Сын Астории (джен)

Февраль встретил Лондон серым небом и ледяным ветром. Астория сидела на скамье в коридоре магистратского суда и сжимала в руках папку с документами. Пальцы замёрзли, но она не чувствовала холода. Только тяжесть в груди.

Том сидел рядом. Прямая спина, сложенные на коленях руки, пустой взгляд. Он не смотрел на неё, но его пальцы чуть заметно дрожали.

— Всё будет хорошо, — сказала Астория.

— Ты не знаешь, — ответил он.

— Знаю.

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Дверь зала заседаний открылась, и секретарь вызвала их.

Астория встала. Том тоже.

— Идём, — сказала она и протянула руку.

Мальчик взял её и сжал — крепче, чем обычно.

Зал был небольшим, с высокими окнами, через которые пробивался бледный февральский свет. Судья был пожилым мужчиной с тяжёлым подбородком и усталыми глазами. Он медленно просматривал бумаги. Рядом сидел мистер Харрис и их куратор, с неизменным портфелем на коленях.

Астория отвечала на вопросы. Чётко, спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Вы осознаёте, что усыновление — это навсегда?

— Да.

— Вы понимаете, что берёте на себя полную ответственность за ребёнка?

— Да.

— Вы уверены, что сможете обеспечить его?

— Да.

Судья посмотрел на Тома.

— Ты хочешь, чтобы эта женщина стала твоей матерью?

Том молчал. Секунду. Две.

Он посмотрел на пожилого мужчину с тяжёлым подбородком. Тот ждал ответа. Том знал: сейчас он решает свою судьбу. Сказать «да» — и всё изменится. Сказать «нет» — и он навсегда останется в приюте.

Мальчик боялся, что Астория захочет уйти, как все. Она скажет «да» сегодня, а завтра передумает, или через месяц, или когда увидит, какой он на самом деле. Так делали многие, он видел. Если он согласится, то потом будет ещё больнее, чем если бы он сказал «нет» сейчас. Настолько больно, что даже страшно представить.

— Да, — сказал он. И только потом посмотрел на неё.

Голос был ровным, без эмоций. Но Астория почувствовала, как его пальцы сжали её руку чуть сильнее.

Судья кивнул, перелистал бумаги и поставил подпись.

— Усыновление утверждено. Можете позже забрать документы в канцелярии.

Астория едва не заплакала. Но от нахлынувшего облегчения она выдохнула — словно гора сошла с плеч.

— Спасибо, — сказала она.

Том молчал.

Когда они вышли из здания, он спросил:

— Я теперь Гринграсс?

— Да, Том.

Он кивнул и не отпустил её руку, пока они не дошли до подходящего места для аппарации.

* * *

В Министерстве магии Астория провела почти целый день. Свидетельство об усыновлении, смена фамилии, регистрация Тома на новом месте жительства. Бесконечные очереди, летающие бумажные самолётики, усталые чиновники. Женщина ощутила дежавю.

— Ваша подпись здесь, миссис Гринграсс. И здесь. И здесь. И на обратной стороне тоже нужно заполнить.

Она доверчиво ставила подпись, не вчитываясь. От бесконечной бумажной волокиты буквы плыли перед глазами, а запястье ныло от усталости. Ведьма писала своё имя уже который час: Астория Гринграсс, Астория Гринграсс, Астория Гринграсс, словно одно лишь повторение могло сделать эту новую реальность настоящей.

Когда она наконец вышла из Министерства, небо уже успело затянуться бледными сумерками. Она прислонилась к холодной каменной стене и закрыла глаза.

Том Марволо Гринграсс.

Имя отозвалось в груди теплом, ровным и глубоким, как тлеющий уголёк. Он был её. На бумаге. По закону. В каждом смысле, который только имел значение.

Не наследник Гринграссов. Просто её сын. И этого было достаточно.

* * *

Что ж, это только в сказках пишут: «И жили они долго и счастливо». В жизни Астории после всех битв за её маленького Тома, после долгожданной победы и получения родительских прав… начался ад.

