Языковой барьер (гет)

Затишье перед бурей.

В первый же вечер вся семья собралась за большим деревянным столом в просторной столовой. Пахло умопомрачительно — Анна Владимировна вместе с Ирой затеяли пироги со свежими лесными ягодами и яблоками. Герман взял первый кусок, вдохнул густой аромат запеченного теста, и его мысли невольно унеслись обратно в питерскую квартиру. Там, всего сутки назад, Ира встречала его горой булочек с корицей и ванилью . Тот запах домашнего уюта теперь казался Герману предвестником грозы, ведь именно за ним скрывалась леденящая кровь открытка у порога. Мужчина молча жевал, а его взгляд, скрытый за привычным, маской ледяного спокойствия, неотрывно следил за бывшей студенткой.

Полковник Замескин, благодушно отдуваясь после тяжелого дня, сытно придвинул к себе кружку с горячим чаем и перевел пронзительный взор на девушку:

— Ну, расскажи, Ирочка, как тебе наш «профессор» в качестве начальника? Не сильно занудствует? Нас-то он с матерью совсем замучил своим педантизмом.

Ира смущенно улыбнулась, бережно сжимая в ладонях теплую чашку:

— Ну что вы, Сергей Николаевич... Герман Сергеевич строгий, конечно, но справедливый.

Ягодные пироги возвращали ее в детство, когда бабушка на огромном противне пекла невообразимо ароматные и вкусные пироги. Помнился вкус теплой корочки и непременный самовар со старым дедушкиным сапогом поверх трубы. Ира погладила пальцем завиток на ручке кружки. Бабушка всегда пила чай из блюдца, по-стариковски, как она сама называла это, и говорила, что из самовара пить правильно именно так. Атмосфера в доме Замескиных, теплая и уютная, такая семейная, напоминала ей о бабушке.

— Да ладно тебе скромничать, — мягко рассмеялась Анна Владимировна, подкладывая девушке еще один кусок пирога. — Мы-то его характер с пеленок знаем. Он с самого детства так куксился да хмурился, что соседская ребятня во дворе от него с визгом удирала. А ты сама откуда будешь, милая? Коля как-то вскользь упоминал, что ты из Ленинградской области области, а больше мы ничего и не знаем.

При упоминании прошлого пальцы Иры судорожно сжались вокруг фарфоровой кружки. Чай в ней мелко пошел рябью. Домашняя, расслабленная атмосфера ужина в один миг испарилась, сменившись подступающим холодом котельной.

Герман мгновенно подобрался. Ремни ортопедического корсета жестко врезались в ребра, но он даже не шелохнулся . Его зеленые глаза превратились в две сканирующие ледяные щели. Он замер, затаив дыхание, и приготовился ловить каждое её движение. Он ждал. Посмеет ли она признаться его родителям в том, о чем побоялась рассказать ему самому? Вспомнит ли про банду Волгиных, про ту жуткую поножовщину, из-за которой её областной приют расформировали?

— Я сирота. У меня... у меня никого нет, — тихо, стараясь удерживать голос ровным, ответила Ира, опустив глаза в стол. — Меня воспитывала бабушка, мы жили в небольшом поселке в Бокситогорском районе. Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. С тех пор я... в интернатах. Родителей я не помню.

— Бедная девочка... — едва слышно, сочувственным шепотом выдохнула Анна Владимировна, потянувшись, чтобы ободряюще коснуться её закаменевшей руки. — Тяжело тебе пришлось. А в каком детдоме ты...

— Отставить допрос, — резко, как выстрел, оборвал мать Герман, со стуком опустив кружку на стол.

Голос старшего сына прозвучал настолько жестко, что полковник удивленно вскинул седые брови, а Анна Владимировна испуганно замолчала. Герман видел, как бледнеет лицо Иры, как панический, затравленный страх снова начинает проступать в её глазах, и его суворовская закалка сработала на опережение. Защитить. Убрать угрозу, пусть даже в лице его собственной матери. Не дать призракам сломать её прямо здесь, в безопасном загородном доме родителей.

