Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

Среди перистых облаков зелено-желтого неба парила древняя гигантская раковина аммонита. Невообразимое, колоссальное сооружение — оно могло быть домом, крепостью, сложным механизмом или всем этим сразу. Поверхность раковины была соткана из кости и потемневшего металла, покрытого ржавчиной и изумрудным налетом, совмещая в себе все вообразимые и невообразимые свойства материи сновидений. Канатные и кованые переходы, уличные фонари, сотни светящихся окон и дверей опутывали извилистыми змеями это величественное песочное строение.

Из громкоговорителей, закрепленных на выступах, приглушенно доносилась дисгармоничная, мистическая музыка, а слова баллады были наполнены скрытым смыслом и глубоким пророчеством: «…Покажи мне своё убежище, я сбежал. Сними с себя тяжёлое бремя, дай мне свой луч…».

Морфей любовался аммонитом удивительно долго. Творение художницы было прекрасно и осязаемо, хотя от него всё ещё веяло едва уловимым запахом пепла. И всё же песочная структура раковины казалась прочной и чистой.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Леокадия, — негромко произнес он, признавая её исключительный талант.

Повелитель Снов облетел раковину в поисках незапертого входа и наконец отыскал его. Дверца оказалась деревянной, покрытой старой обшарпанной алой краской, и совсем крошечной. Она была такой маленькой, что, когда Сон шагнул внутрь, ему пришлось сильно наклониться.

Внутри раковины пространство подчинялось совершенно иным, сложным законам. Это был настоящий лабиринт: стены извивались, словно внутренности гигантского живого организма, обшитые грубыми, неотполированными досками. Потолок терялся где-то в вышине, во тьме, которую лишь изредка прорезали тусклые лучи, проникающие сквозь невидимые щели.

Воздух здесь был странным, пропитанным запахом вековой пыли, тлеющих воспоминаний и чего-то сладковато-горького, напоминающего увядшие цветы. По узким коридорам разносился тихий, почти неслышный шепот. Голоса переплетались, создавая тревожную симфонию, в которой угадывались обрывки фраз, детские смешки и далёкие, затихающие всхлипы.

Морфей медленно продвигался вперёд, и его шаги не издавали ни единого звука. Он физически чувствовал, как это место реагирует на его присутствие, и как сновидение напряженно застывает вокруг него.

Он наткнулся на небольшую комнату. Из её окна прорывался яркий солнечный свет и доносился безмятежный щебет птиц. На запылённом столе лежала единственная вещь — старый, потрёпанный дневник. Морфей осторожно протянул руку к книжице и принялся перелистывать пожелтевшие страницы. Чернильные строки тут же свивались в нечитаемые петли, вибрировали, плавали и растекались размытыми вихрями.

Из раздумий его вырвал звонкий детский смех, раздавшийся за спиной. Повелитель Снов медленно повернул голову и увидел маленькое привидение. Из-под наброшенной белой простыни раздался задорный возглас: «Бу-у!» — и края ткани взвились вверх в уморительно-пугающем жесте. «Привидение» снова расхохоталось и бросилось наутёк по коридору, быстро топоча маленькими ножками.

Морфей поспешил за белым пятном, которое мелькало впереди, словно обрывок забытого сна. Его длинный черный плащ едва слышно шуршал по половицам, а в воздухе всё еще витал запах старой бумаги, смешанный с чем-то тревожным. Он чувствовал, как пространство вокруг начинает вибрировать. Стены коридора стали мягче, они словно дышали, а топот бегущего ребенка начал отдаляться, превращаясь в ритмичный стук сердца.

Морфей заметил, что солнечный свет теперь неотступно преследует его, ложась на пол длинными золотистыми полосами, хотя он давно покинул ту комнату.

«Эта игра... элемент недосказанности», — Повелитель Снов почувствовал легкое раздражение, которое тут же сменилось странным, почти забытым любопытством.

Впереди коридор резко оборвался, открывая вид на просторный зал, где потолок был затянут тяжелыми бархатными занавесями. Своды готических окон устремлялись ввысь, а под ногами ковром зеленели душистые полевые травы.

