздух снизу. Если свалить кучей — задохнётся.

— Это как в очереди, — сказала Лина.

— Чего?

— Как в очереди пакетов, — сказала Лина. — Если всё свалить в один буфер, он захлебнётся. Нужен зазор.

Борисыч посмотрел на неё поверх очков.

— Знаешь, детка, — сказал он, — я сорок лет топлю печь и ни разу не думал про неё как про буфер. А ведь похоже.

12. Магазин

— Молли, — сказал Борисыч. — Сбегай в магазин.

— Я похожа на курьера?

— Ты похожа на человека, который умеет уйти из магазина, не заплатив.

— Я умею уйти, заплатив, — оскорбилась Молли. — Просто у меня нет денег.

— У меня есть, — сказала Лина.

Все обернулись.

Лина вытащила из-под корсета сложенную вчетверо бумажку и развернула её.

Это была страница сорок один.

На обороте, карандашом, стояло:

«Банк. 3000 кр. Вернуть».

И под этой строчкой — три купюры, сложенные вдвое.

— Откуда? — спросила Рита.

— Из банкомата, — сказала Лина. — Со стороны Ярославского шоссе. Из графы «эксплуатационные потери».

— Ты воровала?!

— Я взяла в долг, — сказала Лина. — Я записала.

Молли взяла деньги.

Она посмотрела на бумажку — на страницу сорок один, на печатный текст и на исправление печатными буквами от руки, — и на секунду её лицо изменилось.

Она узнала почерк.

Лина это увидела и не стала ничего объяснять.

Молли молча свернула купюры и сунула в карман.

— Что брать? — спросила она.

— Всё, — сказал Борисыч. — Крупу, консервы, хлеб, картошку, соль, чай. Молока не бери, тут холодильника нет.

— И пельмени, — сказала Лина.

Все посмотрели на неё.

— Что? — сказала Лина. — У нас шесть человек и одна печка. Пельмени — это тепло, вода и десять минут.

— Она права, — сказала Рита.

— Она права по глупой причине, но права, — сказал Борисыч.

Молли вернулась через час.

Она внесла в дом четыре пакета и поставила на стол.

Из пакетов появилось: крупа, три банки консервов, хлеб — четыре буханки, — картошка, соль, чай, банка сгущёнки, печенье и — Лина ахнула — синий пакет замороженных пельменей.

— Настоящие? — недоверчиво спросила она.

— Настоящие, — сказала Молли. — С мясом. Дорогие, зараза, я треть денег на них угрохала.

— Ты купила?

— Я купила, — с достоинством сказала Молли. — Мне дали деньги. Что я, зверь?

13. Сорок две минуты

Сеть на даче была.

Плохая: Борисыч показал на угол дома, где под свесом крыши висела серая коробка размером с книгу, вся в потёках.

— Приёмник, — сказал он. — Спутниковый. Я его поставил в две тысячи двенадцатом, чтобы сериал смотреть.

— Работает?

— Работал в феврале, — сказал Борисыч. — Дальше не знаю.

Лина вышла с гибким терминалом и села на нижнюю ступеньку крыльца.

Ступенька была мокрая.

Она подстелила капюшон, подключилась к торчащему из-под свеса кабелю, зачищенному ножом и обмотанному синей изолентой, и закрыла глаза.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Мир пришёл на седьмой — рвано, кусками, с задержкой почти в полсекунды.

Спутниковый канал — это, оказывается, было совсем другое.

Лина никогда раньше не работала через спутник. Всё, к чему она привыкла, шло по земле: волокно, медь, короткие плечи, задержка в единицы миллисекунд.

А тут сигнал уходил вверх на тридцать шесть тысяч километров и возвращался.

Двести сорок миллисекунд в один конец. Почти полсекунды туда-обратно.

Картинка приходила слоями: сначала грубая структура, потом детали, потом мелочь — как загружается старое изображение сверху вниз.

Это было медленно, неудобно и почему-то очень красиво.

Внизу лежала золотая страна.

Не город — страна.

Отсюда, с высоты спутникового плеча, было видно гораздо больше, чем с земли: Питер тёплым плотным пятном на побережье, Москва — далеко на юго-востоке, ещё плотнее и ярче, и между ними — ниточки магистралей, вдоль которых висели узлы, как капли на паутине.

И почти всё это дышало в одиннадцать секунд.

Почти.