— Ирина приехала в коттеджный поселок работать, а не сдавать анкетные данные для личного дела, — отрезал Герман, поднимаясь из-за стола и превозмогая вспышку боли в пояснице . — Спасибо за ужин. Ирина, через десять минут жду вас на веранде. Повторим тридцать новых слов. Время пошло.

Не дожидаясь ответа, он тяжелыми, размеренными шагами вышел из столовой.

Ира залпом допила обжигающий чай и, подхватив свою и германову кружки, несмотря на уверения Анны Владимировны, что она сама всё помоет, направилась к раковине. Холодная вода нужна была скорее ей, а не хрупкому фарфору. Вымыв чашки и аккуратно расставив их на полотенце сушиться, Ира спешно направилась в свою комнату за тетрадью. Английские слова в её голове плясали джигу, наотрез отказываясь укладываться в правильном порядке. Рядом с тетрадями в рюкзаке лежала её аптечка. Вспомнив, как тяжело Герману дался этот марш-бросок по трассе Питер-Псков, девушка ухватила и синюю сумочку с медикаментами — без сильного обезболивающего или «блокады» сегодня ночью он точно не сможет уснуть.

Господин Инквизитор ждал её на террасе. Прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом хвои, успел немного охладить его и помог собраться с мыслями. Адреналин, бушевавший в крови вторые сутки, наконец-то спал, и Герман смог выдохнуть. Правда, вместе с этим вернулись и сильнейшие боли в пояснице, до этого надежно заглушенные стрессом. Замескин печально отметил про себя, что из лекарств взял с собой только тюбик разогревающей мази, который машинально сунул в карман куртки прямо перед выходом из питерской квартиры

Господин Инквизитор ждал её на террасе. Прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом хвои, успел немного охладить его и помог собраться с мыслями. Адреналин, бушевавший в крови вторые сутки, наконец-то спал, и Герман смог выдохнуть. Правда, вместе с этим вернулись и сильнейшие боли в пояснице, до этого надежно заглушенные стрессом. Замескин печально отметил про себя, что из лекарств взял с собой только тюбик разогревающей мази, который машинально сунул в карман куртки прямо перед выходом из питерской квартиры.

Шаги Ирины он услышал загодя. Едва она показалась в зоне его видимости, Герман вскинул руку, демонстративно проверяя наручные часы. Девушка, предугадав его маневр, тут же отрапортовала:

— Герман Сергеевич, у меня еще секунд двадцать-тридцать в запасе!

— Допустим, Селезнева, допустим, — хмыкнул мужчина, подумав при этом: «Неужели становлюсь предсказуемым?»

Облокотившись на деревянные перила, мужчина внезапно вздрогнул от очередной обжигающей волны боли в позвоночнике. Ирина, успевшая разместиться в одном из стоящих на веранде плетеных кресел, тут же подскочила, услышав его сдавленное шипение.

— Герман Сергеевич! — в один миг она оказалась рядом, подхватила его под локоть и настойчиво усадила в глубокое кресло. — Вы почему молчите-то, а?

— Нормально всё, — попытался отмахнуться Замескин. — Тетрадь принесла?

— Принесла-принесла, — ворчливо пробормотала девушка, тревожно озираясь по сторонам. — Господин Инквизитор, предлагаю перенести опрос-допрос в вашу комнату. Думаю, карать меня для вас будет гораздо комфортнее из кровати.

Уже по тому, что страх и ужас всея студентов журфака молча подчинился её полушутливому предложению, Ира поняла, что дело совсем плохо и Замескин находится на грани.

— Пойдемте, Герман Сергеевич, — тихо произнесла девушка, крепче перехватывая его под локоть.

Немаленький вес рослого мужчины она ощутила в полной мере. Медленными, осторожными шагами, делая вынужденные остановки при каждом спазме, они всё же дошли по коридору до комнаты Германа. Девушка аккуратно усадила его на край кровати.

— Ложитесь на живот, — мягко, но не терпящим возражений тоном скомандовала Ирина. — Сейчас облегчим ваше положение. Расстегивайте корсет.