— Выходи, Леокадия, — его голос прозвучал низко, как рокот далекого грома. — Я знаю, что ты здесь.

Вновь раздался детский смех. Морфей медленно побрел по залу, рассматривая его удивительное убранство. В углу высился гигантский граммофон, на котором без устали крутилась пластинка, издавая ту самую загадочную, дисгармоничную мелодию. Другие виниловые диски лежали стопками друг на друге, устремляясь башнями к самым сводам потолка. Казалось, этих музыкальных колонн здесь было больше сотни.

Под ногами суетливо сновали крошечные лягушата, мимо пробежала пара белок. Внезапно за одной из них с громким урчанием понеслась кошка. Она была сине-зелено-лиловой и имела гораздо больше четырех лапок.

Морфей медленно шел по просторному залу, и каждый шаг отзывался в его сердце странным, непривычным чувством глубокого умиротворения. Воздух здесь был наполнен ароматами жизни и движения, а тонкие ноты старой бумаги и меди внезапно напомнили ему о тишине его собственных бескрайних библиотек.

«Слишком много деталей. Слишком много чистой жизни для одного-единственного сновидения», — подумал он, и в груди кольнуло что-то, подозрительно похожее на зависть к той легкости, с которой Леокадия создавала этот хрупкий мир.

— Твоё воображение стало более смелым, — тихо произнес он, и его глубокий, бархатистый голос плавно слился со звучащей балладой.

Он остановился перед одной из башен. Его пальцы едва коснулись ребристого края верхнего черного диска — холодный винил ощущался почти как лед под кожей. В этот момент Морфей уловил легкое движение воздуха за спиной. Кто-то стоял совсем рядом, но Повелитель Снов не спешил оборачиваться, сознательно продолжая эту детскую игру в прятки.

Боковым зрением он заметил край белой простыни, мелькнувший за ближайшей колонной. Переведя взгляд на пустую обложку гигантской пластинки, он прочитал выведенную на ней надпись: «Cristina play viola „Leocadia“». Он физически чувствовал на себе пристальный взгляд любопытных глаз. Стоило «привидению» сделать резкое движение, как Сон ловким, неуловимым жестом перехватил его сзади в свои цепкие руки.

Дитя залилось задорным смехом и принялось в шутку вырываться. Сон подошёл к круглому столу, усыпанному детскими рисунками и цветными карандашами. Когда ребенок устал баловаться, он бережно опустил малышку-призрака на деревянную поверхность и осторожно снял с неё простыню.

Девочка лет пяти смотрела на него исподлобья с любопытством и смущённой улыбкой. Её щеки горели ярким румянцем, а намагниченные волосы забавно растрепались, торча в разные стороны тоненькими антеннами.

— У тебя красивый замок, юная леди. Когда ты успела его возвести? — мягко спросил Сон, бережно приглаживая растрёпанные волосы ребенка.

Маленькая Леокадия внезапно наклонилась, подняла со стола альбомный листок и протянула Повелителю Снов. Тот с любопытством взглянул на изображение недавно пробежавшей многолапой кошки. Рисунок жировыми мелками был наивен и мил, а в нижнем углу красовались две кривые, старательно выведенные буквы: «Ли».

— Она действительно очень похожа на твою подругу из Яви, — ответил он, тепло улыбаясь девочке.

Малышка сосредоточенно и смущённо принялась покусывать кончики пальцев, не сводя с гостя любопытных глаз. Морфей смотрел на плотный листок, и внутри у него разлилось уже знакомое тепло. В воздухе появились новые ароматы — запах детских волос и чего-то сладкого, напоминающего сахарную вату, которая всегда сопровождает самые чистые, невинные сны.

«Как умно... Расщепить себя на фрагменты, чтобы сохранить целостность разума», — эта мысль промелькнула в его сознании, вызвав легкий укол меланхолии.