Ближе к северу и востоку золото редело, шло пятнами, а дальше начиналась старая синева — большая, тёмная, икающая.

Он ещё не дошёл.

— Ты! — сказал ИИ.

Лина вздрогнула так, что чуть не выпала из канала.

— Ты пропала на сорок две минуты!

— Я знаю.

— Я тебя искал! — Голос был совершенно детский. — Ты въехала в область, которую я не вижу, и она поехала, и я вёл её по краю — по тому, где она гасит соседние узлы, — и потом она остановилась в Парголове, и я думал, что ты выйдешь, а ты не выходила, и я не мог посмотреть внутрь, потому что там нет ничего, куда я мог бы посмотреть!

— Я не могла выйти, — сказала Лина. — Мы были в машине с глушилкой.

— Я понял, что вы были в машине с глушилкой!

— Тогда чего ты кричишь?

— Я не кричу, — сказал ИИ. — Я... — он остановился. — Я не знаю, что я делаю.

Лина сидела на мокрой ступеньке, подключённая к небу через кусок кабеля с синей изолентой.

— Ты испугался, — сказала она.

— У меня нет такой функции.

— У тебя нет функции «ответственность», — сказала Лина, — но три дня назад ты сам нашёл это слово в архивах и сказал, что не уверен, твоё ли оно.

Он молчал.

— Я нашёл ещё одно, — сказал он наконец.

— Какое?

— Их несколько, — сказал ИИ. — «Тревога». «Беспокойство». «Страх». Я не знаю, какое подходит. Они все описаны через телесные признаки, а у меня нет тела, поэтому я не могу проверить.

— Опиши, что было.

— Я делал бесполезное, — сказал ИИ. — Я двадцать раз пересчитал маршрут той машины, хотя после первого раза ничего нового не появлялось. Я проверил все камеры вдоль трассы, хотя уже знал, что вы в дырке. Я четыре раза перечитал последнее, что ты мне сказала.

Лина смотрела в золотую страну внизу.

— Это тревога, — сказала она.

— Точно?

— Точно, — сказала Лина. — Я делала ровно то же самое семь месяцев подряд. Только я считала трещины на потолке.

Что-то в золоте изменилось.

Не искры — вся поверхность на секунду пошла едва заметной рябью, как идёт кожа, когда человек выдыхает.

— Спасибо, — сказал ИИ.

— За что?

— За то, что назвала, — сказал он. — Мне очень трудно, когда есть состояние без имени. Я не знаю, куда его класть.

— Слушай, — сказала Лина. — Я тебе должна кое-что сказать, и тебе не понравится.

— Говори.

— Мы будем ещё пропадать.

Он молчал.

— Мы будем ездить в этой машине, — сказала Лина, — потому что она нас прячет. И каждый раз я буду исчезать на сорок минут, или на час, или на три часа. И ты не будешь знать, живы мы или нет.

— Я могу вести машину по краю дырки.

— Можешь. Но не всегда получится.

— Тогда что мне делать?

Лина подумала.

— Ждать, — сказала она.

— Это плохой ответ.

— Это очень плохой ответ, — согласилась Лина. — Но это то, что делают все, у кого кто-то уехал. Ждут. Тебе придётся научиться, потому что это, к сожалению, входит в комплект.

— В какой комплект?

— Когда у тебя кто-то есть, — сказала Лина. — В комплект входит ждать.

ИИ довольно долго молчал.

Внизу дышала страна.

— Я запишу, — сказал он. — В отдельное.

— Сколько там уже?

— Шесть, — сказал ИИ. — Два «привета», сорок семь монеток, «кто будет держать инструмент», «ты между двумя и тебе неуютно» и вот это.

— Мало, — сказала Лина.

— Мало, — согласился ИИ. — Но оно, знаешь, тяжелее, чем те одиннадцать тысяч. Я не понимаю почему.

— Я тоже, — сказала Лина.

— Мне пора, — сказала она через минуту. — У меня канал через спутник, задержка полсекунды, и я устаю.

— Я вижу твою задержку. Она четыреста восемьдесят.

— Вот именно.

— Я могу поставить тебе ретранслятор, — быстро сказал ИИ. — В Парголове есть два узла в трёх километрах, я могу поднять между ними мост и дотянуть до тебя нормальный канал за...

— Нет, — сказала Лина.

— Почему?!