Первые недели Том был идеальным. Тихим, вежливым, незаметным. Ел, что давали. Ложился спать вовремя. Не спорил. Слушался. Астория даже начала думать, что самое трудное позади.

Она ошибалась.

На третьей неделе он перестал есть. Просто смотрел на тарелку, водил ложкой по супу, но в рот не брал.

— Том, что случилось?

— Я не голоден.

— Ты не ел весь день.

— Я сказал — не голоден.

Она не стала спорить. Убрала тарелку.

На следующий день повторилось. И через день.

Астория заметила: он не капризничал. Он просто… замирал. Смотрел на еду, водил ложкой по тарелке, но в рот не нёс.

Она села рядом.

— Том, хочешь, я тебя покормлю?

Мальчик не ответил, лишь смотрел куда-то мимо неё, но и не отстранялся. Она зачерпнула суп и поднесла ложку к его губам — он принял её, не говоря ни слова. Она кормила его в тишине, а он ел медленно, не смея поднять взгляд.

Так продолжалось несколько дней. Потом раз в неделю. Потом — только иногда, когда он был особенно уставшим или тревожным.

* * *

А как-то раз Мипси нашла под кроватью Тома банку. Небольшую, стеклянную, с плотной крышкой. Внутри были свежие сухари. Видно, что он менял их каждую неделю. Находку оперативно передали Астории.

— Том, — позвала она.

Он подошёл. Встал в дверях.

— Это что?

— Запас.

— На случай чего?

— На случай, если тебя не станет.

Астория замерла.

— Если ты умрёшь, — спокойно сказал он. — Или уедешь. Или ты меня выгонишь.

Она не знала, что ответить.

— Я не выгоню, — сказала она. — И не умру.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Он смотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда выбрось, — сказал Том, пожав плечами.

Астория открыла банку, высыпала сухари в мусорное ведро.

— В следующий раз, когда захочешь сделать запас, скажи Мипси. Она положит в кладовку. Но под кровать — больше не надо.

Том кивнул.

Позже банка снова появилась. В новом месте. Астория не стала ругаться: просто выбросила и обняла.

— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Том не ответил. Но в тот вечер он впервые сам пришёл к ней и попросил:

— Можно, я посижу с тобой?

Она подвинулась на диване.

— Садись.

Он сел рядом. Не близко — но ближе, чем обычно.

* * *

Однажды вечером Астория спросила:

— Том, ты сделал уроки?

— Да, — ответил он, не поднимая глаз от книги.

Она не проверила. Зачем? Не было смысла врать. А успеваемость в школе у него была безупречная.

На следующий день из школы пришла записка от учителя. Том не выполнил задание по арифметике. Не просто не сделал — даже не открыл учебник.

— Ты сказал, что сделал уроки, — сказала Астория, когда он вернулся.

— Ты не уточнила, какие именно, — ответил он.

— Зачем ты соврал?

— Чтобы посмотреть, проверишь ли ты.

Она молчала.

— Ты не проверила, — продолжал он. — Значит, ты мне веришь. А зря.

— Ты хочешь, чтобы я тебе не верила?

— Я хочу, чтобы ты была внимательнее.

Астория смотрела на него. В его глазах не было злости. Только холодное, спокойное удовлетворение.

«Он играет со мной, — поняла она. — Как с пауком на подоконнике».

Астория не наказала его. Не закричала. Только сказала:

— В следующий раз я проверю.

— Конечно, — ответил он. — Я и не сомневался.

И ушёл в свою комнату.

Астория осталась сидеть на кухне. Она чувствовала себя раздавленной. Не тем, что он обманул её, а тем, как легко и естественно он это сделал. Он не защищался, не оправдывался. Том просто использовал её доверие как инструмент, чтобы доказать, что она несовершенна.

«Он бьёт не по вещам, — поняла она. — Он бьёт по тому, что я считаю своей силой. По моей любви. По моему доверию. По моей вере в него».

Ей хотелось плакать. Но она сдержалась.

Потому что если он увидит её слёзы, он поймёт, что попал в цель.