Малышка внезапно потеряла интерес к старому наброску, уселась прямо на стол и принялась за новую работу. Она сосредоточенно перебирала мелки и водила ими по бумаге, от усердия смешно высовывая кончик языка.

Морфей медленно опустился в винтажное кресло с алой бархатной обивкой, стоявшее возле стола, и продолжил наблюдать.

— Красивое платье, — негромко произнес он, и его глубокий голос обволок пространство, словно ночная прохлада.

Наряд девочки был траурно-черным и совершенно не вязался с её наивным, светлым образом.

Малышка кивнула и наконец ответила:

— Сегодня можно его надеть. Мне разрешили.

Сон нахмурил брови. Он сам искренне любил цвет ночной тьмы, но в детском сновидении это мрачное одеяние могло говорить лишь о совсем не праздничном событии.

Он осторожно задал следующий вопрос.

— Можешь познакомить меня с той, кто разрешил тебе надеть это платье?

Девочка беззаботно пожала плечами:

— Все заняты. Хочешь птичку подержать?

Она раскрыла ладошку, и на ней вместо цветного мелка внезапно очутилась маленькая синяя птичка. Морфей улыбнулся, с удовольствием глядя на мгновенно сотканную грёзу. В отличие от наивных детских рисунков, птичка была совершенно реальной и детальной. Сон протянул руку, и его длинные бледные пальцы замерли в сантиметре от раскрытой ладони ребенка. Он почувствовал исходящее от птицы едва уловимое тепло — живое, пульсирующее, почти настоящее. Это была не просто мимолетная фантазия; в самой структуре этой грёзы Повелитель Снов ощутил отголоски чего-то гораздо более глубокого и осознанного, чем обычный детский лепет.

«Слишком чисто. Слишком точно», — пронеслось у него в голове.

Он поймал себя на мысли, что эта маленькая копия Леокадии обладает силой, которую взрослая художница в Яви ещё даже не осознает.

Когда птица перелетела на его палец, он ощутил крошечные, почти невесомые коготки, слегка впившиеся в бледную кожу. Её тихое щебетание перекрыло монотонную музыку граммофона, создавая странный резонанс в тишине зала.

— Ты удивительно талантливо обходишься с моим песком, маленькая ведьма, — негромко произнес он, и его голос завибрировал низким рокотом, от которого сама ткань этого подсознательного мира слегка дрогнула.

Он смотрел на девочку, и в глубине его темных глаз-бездн вспыхнула искра искреннего любопытства. Но мгновение спустя по залу разнёсся страшный, протяжный гул, напоминающий раскат грома.

Малышка в мгновение ока спрыгнула со стола, подбежала к Морфею и испуганно уткнулась лицом ему в колени, прячась от грохота. Он бережно взял её на руки, прижал к груди и принялся мерно поглаживать по спине, укрывая своим тяжелым плащом.

— Всё хорошо, маленькая. Ты расскажешь мне, что это?

Девочка не желала отрывать лица от его груди, лишь сильнее прижимаясь к Повелителю Снов.

— Оно внизу. Оно всё рушит.

Морфей почувствовал, как маленькое тельце вздрогнуло в его руках, и это мимолетное проявление страха отозвалось в нём странным чувством защитника. Он ощущал тепло её лба через тонкую ткань своего одеяния и слышал прерывистое, частое дыхание, которое смешивалось с тяжелым эхом уходящего грома.

«Червоточина», — эта мысль заставила его внутренне напрячься.

Атмосфера в зале мгновенно изменилась, став вязкой, словно от внезапного мороза. Сон продолжал мерно гладить ребенка по спине, стремясь успокоить мелкую дрожь. Его голос звучал теперь не просто мягко, а властно, перекрывая нарастающий гул из глубин замка-аммонита.

— Внизу? — переспросил он, и в его сознании уже начали складываться фрагменты картины.

Синяя птичка, сидевшая теперь на краю стола, внезапно замолчала и осыпалась серым пеплом. Это было дурным знамением. Сон аккуратно отстранил малышку от себя и бережно приподнял пальцами её подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза.