— Селезнева, ты что... ампулы с собой взяла? — глухо спросил он, с трудом преодолевая сопротивление ремней.

— Конечно, — отозвалась Ирина, уже деловито постукивая пальцем по пластиковому корпусу шприца, чтобы согнать пузырьки воздуха. — У меня с собой аптечка на все случаи жизни.

После укола Герман остался лежать на кровати. Лекарство действовало быстро, и дикая, выматывающая боль в позвоночнике наконец-то начала медленно отпускать его тело. Ира, аккуратно убрав шприц в аптечку, пододвинула стул ближе к постели. Вложив в протянутую руку Инквизитора свою тетрадь с новыми словами, девушка мысленно приготовилась сдавать зачет. Но Замескин почему-то даже не открыл её. Он лежал неподвижно, утыкаясь взглядом в плотную обложку, а тишина в комнате внезапно стала звенящей и тяжелой .

Мужчина медленно перевел на неё свои пронзительные зеленые глаза, в которых больше не было педантичного безразличия преподавателя.

— Ирина, кто такой Михаил Волгин?

Если бы он ударил её, Ира не была бы так сильно удивлена. Герман отчетливо видел, как в одно мгновение побелело лицо девушки и как её дрожащие ладони судорожно сжались в кулаки. Ирина опустила голову. Тяжелое, удушливое молчание длилось, казалось, целую вечность. В тишине комнаты было слышно только её неровное дыхание. Наконец последовал глубокий, судорожный вдох, и Ира медленно подняла голову. Теперь она смотрела на Германа абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, за которым скрывался первобытный, загнанный в угол ужас.

— Михаил... — едва слышно, одними губами прошептала она. — Так вот как его зовут на самом деле.

Герман не перебивал её. Девушка на секунду сжала подрагивающие губы в узкую бледную линию.

— Игорь никогда не называл его имени. Только «братан» да «брательник», — губы Иры всё же разъехались в жалкой, вымученной улыбке. — Я видела его лишь однажды, и он даже ни единого слова мне не сказал.— Ирина... — глухо позвал Герман.

— Я ничего не знаю о Михаиле Волгине, кроме того, что старшие ребята в приюте шептались о его связях с криминалом.

— Когда ты его видела? В каком месяце? — Герман осторожно протянул к ней руку, но девушка испуганно сжалась, еще сильнее обняв себя ладонями за плечи. Мужчина мягко опустил ладонь обратно на матрас. — Это было лето?

— Август, — тихо, но отчетливо ответила Ира, глядя куда-то сквозь него. — Десятое августа две тысячи двадцать второго года.

«За день до попытки изнасилования и за десять дней до поножовщины», — мгновенно промелькнуло в голове у Германа, судорожно сопоставившего все даты. Ира подняла на него свои огромные, полные скрытых слез глаза. Защитная маска «пустого взгляда» окончательно дала трещину.

— Вы ведь всё знаете, да? — глухо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, спросила она. — Про Кислого... и про Соню?

— Я... я ведь вначале так хотела, чтобы Игорь и все эти ублюдки понесли наказание, — захлебываясь словами, зашептала она, и первые слезы наконец покатились по её бледным щекам. — Хотела писать заявление в полицию. Но директриса заперла меня в кабинете и сказала: «Ирина, за ними стоят слишком серьезные люди. Подашь заявление — они тут же подадут встречное. Насилие ты никогда не докажешь, а вот то, что ты ранила человека, повлечет для тебя реальный срок. И я... я испугалась. Замолчала.

«Если бы она только знала, как именно я его ранила», — пронеслась в голове Иры удушливая, леденящая мысль. Перед глазами со вспышкой промелькнул грязный матрас заброшенной котельной, сальная ухмылка Кислого, лезвие, срезающее нижнее белье, и её собственный отчаянный, фальшивый поцелуй, ради которого пришлось переступить через себя, чтобы дотянуться до рукояти ножа в его кармане. Тот яростный замах снизу вверх и утробный вой рыжего ублюдка до сих пор снились ей в кошмарах. Директриса была права: Кислый тогда прикрылся этим ранением как железным алиби, а её саму выставили бы преступницей

Ира опустила голову, пряча взгляд, и тихо продолжила вслух:

— Только вот историю с Соней они замять уже не смогли. Но тогда... тогда никто в приюте так и не понял, что Соня стала случайной жертвой.