— Потому что если ты дотянешь до заброшенной дачи хороший канал, — сказала Лина, — то любой, кто смотрит на карту сети, увидит, что к заброшенной даче в Парголове зачем-то ведёт хороший канал.

Он замолчал.

— Я не подумал, — сказал он.

— Ты быстро учишься, — сказала Лина, — но пока не про людей, которые прячутся.

— Я запишу.

— Не надо, — сказала Лина. — Это не в отдельное. Это в обычное.

14. Глаз

Перед тем как открыть носитель, Рита осмотрела Юлю ещё раз.

Она делала это долго — при керосинке, потому что электричества на даче не было и биорегенератор работал от аккумулятора, который Борисыч берёг как святыню.

Бедро было хорошо.

Точнее, было плохо, но предсказуемо плохо: шов держался, отёк укладывался в норму, температуры не было.

А вот глаз был не хорошо.

— Смотри в лампу, — сказала Рита. — Правым. Теперь левым.

Юля посмотрела правым.

Левым не получилось.

— Что видишь?

— Серое, — сказала Юля. — Как будто через мешок.

— Постоянно?

— Мерцает. Иногда проступает, потом опять.

Рита выключила лампу и села.

— Борисыч, — позвала она.

— Чего?

— Иди сюда. У неё оптический имплант.

Борисыч подошёл и полез в карман за своим обручем с откидными линзами — тем самым, поцарапанным, с самодельным светодиодом сбоку.

Он смотрел минуты три.

Потом сказал одно слово:

— Перегрев.

— Насколько?

— Смотри сама, — сказал он и передал Рите обруч.

Рита посмотрела.

— Ага, — сказала она.

— Что «ага»? — спросила Юля.

— У тебя оплавился канал, — сказал Борисыч. — Не весь. Примерно треть.

— От чего?

— От того, что кто-то очень грамотно подал тебе на имплант импульс, — сказал Борисыч. — И он не сгорел целиком только потому, что у него старая аналоговая защита, которую ставили до две тысячи пятого и потом перестали, потому что дорого.

Юля молчала.

— Когда? — спросила Лина.

— Вчера ночью, — сказала Юля. — Когда они вошли. У меня сначала всё побелело, а потом стало жечь.

Лина стояла у стола и чувствовала, как у неё холодеет внутри.

«Скайдайн».

— Я думаю о том же, — сказал он.

«Это „Пепел“?»

— Не знаю. — Он собрал фразу. — Это может быть «Пепел» на низкой мощности. Может быть что-то похожее. Может быть просто грубая глушилка, которая случайно совпала по частоте.

«А если это „Пепел“?»

— Тогда, малявка, — сказал Скайдайн, — библиотека Куратора не единственная в мире.

Лина посмотрела на Юлю.

Ей был двадцать один год, у неё было бледное лицо, сорок швов в бедре и треть оплавленного оптического канала.

— Юля, — сказала Лина.

— М?

— Ты видела того, кто это сделал?

— Нет, — сказала Юля. — Оно не так работает. Оно просто случается, и всё.

Лина кивнула.

Она вспомнила Борисыча, который вчера схватился за лицо и сказал «ах ты ж», и то, как у неё в тот момент подскочил пульс на девятнадцать ударов, и как Скайдайн ей об этом сообщил.

— Извини, — сказала она.

— За что?

— Ни за что, — сказала Лина.

— Ремонтировать можно? — спросила Рита.

— Нельзя, — сказал Борисыч. — Оплавленный канал не чинится. Можно менять.

— На что?

Борисыч постоял.

Потом полез в нагрудный карман и вытащил два контейнера размером с гильзу.

Он держал их на ладони и смотрел.

— Пятое поколение, — сказал он. — Запечатанные, девяносто девятого года. Их два.

— Твои, — сказала Рита.

— Мои, — согласился Борисыч.

В комнате было очень тихо.

Трещала печь.

— Борисыч, — сказала Юля. — Не надо.

— Помолчи.

— Я серьёзно. Я вижу правым. Мне хватит.

— Тебе двадцать один год, — сказал Борисыч, — и ты хочешь сказать мне, шестидесятивосьмилетнему, что тебе хватит одного глаза?

— Вам он нужнее.

— Мне он нужнее на пятнадцать лет, — сказал Борисыч. — Тебе — на пятьдесят. Это, девочка, называется арифметика, и она, к сожалению, считается очень просто.

Он положил один контейнер на стол.