— Мне нужна твоя помощь, Ли. Ты должна показать мне путь вниз. А сама спрячешься здесь. Договорились?

Девочка смотрела на него не моргая, будто целую вечность, а потом протянула ручку, указывая пальчиком на его лицо:

— Такие глазки красивые! Я люблю звёздочки. Люблю, когда их много.

Морфей улыбнулся. Эти слова разлились тёплым молоком по бескрайнему ночному небу его души. Переполненный нежностью, он заботливо одарил малышку благословенным поцелуем в лоб.

— Идём, дитя.

Вокруг снова повеяло ледяной стужей, принесшей с собой металлический привкус крови и старого ржавого железа. Само сновидение отчаянно протестовало против враждебного вторжения.

— Держись за мою руку, — произнес он, и в его тоне теперь зарождался низкий гул надвигающейся бури.

Он почувствовал, как крошечная ладошка доверчиво сжала его пальцы. Эта хрупкость казалась почти болезненной на фоне той колоссальной силы, которую он был вынужден призвать, чтобы сдержать разрушение внизу. Повелитель Грёз позволил малышке вести себя. Они подошли к гигантскому граммофону. Девочка указала на массивный тонарм с иглой. Сон плавно сдвинул его в сторону и поднял тяжелую пластинку.

Перед ними открылся потайной тоннель с длинной винтовой лестницей, уходящей в непроглядную тьму.

— Спасибо, дитя. Скоро всё закончится.

Спускаясь по бесконечной лестнице, Сон чувствовал, как с каждым шагом воздух становится всё более тяжёлым и ледяным. Стены тоннеля вибрировали от глухого, утробного рычания, которое он ощущал не столько слухом, сколько костями своего бессмертного тела. Этот звук... он был слишком хорошо ему знаком.

Запахи вокруг снова изменились. Теперь это были удушливые ноты застоявшейся болотной воды и гнили, оседающие на языке горьким привкусом меди. Повелитель Снов заметил, как его собственные шаги звучат неестественно громко в этой пустоте — сухой стук каблуков по камню зловещим эхом разносился по бездне. Он остановился на мгновение, прислушиваясь к тому, как пульсирует тьма внизу. Его пальцы коснулись перил; камень был скользким и влажным, словно стены самого Сновидения начали покрываться липким потом от ужаса перед тем, что скрывалось на глубине.

— Почти на месте, — прошептал он самому себе, и собственный голос показался ему чужим в этой давящей тишине.

Мрачный узкий коридор освещали редкие тусклые лампы. Сон продвигался по нему предельно осторожно. Даже зная, что его окружают грёзы, а всё это пространство — лишь часть его личного королевства, присутствие чужеродной скверны не позволяло ослабить бдительность. Он напряг все чувства своего существа, ощущая вибрацию реальности, похожую на натянутую до предела струну. Царящий здесь холод был иным — не просто отсутствием тепла, а активным, жадным высасыванием жизни. Его собственные одежды, сотканные из ночного дыма и звёзд, начинали тяжелеть, пропитываясь горелым ядом Безумия. Он поймал себя на мысли, что его пальцы непроизвольно сжались в кулаки: Король Снов совершенно не привык чувствовать себя чужаком в собственных владениях.

Свет над головой начал пульсировать в такт этому жуткому ритму, становясь всё более тусклым и желтушным. Воздух сделался настолько плотным, что каждый вдох давался с огромным трудом.

Он замер. Где-то впереди, за поворотом, раздался отвратительный звук: влажный, чавкающий всхлип чего-то огромного и бесформенного. И следом — снова те самые тысячи знакомых голосов. Сон отчетливо слышал их предсмертные мольбы. Его ладони мгновенно наполнились карающим песком.

Но в мгновение ока его кто-то резко схватил за запястье и увлек за собой.

— Уходим отсюда! Здесь опасно! — прокричал незнакомый голос сквозь мембрану.