«Потому что они шли убивать меня», — Ира судорожно сжала пальцы, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. В ту роковую ночь Соня одолжила ей свою куртку взамен огромной куртки Игоря.

— Все подумали, что Соня просто кому-то отказала... — едва слышно закончила Ира, поднимая на Германа полные слез глаза. — И за это её... А потом наш детдом спешно расформировали, а меня перевели подальше отсюда, в город. Чтобы по бумагам всё чисто было.

Рассказывая всё это, Ира беззвучно плакала. Герману казалось, что всё, о чём она говорит, и всё, о чём она глухо молчит, опуская постыдные, по её собственному мнению, детали той ночи в котельной, било его под дых не хуже, чем когда-то на спортивных матах. Внутри него бушевала ледяная ярость, смешанная с острой, пронзительной нежностью к этой хрупкой Ведьме. Собрав остатки сил и чувствуя, как обезболивающее наконец-то начинает действовать, мужчина сел на кровати и уверенно потянул девушку на себя.

Ира поддалась не сразу. Пересев на кровать к Герману, она оказалась в его сильных и бережных объятиях. Он баюкал её, как ребенка, прислонившись щекой к Ириной макушке. «Девочка, девочка... что же тебе пришлось пережить», — эхом отзывалось в его собственной груди, пока он крепче сжимал руки, закрывая её от всего мира. Ира судорожно всхлипывала, комкая в кулаке ткань его футболки, словно это была единственная надежная опора во вселенной.

— Я видела его машину, — вдруг глухо произнесла девушка прямо в грудь Замескину.

Герман на секунду замер, и его сердце пропустило удар. Все ниточки сошлись в одну.

— Во дворе? — Герман сильнее прижал к себе девушку, чувствуя, как внутри снова вскипает ледяной суворовский расчет. — Машину Волгина-старшего? Тот самый черный «Дастер»?

Девушка только молча кивнула, еще сильнее вжимаясь в его плечо.Теперь Замескин знал наверняка: Локи не просто прислал открытку с почерком Ольги. Главарь лично караулил Ирину у дома, выжидая момент для удара. И то, что Ира узнала эту машину, но промолчала из страха быть выгнанной, жгло Германа изнутри горьким осознанием — они оба пытались нести этот ад в одиночку.

Ира сжалась.

— Что теперь будет Герман Сергеевич?

— Ты больше не одна, Ирина, — глухо, но с абсолютной, железобетонной уверенностью произнес Герман, бережно погладив её по волосам. — Больше они к тебе не прикоснутся.

Он осторожно отстранил девушку от себя, заставляя посмотреть прямо в его зеленые глаза, где сейчас горело чистое, смертоносное пламя. Больше не было смысла скрывать от неё правду. Защита требовала полной ясности.

— Слушай меня внимательно, — Замескин взял её подрагивающие ладони в свои. — Тот черный «Дастер» караулил тебя, потому что Локи до смерти испугался. Я всю последнюю неделю поднимал архивы твоего детдома. И на оперативной фотографии Сони Макаровой я нашел серебряный кулон. Кулон с руной Райдо, который четыре года назад принадлежал моей погибшей невесте Ольге

Ира потрясенно замерла, забыв как дышать, а Герман жестко продолжил:

— Локи и Кислый четыре года назад убили Олю под Выборгом, обставив всё как несчастный случай. А Кислый забрал её кулон как трофей . Тот самый кулон, который он обронил в коридоре приюта, когда они шли убивать тебя, но наткнулись на Соню. Локи понял, что я связал эти смерти. Он понял, что ты — единственный живой свидетель, который знает его в лицо и может опознать. Вчера он подбросили мне под дверь открытку с почерком Ольги. Он угрожал забрать тебя так же, как забросил её.