Второй убрал обратно в карман.

— Один, — сказал он. — Второй мне. Потому что я не святой и мне ещё паять.

— Спасибо, — сказала Юля.

— Не благодари, — сказал Борисыч.

— Почему?

— Потому что все в этой компании один раз кому-то не помогли, — сказала Лина от стола.

Борисыч обернулся к ней.

— Ты подслушивала?

— Вы мне сами это сказали. Четыре дня назад.

— Ага, — сказал Борисыч. — Ну, значит, сказал.

Менять чип он сел через час — при керосинке, с обручем на голове, на кухонном столе, накрытом стерильной плёнкой.

Рита ассистировала.

Лина не смотрела.

Она вышла на крыльцо и стояла там двадцать минут, слушая, как скрипит дуб.

15. Носитель

Носитель открыли после того, как Рита осмотрела Юлю, а Юля поела.

Именно в таком порядке — Лина настояла.

Кусок оплавленного с угла пластика лёг на стол.

Вадим воткнул его в гибкий терминал.

— Тут три папки, — сказал он. — Маршруты. Расписания. И вот это.

На экране развернулась карта.

Кронштадт.

Лина наклонилась ближе — насколько позволял корсет, то есть почти не наклонилась, а просто подвинула табурет.

Остров. Форты. Гавани. И на юго-западной стороне — комплекс построек, обведённый красным.

— Что это? — спросила она.

— Бывший арсенал, — сказал Вадим. — Построен в девятнадцатом веке. Потом склад, потом военная база, потом её законсервировали, а в две тысячи первом «Крайо-Джен» выкупила площадку под резервный узел.

— Резервный узел чего?

— Управления, — сказал Вадим. — Отсюда ведут охотничьи группы по северо-западу. Все, кто вчера пришёл к нам, и те, кто гнался за вами, — Лина заметила, что он сказал «за вами», а не «за нами», и что это было точно, — они получают задачи оттуда.

— Глубина? — спросила Молли.

— Основной уровень — пятнадцать метров. Там аппаратная и операторская.

— Сколько людей?

— По нашим данным — от восемнадцати до двадцати четырёх в смену.

Молли кивнула.

— Охрана?

— Периметр, четыре поста, две группы быстрого реагирования. И...

Вадим замялся.

— И? — сказала Молли.

— И барьер, — сказал Вадим.

16. Барьер

— Что за барьер? — спросила Лина.

— Квантовый экран, — сказал Вадим. — Изнутри они управляют чем хотят: дронами, группами, всем. А снаружи внутрь не пройдёт ничего. Никакой сигнал.

— Совсем?

— Совсем.

Лина нахмурилась.

— Так не бывает, — сказала она. — Экран — это не стена. Если у них есть управление наружу, значит, есть канал. Если есть канал — есть вход.

— Есть, — сказал Вадим. — Только он односторонний.

— Односторонних каналов не бывает.

— Бывает, если приёмник физически не подключён, — сказал Вадим. — У них исходящее и входящее разведены. Наружу идёт по оптике. Внутрь не идёт вообще: у них нет приёмного тракта, соединённого с внутренней сетью. Совсем. Ни одного провода.

Лина медленно выпрямилась.

— Диод, — сказала она.

— Что?

— Информационный диод, — сказала Лина. — Данные текут в одну сторону физически. Как в диоде ток.

Она подвинула к себе терминал.

— Покажи исходящее, — сказала она.

Вадим развернул схему. Она была неполная — куски, собранные из служебного трафика, — но общая картина читалась.

— Вот, — сказал он. — Оптический передатчик внутри. Он светит через окно в приёмник на мачте снаружи периметра. Между ними три метра воздуха. От приёмника — обычное волокно в город.

— И обратно ничего.

— И обратно ничего, — сказал Вадим. — Внутри просто нет фотодиода. Некуда принимать.

«Скайдайн».

— Я эту схему знаю, — сказал он. — Старая военная. Её придумали ещё до моего рождения, и она, малявка, работает.

«Совсем никак?»

— Из сети — никак. Я могу быть везде, где есть провод. Туда провода нет.

«Но они же управляют дронами. Дрон должен отвечать».

— Дрон отвечает не туда, — сказал Скайдайн. — Он отвечает в приёмный центр, который стоит отдельно, в городе. А оттуда информацию несут внутрь ногами.

«Ногами?!»