Повелитель Снов быстро окинул взглядом своего внезапного проводника. Тот был одет в странный защитный костюм из грубого брезента, а на лице красовался армейский противогаз с круглыми стеклами окуляров. На нагрудном кармане была затерта именная нашивка, из-за чего отчетливо виднелись лишь несколько букв: «...ОКА...».

Шум за их спинами становился всё оглушительнее. Они ускорили шаг, уже почти переходя на бег. Через тонкую ткань своего одеяния Морфей ощущал шершавость брезентового рукава и странный, химический запах резины и застарелой пыли, исходящий от проводника. А ещё — её сбивчивое, тяжелое дыхание. Но страстная решимость в движениях и уверенность в каждом шаге были настолько осязаемыми, что это одновременно раздражало и завораживало его своей чистой человеческой приземленностью.

Они влетели в широкое помещение, похожее на подземный перекрёсток. Девушка резко развернулась к коридору, из которого они только что выбежали, и буквально закрыла его своей спиной. Она казалась такой маленькой, что едва ли смогла бы сдержать напор омута.

— Медленно, не оборачиваясь, движемся туда! — скомандовала она сквозь мембрану, указывая в направлении одного из темных ответвлений.

Морфей замер, глядя на то, как эта хрупкая фигура в грубом брезенте заслонила собой проход. Его восторженное любопытство смешалось с легким недоумением: её воля сейчас ощущалась как плотная, непреодолимая стена. Король Снов совершенно не привык, чтобы кто-то пытался защитить его в его же собственных владениях.

— Я последую за тобой, — произнес он.

Сон начал медленно отступать назад, внимательно наблюдая за каждым её действием. Его взор зацепился за то, как напряженно она держит осанку — эта решимость была почти физически ощутима.

Из коридора хлынула чернь. Она вибрировала, звала и извивалась, а её тысячи голосов звучали всё более раздражающе. Проводница громко хлопнула в ладоши. И внезапно из противоположного прохода выскочил огромный чёрный дракон. Его чешуя ядовито блестела бензиновыми разводами, а зубы были острыми, как кинжалы. Грозный ящер с ревом кинулся на чернильную массу. Морфей заметил, как его спутница едва заметно вздрогнула от этого рыка — и эта мимолетная слабость показалась ему куда более знакомой. Сон смотрел, как отчаянно созданная Леокадией грёза борется со скверной, и почти физически ощущал это эхо внутри себя.

— Нужно уходить! — она снова крепко схватила его за руку и потянула за собой.

Девушка задвинула тяжёлую металлическую дверь, густо увешанную засовами и массивными замками. Она методично, лихорадочно проверила и закрыла каждый из них.

Помещение, в котором они очутились, было просторным и напоминало то ли заброшенный индустриальный склад, то ли старую котельную. Оно было ярко, почти слепяще освещено, а в самом центре, тяжело пульсируя, глухо билось гигантское металлическое сердце — словно мощный, первобытный мотор. Сон смотрел на этот гулкий, механический ритм, который полностью сливался со стуком в груди его проводника.

Она сорвала с лица противогаз. По плечам тяжелыми прядями рассыпались абсолютно седые волосы. Лицо Леокадии выглядело измождённым и бесконечно усталым — казалось, за эти минуты она постарела лет на десять. Щёки и лоб покрывали россыпи мелких, затянувшихся шрамов.

— Я справляюсь, Сон, — сказала она твёрдым голосом, в котором всё же отчетливо слышался надрыв.

«Ложь», — мгновенно мелькнуло в его мыслях.

Она отчаянно лгала самой себе, и Повелитель Грёз чувствовал этот надрыв, как тонкую струну, готовую вот-вот лопнуть под тяжестью их общего молчания. Ему безумно захотелось протянуть руку и коснуться одного из этих свежих шрамов на её лбу, чтобы понять истинную цену её показного упрямства, но он остался неподвижен.

— Я вижу, — негромко ответил он. — Но ты слишком устала.

Девушка отошла в сторону и тяжело опустилась на ступени железной лестницы. Её измученный взор был прикован к бьющемуся мотору-сердцу.