* * *

Однажды утром Мипси появилась в дверях спальни Астории с бледным, почти серым лицом. Её большие глаза были расширены, а руки дрожали. Она сжимала край наволочки так сильно, что костяшки побелели.

— Хозяйка, — прошептала она. — Мипси должна показать. Это ужасно.

Астория подняла голову от книги. Что-то в голосе эльфийки заставило её замереть. Она никогда не видела Мипси в таком состоянии.

— Что случилось?

— Мипси убирала комнату молодого хозяина. Мипси нашла кое-что. Под кроватью. Мипси не знала, что делать, и ждала хозяйку.

Не договорив, эльфийка развернулась и спешно направилась к двери, жестом приглашая следовать за ней.

Астория отложила книгу и пошла следом, чувствуя, как по спине пробегает холод. Она не знала, что увидит, но сердце подсказывало: ничего хорошего.

Мипси остановилась у двери комнаты Тома. Её рука дрожала, когда она толкнула створку.

— Под кроватью, — сказала она.

Астория опустилась на колени и заглянула под кровать. Сердце на миг остановилось.

Там лежали мыши. Три штуки, аккуратно выложенных в ряд, словно их разложили специально. Тельца были целы, без следов крови или повреждений. Но глаза были открыты и пусты. Она протянула руку и дотронулась до одной. Холодная. Мёртвая.

Тошнота подступила к горлу. Эти мыши не были раздавлены и не отравлены. Они были остановлены магией. Чистой, холодной и смертельной. И Астория не сомневалась в том, кто это сделал.

Она медленно поднялась. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, заставляя себя дышать ровно. В голове крутились вопросы, на которые она боялась искать ответы. Сколько времени он этим занимался? Когда он понял, что может убивать без палочки? Что он чувствовал, когда они умирали? Она прогнала эти мысли.

— Так, ладно. Ничего не трогай. Я поговорю с ним.

Каждый шаг давался ей с трудом, но женщина знала: разговор нужен сейчас, не откладывая, не давая себе времени испугаться.

Том сидел в гостиной с книгой. Он не поднял головы, когда она вошла. Его пальцы медленно переворачивали страницы, и он казался совершенно равнодушным, словно ничего не случилось.

Астория остановилась напротив. Она ждала, когда он посмотрит на неё.

Наконец, Том поднял взгляд. Его глаза были ровными, холодными, без тени вины или страха. Он смотрел на неё, как на ещё одну деталь в комнате.

— Что? — спросил он.

— Ты не хочешь мне что-то сказать?

— Нет.

— Том, я знаю про мышей.

Он даже не шелохнулся. Просто посмотрел на неё пустым взглядом, словно она сказала что-то неважное.

— Они были маленькими, — сказал он. — Их было легко убить.

— Зачем?

— Я хотел понять, как работает магия через намерение, без палочки.

Он говорил так, будто объяснял решение головоломки. Ни тени жестокости или эмоций. Просто сухой факт.

Астория сжала руки. Внутри поднимался не гнев, а тошнотворный ужас. Тот самый кошмар, который она пыталась заглушить с того дня, как пришла за ним в приют.

— Ты убил мышей, Том. Живых существ. Ты выстроил их в ряд, как коллекцию.

— Я хотел увидеть, как они умирают.

— И что, увидел?

— Да. Они перестают двигаться. Потом становятся холодными.

Он говорил спокойно, будто перечислял факты. От его безразличного голоса по спине Астории пробежали ледяные мурашки. Она смотрела на него и видела не мальчика, проверяющего границы, а того, кого боялась с самого начала. Того, кто мог бы стать монстром.

Астория медленно опустилась перед ним на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Ей нужно было донести до него. Нужно, чтобы он понял.

Том скучающе смотрел на неё, в ожидая, что она скажет.

— Ты знаешь, что такое жизнь, Том? — спросила она тихо. — Это не просто когда кто-то двигается. Это то, что никогда не повторится. Каждая мышь, которую ты убил, была единственной в своём роде. Никогда не будет другой такой же. Никогда не будет другого человека, который чувствует то же, что чувствуешь ты. У каждой мыши были свои привычки, свои страхи, свои маленькие радости. И ты стёр всё это за секунду.