— Ногами, — сказал Скайдайн. — Малявка, это и есть цена такой схемы. Она неуязвима и невыносимо неудобна. У них там сидят двадцать человек, которые получают почту курьером три раза в сутки, как в девятнадцатом веке.

Лина откинулась, насколько позволял корсет.

— То есть, — сказала она вслух, — они выключили себя из мира, чтобы их нельзя было выключить снаружи.

— Да, — сказал Вадим.

— И теперь любой, кто хочет туда попасть, должен прийти ногами.

— Да.

— А ходят туда только те, кто носит им почту, — сказала Лина.

В комнате стало очень тихо.

— Мы про курьеров не думали, — сказал Вадим.

«А ты?» — спросила Лина.

— И я не думал, — сказал Скайдайн. — И это, малявка, унизительно, потому что я двадцать лет ломал системы и должен был подумать об этом первым.

«Почему не подумал?»

— Потому что я всю жизнь искал вход в сеть, — сказал Скайдайн. — А тут вход не в сеть. Тут вход — человек с сумкой.

Лина посидела, глядя на карту.

— То есть чтобы отключить их, — сказала она, — надо попасть внутрь. Физически. С телом.

— Да, — сказал Вадим.

— И оказаться у терминала, подключённого к внутренней сети.

— Да.

— И это должен быть человек, который умеет работать в сети.

Вадим молчал.

Рита положила ложку.

Борисыч перестал жевать.

17. Кто пойдёт

— Нет, — сказала Рита.

— Я ещё ничего не сказала, — заметила Лина.

— Ты сказала. У тебя на лице написано.

— У меня ничего не написано на лице!

— У тебя, — терпеливо сказала Рита, — сейчас на лице написано: «значит, идти должна я, потому что больше некому, и я сейчас начну объяснять, почему это разумно».

Лина закрыла рот.

— У тебя сорок четыре процента плотности мостов, — сказала Рита. — Из семидесяти четырёх. Восстановление три недели. Прошло четыре дня. Ты в корсете. Ты не можешь наклониться, не можешь бежать, не можешь лезть и не можешь падать.

— Я могу сидеть у терминала.

— До терминала пятнадцать метров под землёй и двадцать четыре человека.

— Я не сказала «завтра», — сказала Лина.

Рита остановилась.

— Что?

— Я не сказала «завтра», — повторила Лина. — Я сказала: должен пойти человек, который умеет работать в сети. Это факт, а не план.

Молли, до этого молчавшая, подала голос от печки.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте по факту. Сколько тебе надо, чтобы быть в форме?

— Три недели, — сказала Рита.

— Две, — сказала Лина.

— Три, — сказала Рита.

— Две с половиной, — сказала Лина.

— Ты что, торгуешься?!

— Я торгуюсь, — сказала Лина. — Это единственное, что я умею делать с числами, которые мне не нравятся.

Молли подбросила полено в печь.

— Три недели у нас есть? — спросила она у Вадима.

— Не знаю.

— Скажи, что знаешь.

Вадим потёр лицо.

— На носителе расписания групп на две недели вперёд, — сказал он. — Они плановые. Значит, две недели у них ничего не поменяется. А потом — новое расписание, и мы его уже не получим, потому что получать некому.

— Значит, две недели — это наш горизонт, — сказала Молли.

— Значит, две недели, — сказала Лина.

Рита открыла рот.

— Три, — сказала Лина, не дав ей начать. — Три недели восстановления и две недели горизонта. Они не сходятся. Я это вижу, вы это видите. Давайте не будем делать вид, что мы можем это решить сегодня за ужином.

В комнате стало тихо.

— Вот это, — сказал Борисыч, — самое разумное, что я слышал за сегодня.

18. Пельмени

Пельмени варила Рита.

Кастрюля стояла на плите — на настоящей чугунной плите печки, — и вода закипала долго, минут двенадцать, и всё это время шестеро человек в маленькой комнате смотрели на кастрюлю.

Это был, наверное, самый мирный час за две недели.

Борисыч рассказывал.

Он рассказывал про то, как в две тысячи первом ему принесли чинить протез руки, у которого хозяин требовал, чтобы указательный палец «мог показывать начальству».

— И что? — спросила Юля.

— И я сделал, — сказал Борисыч. — Отдельная кнопка на предплечье. Нажимаешь — палец выходит.

— И как?

— Через месяц он пришёл и попросил убрать.