У Иры перехватило дыхание, панический страх снова плеснул в глаза, но крепкая, надежная хватка Германа не дала ей упасть в этот омут.

— Но он просчитался, — ледяным, режущим тоном отрезал Замескин.- Этот ублюдок думал, что ему противостоит простой инвалид-преподаватель и молоденькая девчонка, но не учел того, что мой отец — не просто пенсионер. К тому же вести войну на Псковщине, где каждый знает полковника Замескина, для Локи — смертельная ошибка. Здесь глухой забор, три кавказца и территория, которую мы полностью контролируем. Завтра мы с отцом поднимем все его старые связи. Локи думал, что Выборгский кошмар сломает меня и заставит отступить. Он не знал, что сам отдал в мои руки сильнейшее оружие — возможность защитить тебя.

Герман замолчал. В тишине комнаты его тяжелое дыхание постепенно выровнялось. Он больше не стал ничего говорить — не было смысла сыпать приказами или давать пустые обещания. Мужчина просто бережно, но крепко притянул Ирину к себе и набожно прижался губами к её макушке, безмолвно закрывая хрупкую девчонку от всего мира своим широким, надежным плечо. Ира молча уткнулась лбом в его грудь, чувствуя, как сквозь её первобытный ужас медленно прорастает безумное, дикое чувство абсолютной безопасности. Этот суровый Инквизитор только что разделил с ней её персональный ад, превратив его в их общую, неприступную крепость

Сколько они так просидели, Герман не знал. Но то, что Ира вскоре мерно и доверчиво засопела, уткнувшись ему в грудь, стало хорошим знаком. Обезболивающее окончательно подействовало, вернув телу относительную легкость, и Замескин аккуратно, стараясь не разбудить, уложил девушку в свою постель, бережно укрыв пледом.

Сам он тихо проскользнул за дверь и вышел в темный коридор. Слишком много было сегодня сказано. И еще больше — не сказано. В голове лихорадочно крутились даты: десятое августа, руна Райдо, куртка Сони и Локи, который заманил себя в ловушку, сунувшись на Псковщину. Паззл был собран, оставалось нанести ответный удар.

Из-под двери отцовского кабинета в конце коридора по-прежнему пробивалась тонкая полоска желтого света. Старый полковник тоже не спал.

Старик Замескин слушал молча, и только желваки на его волевом лице ходили ходуном. Когда Герман закончил, полковник тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по разложенной на столе карте.

— Да, отчаянная у тебя домработница. Любишь ты, сын мой, перец в супе

Старик сделал многозначительную паузу, и в его зеленых глазах на миг промелькнула старая, затаенная боль. Герман мгновенно понял этот невысказанный намек. Отец помнил Ольгу. Помнил, какой бесстрашной и упрямой была его Валькирия, четыре года назад шагнувшая в те проклятые выборгские пещеры. Замескин-старший видел, что сын подсознательно выбирает себе женщин одной породы — отчаянных, гордых девчонок с железным стержнем внутри.

— Ну да ладно, это уже дело вкуса, — нарушил тишину полковник, возвращая голосу прежнюю сухость. — Хотя пироги у нее сегодня очень даже неплохие получились.

Герман промолчал, лишь сильнее сжав челюсти . Ему не нужно было ничего отвечать. Он знал: если отец заговорил о перце и похвалил выпечку, значит, Ира Селезнева официально принята под защиту этой крепости. Старый военный своих не сдавал.

— Значит, Локи, — полковник нахмурился, и его взгляд снова стал ледяным, снайперским. — Думал, прикрылся покровителями в Ленобласти и останется чист . Ну что ж, «профессор». Твой Локи совершил самую большую глупость в своей жизни — он пригнал свой «Дастер» на мою землю

Полковник потянулся к ящику стола, достал старый, массивный мобильный телефон без камер и интернета, но набрать номер не успел . В руке у Германа неожиданно завибрировал и зашелся резкой трелью его собственный смартфон. На экране высветилось имя младшего брата.

Мужчина мгновенно принял вызов и включил громкую связь, опустив аппарат на оперативную карту.