Она взяла его руки в свои. Они были холодными и неподвижными, как у тех мышей под кроватью. Она сжала их, пытаясь передать ему тепло, которого он не искал.

— Ты не дал этим мышам умереть естественно. Ты отнял у них всё время, которое у них было. Каждый день, каждый час, каждое мгновение. Ты уничтожил это навсегда. Представь, что кто-то мог бы сделать то же самое с тобой. Просто взять и погасить тебя, как свечу. Без причины, без права выбора. Ты бы хотел, чтобы кто-то так поступил с тобой?

— Они были всего лишь мышами, — сказал он, но в его голосе впервые мелькнула тень сомнения.

— Они были живыми. Они дышали, чувствовали, боялись, хотели жить. Когда ты убиваешь живое существо, ты не просто прекращаешь его дыхание. Ты уничтожаешь его мир. Потому что для каждой мыши её мир — это она сама.

Том смотрел на неё. Его лицо ничего не выражало, но она заметила, как его пальцы чуть заметно дрогнули в её руках. Он не убирал их.

— Я не чувствую этого, — сказал он. Голос звучал ровно, но в нём не было прежней уверенности, будто он сам не до конца верил своим словам.

Астория посмотрела на него. Она хотела сказать что-то важное, но знала: слишком сложные слова он не поймёт или сделает вид, что понял.

— Том, ты же чувствуешь тепло? — спросила она тихо. — Настоящее тепло, не от одеяла или камина, а душевное. Когда я обнимаю тебя, когда ты пьёшь горячий чай, когда купаешься в горячей ванне.

Мальчик не ответил, но она видела: он слушает.

— А холод ты знаешь? Когда ты один, когда тебе страшно, когда никто не приходит?

— Да, — сказал он тихо.

— Если ты будешь убивать, ты перестанешь чувствовать тепло. Сначала незаметно, по чуть-чуть. А потом ты перестанешь чувствовать ветер на лице, запах дождя, мои объятья. Ты перестанешь чувствовать, когда я рядом. Ты будешь просто существовать. Без тепла, без света, без жизни. Как те мыши под кроватью. Ты хочешь этого?

— Нет, — сказал он почти неслышно.

— Тогда не убивай. Не ради того, чтобы быть хорошим. А ради того, чтобы чувствовать тепло.

Том смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно кивнул.

— Я попробую, — сказал он.

Астория сжала его руки чуть крепче. Мальчик не знал, что сказать, не знал, что чувствовать, но он понимал, что её слова задели что-то внутри.

Она отпустила его руки и медленно поднялась. Том остался сидеть на диване, глядя на свои ладони, которые всё ещё хранили тепло её пальцев.

— Ты не уйдёшь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Она помолчала, а потом добавила:

— Но я не буду делать вид, что это нормально. Если ты делаешь что-то, что причиняет боль другим, я буду говорить тебе об этом. Не чтобы наказать, а чтобы ты понял, почему так нельзя.

Она повернулась, собираясь уйти, но его голос остановил её.

— Я похороню их, — сказал он.

Астория остановилась.

— Мышей. Я похороню их в саду.

В его голосе по-прежнему не было раскаяния. Но было что-то другое: нежелание, чтобы она смотрела на него так, как смотрела сейчас.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу тебе.

Она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на неё в ответ. Не с вызовом, не с холодом. Словно пытается понять что-то очень важное.

— Том, я не прошу тебя быть идеальным, — сказала она. — Я прошу тебя не переставать пытаться.

Она взяла его за руку, и они вместе вышли.

* * *

После события с мышами Том недолго вёл себя как примерный ребёнок, а потом на четвёртой неделе разбил её любимую чашку. Это была одна из её самых первых покупок в этом времени. Он разбил специально — Астория видела, с каким холодным интересом он смотрел на неё перед тем, как уронить.

— Зачем? — спросила она.

— Нечаянно.

Он врал. Она знала. Но не сказала ни слова.

Позже, когда дом затих, она сидела на кухне в одиночестве и смотрела на осколки. Она могла бы починить чашку одним взмахом палочки. Но не стала.