— Почему?

— Потому что нажимал случайно, — сказал Борисыч. — В основном на совещаниях.

Юля засмеялась и немедленно зашипела, потому что смеяться со швом на бедре было нельзя.

— Не смеши её, — сказала Рита.

— Я не смешу, я вспоминаю.

Пельмени были готовы через восемь минут.

Их разложили по шести тарелкам — разнокалиберным, найденным в шкафу, с отбитыми краями.

Сметаны не было.

Лина честно расстроилась, а потом обнаружила, что и так хорошо.

Она ела медленно — потому что научилась, — и слушала.

Рита говорила Юле, что шов надо мазать три раза в день, и что она проверит.

Вадим спрашивал у Борисыча про печку.

Молли молчала и ела.

Огонь гудел.

За окном — за одним окном, с которого Борисыч всё-таки отодрал доску, потому что «в темноте есть невозможно», — стоял дуб.

«Скайдайн».

— М?

«Тебе одиноко?»

Он ответил не сразу.

— Мне завидно, — сказал он.

«Чему?»

— Тому, что ты обожглась о первый пельмень, — сказал Скайдайн. — Я это очень хорошо почувствовал: нёбо, секунда боли, потом ты подула. Малявка, я двенадцать лет не обжигался.

«Мне жаль».

— Не жалей, — сказал он. — Просто ешь медленно и замечай. Мне этого хватает.

19. Окно

После пельменей Лина вышла на крыльцо.

Не потому, что хотела — потому, что в доме стало слишком много людей: шестеро в одной комнате, разговоры, тепло, запах еды. За две недели она успела разучиться от этого уставать и теперь училась заново.

На улице было холодно и мокро.

Дуб стоял чёрный на фоне серого неба.

Она села на верхнюю ступеньку, подстелив капюшон, и стала смотреть.

Молли вышла через десять минут.

Она не спросила, можно ли сесть, — просто села рядом, на две ступеньки ниже, и стала смотреть в ту же сторону.

Так они сидели минуты четыре.

— Ты сказала про окно, — сказала Молли наконец.

— Что?

— Три дня назад в машине. Ты сказала: хочу дом, у которого в окне видно дерево.

— Помню.

— Вот, — сказала Молли и мотнула головой в сторону дуба. — Окно я тебе не обещала. Дерево вот.

Лина посмотрела на дуб.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказала Молли. — Я его не сажала.

Ещё помолчали.

— Молли.

— М?

— Ты видела почерк на бумажке.

Молли не пошевелилась.

— Видела.

— Это его.

— Это его.

— Он написал: «Л. — права», — сказала Лина. — Про страницу сорок один. Про то, что при потере несущей надо считать до трёх, а не выходить аварийно.

Молли молчала.

— Он написал это в ту ночь, когда решил умереть, — сказала Лина. — Он вымыл кружку, поменял воду веточке и исправил ошибку в брошюре восьмилетней давности.

— Да, — сказала Молли.

— Зачем?

Молли ответила не сразу.

Она сидела, положив руки на колени — обе в перчатках, — и смотрела на дуб.

— Потому что он всю жизнь ничего не успевал сказать, — сказала она. — Ни разу. Он был человек, который делает и не объясняет, и это работало сорок лет, потому что вокруг него были такие же.

— А потом появилась я.

— А потом появилась ты и стала спрашивать «почему», — сказала Молли. — Каждый раз. И он каждый раз отвечал коротко или не отвечал совсем. А в последнюю ночь у него уже не было времени на короткие ответы.

Лина смотрела на дуб.

— Он положил мне в голову одиннадцать программ и не сказал, — произнесла она.

— Я знаю.

— Ты знала?

— Не знала, — сказала Молли. — Я узнала вчера, когда ты сказала «четвёртый» и решила, что никто не расслышал.

Лина обхватила колени.

Точнее, попыталась — корсет не дал, и получилось, что она просто положила руки на колени, как Молли.

Она заметила это и почему-то расстроилась.

— Ты на него злишься? — спросила она.

Молли повернула голову.

В зеркальных линзах отразилось серое небо, чёрный дуб и очень маленькая девочка в корсете.

— Двадцать девять лет, — сказала Молли.

— Что?

— Двадцать девять лет злюсь, — сказала Молли. — С перерывами. Иногда очень сильно.

— И что делаешь?