— Герман! Гер, ты спишь? — голос Коли в динамике звучал запыхавшись, на заднем плане отчетливо слышался гул ночного питерского проспекта. — Короче, я поднял своих ребят на районе, растряс одного из шестерок Локи. Все сходится, брат. Я узнал, почему они именно сейчас с цепи сорвались.

— Говори, Николай, отец тоже слушает, — глухо отозвался Герман, подаваясь вперед.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — на секунду подобрался Коля, но тут же торопливо продолжил: — В общем, Валентин Кислов. Тот самый Кислый, тот самый подручный Локи, который четыре года назад из приюта сухим вышел из-за ранения. Локи тогда его спрятал — подставил под банальную бытовуху, чтобы шум переждать. Кислый сел на три года за умышленное причинение средней тяжести — переломал в баре ребра какому-то коммерсанту. Адвокаты Локи срок до минимума срезали. И вот пару месяцев назад Кислый освободился. От звонка до звонка отсидел, вышел на свободу злой как собака, хромой на всю голову из-за своей ноги и сразу вернулся к хозяину.

Коля перевел дыхание, и его голос стал совсем тихим:

— Гер, он хромает на всю голову из-за своей ноги. Три года в камере общего режима без нормальных врачей превратили его бедро в сплошной кусок ноющей боли. Ребята говорят, Кислый эту девчонку, Иру, каждый день на нарах вспоминал . Зубами скрипел. Обещал Локи, что найдет её из-под земли и лично закончит то, что они не доделали. Для него эта хромота — как клеймо позора. А тут твои поездки по интернатам, Гер... Они поняли, что Ира у тебя. Кислый лично вызвался её ликвидировать. Открытка под дверью — это его почерк, его садистский юмор . Не самому же Локи ручки марать и подставляться? Он просто спустил хромого пса с поводка. Герман, Кислый прет напролом. Он уже выехал из города. Будьте осторожны!

— Принято, Коля. Спасибо за службу. С дна уходи и заляг на пару дней, — жестко приказал Герман и отключил вызов.

В кабинете снова повисла звенящая тишина. Герман спрятал смартфон в карман и посмотрел на отца.

— Все сходится, — глухо произнес Герман, и его зеленые глаза полыхнули ледяным огнем. — Локи, как всегда, чужими руками жар загребает. Зачем самому рисковать, если можно спустить с цепи бешеного пса ? Кого, как не Кислого, натравить на Иру? Личные счеты у него к ней есть? Есть! Девчонка мало того что его планы сорвала, так еще и калекой на всю жизнь сделала. Для него это теперь дело чести — найти её и отомстить за свою хромоту.

Старик Замескин медленно кивнул, и его седые усы хищно ощетинились. Полковник оценил тактический расклад врага.

— Рассчитывают на слепую ярость хромого уголовника, значит, — пророкотал полковник, наконец, поднося свой старый телефон закрытой связи к уху. — Ну что ж. Ярость — плохой помощник в бою. Посмотрим, как этот хромой пес побегает по моим лесам.

В динамике массивного аппарата послышались долгие, гулкие гудки, а затем раздался сонный, но мгновенно собравшийся мужской голос:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Здорово, Семен, — Замескин-старший даже не подумал извиняться за поздний звонок. Голос старого офицера звенел абсолютным авторитетом. — Извини, что бужу, но дело государственной важности для нашей области. Записывай данные. Черный «Рено Дастер». Номера, скорее всего, питерские или поддельные. За рулем — Валентин Кислов, Кислый, матерый уголовник, только из на свободу вышел. Движется из Санкт-Петербурга в сторону нашего коттеджного поселка.

На том конце провода послышалось шуршание бумаги и скрип карандаша. Начальник областного управления ГАИ, Семен Александрович Волков, слушал не перебивая.

— Объявляй по району скрытый перехват, — жестко приказал отец Германа. — Мягко вести его от самой границы области. В лоб не брать, на постах не тормозить — Кислый на взводе, может сорваться и глупостей натворить. Мне нужно знать каждый его шаг. Как только пересечет наш административный рубеж.