Оставленные на столе осколки словно безмолвно укоряли её за сделанный выбор.

Она прижала ладони к лицу.

«А что, если это только начало? Что, если я не спасаю его, а только делаю хуже? Что, если он уже слишком сломлен, чтобы его можно было спасти? Что, если он не остановится? Что, если дальше будут не мыши?»

Ведь она знала его будущее. Кровавый след, оставленный Тёмным Лордом, протянется через тысячи жизней, оставляя за собой разрушенные судьбы.

Астория отбросила этот факт ещё в самом начале. Для неё Том практически сразу стал просто… её Томом. Трудным, недоверчивым, но её. И этот ребёнок не имел ничего общего со своей взрослой версией из будущего.

«Но что, если ничего не изменится?»

Холодный узел сжался у неё в груди.

Она не сомкнула глаз в ту ночь. Просидела у камина, глядя на пляшущие языки пламени, и спрашивала себя, не стала ли она причиной того, что так хотела предотвратить.

* * *

На пятой неделе он начал пропадать. Уходил в сад и сидел там часами, не откликаясь. Астория искала его, звала — он молчал. Когда она находила его сама, он смотрел на неё пустыми глазами.

— Я не хотел, чтобы ты меня искала.

— Я волнуюсь.

— Не надо.

В конце той же недели он стал использовать её самые любимые розы для тренировок магии. Стоит ли говорить, что растения не пережили таких испытаний?

* * *

Астория не знала, что делать. Выставляла границы — он злился. Давала пространство — он уходил в себя. Говорила ласково — он отворачивался. Пыталась быть строгой — он замирал и становился ещё холоднее.

Каждую неделю он придумывал что-то новое. Он изводил её, не слушался, игнорировал, обманывал, делал всё наоборот. Астория не знала, что будет завтра. Она только понимала, что он проверяет её на прочность каждый день. И каждый день она должна была доказать, что не сломается.

Она не спала ночами. Ворочалась, плакала, прокручивала в голове их разговоры, искала ошибку.

Том ненавидел её? Проверял? Боялся, что она его бросит, и поэтому отталкивал первым? Она не знала. И от этого было ещё больнее.

Иногда, когда Том засыпал, Астория аппарировала в «Корону и якорь». Бар пах пивом и дымом. Она садилась в углу, заказывала эль и молчала. Иногда к ней подходила Дженни — та самая официантка, что спасла её от телефонного обмана в первый раз.

— Опять грустите, миссис?

— Опять.

Астория рассказывала. Про Тома, про его холодность, про то, что она делает, а он — нет. Про то, что она одна, что ей не с кем посоветоваться. Что она никому не нужна.

Как же она скучала по Драко, по родным. По маме и папе. И даже по Дафне, хоть они постоянно конкурировали. Она не могла признаться своей собеседнице, что все её близкие люди ещё даже не родились. Но одиночество уже топило её в отчаянии.

Дженни слушала молча, лишь изредка отвечая на слова едва заметным кивком.

— У меня есть троюродная сестра, — сказала она однажды. — Она взяла из приюта двоих. Брата и сестру. Говорит, первый год был адом.

Астория заинтересованно подняла глаза:

— И что?

Дженни пожала плечами:

— Говорила, они были как замороженные. Не умели любить, не умели доверять. И когда попали в безопасное место, начали… оттаивать. Делать гадости, проверять границы. Думаю, это нормально. Это значит, что они начинают верить.

— Верить?

— Ну да. Пока тебе всё равно — ты ведёшь себя правильно. Когда начинаешь бояться потерять — начинаешь проверять. Не уйдёшь ли ты, если я буду плохим.

Астория смотрела на подругу, и где-то глубоко внутри, впервые за долгое время, зажглась маленькая, хрупкая надежда: а что, если он не становится монстром? Что, если он просто пытается исцелиться?

Слова Дженни дали пищу для размышлений. Ведьма допила эль, поблагодарила и аппарировала домой.

Том спал, прижимая к груди дракона. Во сне его лицо было спокойным, почти беззащитным, без той вечной настороженности, что не отпускала его днём.