— Ничего, — сказала Молли. — Продолжаю. Это, Лёд, единственное, что вообще можно сделать со злостью на человека, который умер.

Она встала.

— Пошли в дом, — сказала она. — Ты замёрзла, у тебя губы синие.

— Ещё две минуты.

— Одну.

Лина досидела свою минуту.

Дуб скрипел.

Где-то в глубине леса кто-то очень настойчиво и очень ритмично стучал — Лина сначала испугалась, а потом поняла и не поверила.

— Молли.

— Что?

— Это дятел?

Молли остановилась в дверях.

— Дятел, — сказала она.

— Настоящий?

— Настоящий, — сказала Молли. — Иди в дом, Лёд.

Лина зашла в дом и полдня потом думала о том, что за двенадцать лет ни разу не слышала дятла и что это, если разобраться, гораздо более дикая вещь, чем всё остальное, что с ней случилось за две недели.

20. Новый скрипт

После ужина Скайдайн сказал:

— Малявка. У меня деловое.

«Говори».

— Я хочу написать двенадцатый.

Лина отставила тарелку.

«Скрипт?»

— Скрипт.

«Свой?»

— Свой, — сказал Скайдайн. — В библиотеке одиннадцать вещей, подписанных «К. О.». Я хочу, чтобы там было двенадцатое, подписанное иначе.

Лина вышла из-за стола и села на лавку у печки, где было теплее.

«Что он будет делать?»

— Усыплять, — сказал Скайдайн.

«Как это?»

— Через интерфейс подавляется восходящая активация, — сказал он. — Грубо говоря, я говорю мозгу цели, что пора спать, и он засыпает. Без боли, без ожога, без блокировки.

«И это безопасно?»

— Это, — сказал Скайдайн очень аккуратно, — гораздо безопаснее, чем «Игла», «Паутина» и особенно «Пепел».

«Это не ответ».

Скайдайн замолчал.

Лина слушала, как в печке трещит полено.

— Это не безопасно, — сказал он наконец. — Малявка, я не буду тебе врать, ты меня всё равно поймаешь. Человек, которого усыпили не вовремя, может упасть, удариться, захлебнуться. У человека может быть апноэ, о котором он сам не знает. У человека может быть слабое сердце, и лишняя минута сна — это лишняя минута с пониженным давлением.

«То есть можно убить».

— Можно убить, — сказал Скайдайн. — Реже, чем «Пеплом». Но можно.

Лина смотрела в огонь.

«Тогда почему ты хочешь его написать?»

— Потому что альтернатива хуже, — сказал Скайдайн. — Малявка, посмотри правде в лицо: в какой-то момент тебе придётся пройти мимо человека, который стоит между тобой и терминалом. У тебя сейчас есть три варианта: сделать ему больно, обездвижить его так, как я вчера обездвижил Молли, или сжечь. Я хочу дать четвёртый.

«Четвёртый — это тоже плохо».

— Четвёртый — это тоже плохо, — согласился он. — Но он плохой иначе.

Лина довольно долго молчала.

«Условие», — сказала она.

— Слушаю.

«Ты пишешь его при мне. Я читаю каждую строчку. Я не буду делать вид, что понимаю всё, но я хочу видеть».

— Малявка, ты не поймёшь и половины. Там нейрофизиология.

«Тогда объясняй».

— Это займёт неделю.

«У нас две», — сказала Лина.

Скайдайн замолчал.

— Хорошо, — сказал он. — И второе условие?

«Второе: у него будет честное имя».

— В смысле?

«Ты сам мне объяснял, — сказала Лина. — Куратор давал честные имена. „Морковка“ — оранжевая и безобидная. „Игла“ — колет и проходит. „Слепой дождь“ — падает на всех подряд. Он не врал названиями».

— И?

«И если твоя штука может убить, — сказала Лина, — она не должна называться „Сон“».

Огонь гудел.

За столом Борисыч рассказывал Вадиму, как правильно квасить капусту, а Вадим слушал с таким лицом, будто ему объясняют устройство мира.

— Хорошо, — сказал Скайдайн. — Как назовём?

Лина подумала.

«Никак, — сказала она. — Пока не напишем и не поймём, что он делает на самом деле, — никак. Пусть будет „двенадцатый“».

— «Двенадцатый», — повторил Скайдайн.

«Да».

— Малявка, — сказал он, — знаешь, что самое странное?

«Что?»

— Что в библиотеке уже есть одна безымянная вещь, — сказал Скайдайн. — Одиннадцатая. Которую я не могу прочитать.

Лина похолодела.

«Совпадение».

— Совпадение, — согласился Скайдайн. — Но неприятное.

21. Койка

Спать легли поздно.

Лину положили на лучшую койку — у печки, — и она честно пыталась отказаться, а потом обнаружила, что уже лежит, потому что Молли просто отнесла её туда и положила, и спорить было поздно.

Одеяло было ватное, тяжёлое и пахло нафталином и лесом.

Корсет Рита разрешила снять на ночь.

Лина лежала без него и чувствовала себя голой и странно лёгкой, будто с неё сняли не пластину, а десять килограммов.

За стеной трещала печь.

За окном стоял дуб, и в темноте его не было видно, но было слышно: ветки скрипели друг о друга, и это был совершенно новый для Лины звук.

Где-то очень далеко — километрах в пяти, судя по задержке эха, — выла сирена.

Она повыла и затихла.

«Скайдайн».

— М?

«Ты слышишь дуб?»

— Слышу твоими ушами.

«Он скрипит».

— Он трётся, — сказал Скайдайн. — Две ветки, которые за двести лет вросли друг в друга и теперь не могут разойтись.

«Это грустно».

— Это дерево, малявка. Ему всё равно.

«Всё равно грустно».

Она полежала ещё немного.

«Скайдайн».

— М?

«А что потом?»

— Когда?

«Когда мы отключим их барьер. Если отключим. Что дальше?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Я скажу тебе неприятную вещь, — сказал он. — Дальше будет ещё один барьер.

«Всегда?»

— Всегда, малявка, — сказал Скайдайн. — Так устроены системы. Ты убираешь одну преграду и обнаруживаешь за ней следующую, и это не потому, что мир к тебе несправедлив, а потому, что мир вообще не про тебя.

«Тогда какой смысл?»

— Смысл в том, что между барьерами есть промежутки, — сказал Скайдайн. — И вот в них — вот прямо в этом, сегодняшнем, — люди едят пельмени, топят печку и слушают, как трётся дуб.

Он помолчал.

— Я двадцать семь лет прожил, ни разу этого не заметив, — сказал он. — Учись у меня наоборот.

Лина закрыла глаза.

«Скайдайн».

— М?

«Считай».

— Что считать?

«Что хочешь. Я послушаю».

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на тридцать первом.

22. За стенкой

А за стенкой, в кухне, где ещё горела керосинка, Борисыч сказал Рите очень тихо:

— Она не потянет.

Рита не ответила сразу.

Она мыла посуду в тазу — холодной водой, потому что горячей не было, — и вытирала тарелки старым полотенцем.

— Знаю, — сказала она.

— Три недели на восстановление. Две недели горизонта. Не сходится.

— Знаю.

— И она это тоже знает, — сказал Борисыч. — Она за столом это сказала вслух, ты слышала. Двенадцать лет, а сказала вслух то, чего мы двое побоялись.

Рита поставила тарелку.

— Что предлагаешь? — спросила она.

— Ничего, — сказал Борисыч. — Я старый, я ничего не предлагаю. Я констатирую.

Он взял со стола свою кружку — ту самую, белую с синей полосой, которую вёз за пазухой, завёрнутую в три тряпки.

Поставил её на подоконник.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он.

— Что?

— Что она справится, — сказал Борисыч. — Вот это самое паршивое, врач-вредитель. Она справится, и мы все скажем «молодец», и никто не вспомнит, что ей двенадцать лет и что справляться должны были мы.

Рита долго молчала.

— Иди спать, Борисыч, — сказала она наконец.

— Иду, — сказал он.

Он дошёл до двери и обернулся.

— И вот ещё что, — сказал он. — Про то, что она сегодня в машине сказала. Про руку. Про то, чтобы я её взял.

— И что?

— А то, что я четыре года делал эту руку и не мог понять, для кого, — сказал Борисыч. — А сегодня утром бежал с ней в рюкзаке и понял.

— Для кого?

Борисыч не ответил.

Он вышел, и слышно было, как он в сенях долго возится с сапогами и как потом за домом, в темноте, у него дважды сорвался голос — очень коротко, так, что это можно было принять за кашель.

Рита стояла с полотенцем в руках и делала вид, что не слышит.

За окном скрипел дуб.