Она села рядом, поправила одеяло.

Но внутри всё сжималось. Впереди было только начало ещё одной бесконечной борьбы.

* * *

Это случилось в четверг. Последняя капля.

Том уже который день отказывался от завтрака. Астория уговаривала, кормила с ложки, оставляла тарелку на столе — он не притрагивался. Он прятал сухари, разбил ещё одну чашку, а накануне вечером, когда она попросила его помочь ей в саду, он посмотрел на неё пустыми глазами и сказал:

— Ты не моя мать. Не притворяйся.

Она сдержалась тогда. Проглотила обиду, убрала всё сама.

Но в четверг утром он перешёл черту.

Астория сварила овсянку — сама, без молока, на воде, как ему требовалось. Поставила на стол. Том сел, посмотрел на тарелку, потом на неё.

— Я не буду это есть.

— Почему?

— Потому что ты хочешь, чтобы я ел.

— Том…

— Ты не можешь заставить меня. Ты никто.

Она не выдержала. Ярость смешалась с горькой обидой, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

— Я никто?! — голос сорвался. — Я прошла через кошмар, чтобы вытащить тебя! Я не спала ночами, когда ты болел! Я кормила тебя с ложки, когда ты сам не мог! Я…

Слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на него. Том не плакал и не злился — просто смотрел на неё с тем холодным, почти торжествующим спокойствием, от которого по спине пробегал холод.

Она попалась.

— Вот, — сказал он. — Ты злишься. Ты меня ненавидишь.

— Я не…

— Ненавидишь. Все ненавидят.

Он встал и вышел из-за стола.

Астория осталась сидеть. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, беспомощное. Она закрыла лицо руками. Слова извинения рвались с губ, но он уже ушёл в свою комнату и захлопнул дверь.

До вечера они не разговаривали.

Том не выходил. Астория не заходила. Она сидела на кухне, смотрела на остывшую овсянку и не знала, что делать.

«Я сорвалась. Я обещала себе, что не буду кричать. А я даже не кричала — я просто показала ему свою слабость».

Но она ведь живой человек. Она не железная. Невозможно так постоянно жить! Порой её на секунду накрывала страшная мысль — сожаление. Она прошла бюрократический ад, чтобы вытащить оттуда демона. Ей хотелось взять этого неблагодарного паршивца и вернуть туда, откуда его забрала! И тут же сердце пронзительно сжималось — она полюбила Тома. Всем сердцем. В такие минуты хотелось реветь от безысходности.

«Теперь он знает, что может меня задеть. И будет бить в это место снова и снова».

Мипси крутилась рядом, не зная, чем помочь.

— Хозяйка, молодой хозяин не ест.

— Знаю.

— Хозяйка, молодой хозяин…

— Мипси, оставь меня.

Домовиха исчезла с тихим хлопком.

Вечером Астория подошла к его двери и постучала.

— Том? Можно войти?

Тишина.

— Том, я… Я люблю тебя, Том. Мне очень больно, что мы поругались.

Молчание.

— Я оставлю ужин у дверей. Если захочешь есть.

Она поставила тарелку на пол и ушла.

Через час дверь открылась. Том молча вынес пустую тарелку, поставил на кухонный стол и ушёл обратно.

Астория не сказала ни слова.

На следующее утро он вышел к завтраку сам.

Он молча сел за стол, глядя в тарелку. Напротив сидела Астория — бледная, с красными глазами, которые выдавали бессонную ночь.

— Ты плакала? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Аллергия.

— Врёшь.

— Да.

Он помолчал.

— Я был не прав, — сказал он, слова давались непривычно трудно. — Ты не никто. Ты… моя мама.

Удивительно, как она не заплакала. Одному Мерлину было известно, каких усилий ей это стоило. Астория отвернулась к окну, губы дрожали, и ей пришлось сжать их в тонкую линию. Она лишь слегка кивнула.

— Ешь, — сказала она. — Остынет.

Он взял ложку и съел всё.

Без уговоров. Без кормления. Сам.

Это была маленькая победа. Не над ним. Его — над собой.