— Я ждала тебя. Здесь всё рушится. Песок сдерживает скверну, но она раз за разом вырывается наружу. Моя стража гибнет в бою, и мне приходится создавать новых защитников. Это бесконечный, изнуряющий круг.

Сон подошёл ближе и сел рядом с ней на холодную ступень. Он бережно взял её руку в свою и тихо произнес:

— Потому что запереть свои кошмары за стальными дверями внутренней тюрьмы, пусть даже сотворенной с таким поразительным искусством, — этого мало. Проблема кроется куда более глубоко. И если мы не устраним первопричину, их будет становиться только больше.

Он повернул к ней голову. В его глазах-безднах, лишенных человеческой маски, отражались её седые пряди.

— Ты так отчаянно борешься, — искренне признался Повелитель Грёз, и его голос наполнился глубокой признательностью и нежностью — Ты оказалась гораздо сильнее, чем я мог себе вообразить. Я искренне восхищен тобой.

— Спасибо, — девушка наконец улыбнулась.

Морфей почувствовал, как её пальцы в его ладони слегка расслабились. Эта улыбка была едва заметной, надломленной, но настоящей. Его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь — не требовательно, а как немое подтверждение того, что он здесь и больше никуда не уйдёт.

В тишине котельной послышалось, как тяжелый ритм металлического сердца в центре зала стал звучать чуть тише и спокойнее.

— Тебе больше не нужно сражаться в одиночку, Леокадия, — прошептал он.

Сон замер в ожидании её реакции, чувствуя холод металла через свою одежду и спасительное тепло её кожи. Он перевел взгляд на гигантский пульсирующий механизм:

— Так много тяжелого металла на столь хрупком, живом органе...

На стальной обшивке сердца то и дело появлялись тонкие трещины, но сквозь них теперь пробивался не черный пепел Безумия, а живые цветы — дикие алые маки и ночные маттиолы.

— Они пробивают сталь и растут даже в кромешной тьме, — тихо ответила девушка, отрешенно крутя в руках противогаз. — Это делает сердце уязвимым для пепла. Я без конца латаю дыры и вырываю сорняки, но всё без толку... А эти цветы..., они проклюнулись именно тогда, когда ты пришёл сюда.

Взор Сна скользнул по хрупким стеблям, пробивающимся сквозь закалённый металл. В его глазах отражались тусклые отблески от пульсирующего сердца, смешиваясь с вековой внутренней тьмой.

— Цветы снов, — негромко произнес он, и его голос стал совсем мягким, почти шепчущим. — Ты пытаешься вырвать собственные чувства, ошибочно называя их сорняками? Столько изнурительной борьбы, и всё ради того, чтобы избежать боли...

Повелитель Снов поднялся по железным ступеням лестницы к огромному пульсирующему органу. Его ладонь нежно погладила толстую ржавую обшивку. Затем он осторожно протянул пальцы и коснулся одного из алых маков. Стоило ему ощутить бархатистую текстуру лепестков, как, словно по волшебству, бутон вспыхнул и исчез, оставив после себя лишь крошечную искру звёздной пыли.

— Я понимаю, почему тебе хочется сбежать от меня, — продолжил Морфей, устремив тяжелый взгляд на Леокадию. — Ты создала эту крепость не только для того, чтобы удержать червоточину. Ты заперла здесь саму себя.

— Да? — девушка разозлилась. — Тогда чего ты ждёшь от меня? Признания своей слабости? Капитуляции?

— Я не воюю с тобой, моя прекрасная ведьма, — тихо ответил Сон, не поворачиваясь к ней. — Ты слишком многое отдала за одну ночь и один день. Твои дары украсили мою реальность и саму суть моего существа. Но твоя душа полна упрямства и опасных заблуждений. И от битвы с этой твоей особенностью я отказаться не могу.

Леокадия вздрогнула от этих слова. Её поза на лестнице стала жёстче, спина напряженно выпрямилась, а в голосе прозвучала глубокая горечь, смешанная с вызовом:

— Значит, завоевание? Наглость неслыханная!

Сон негромко рассмеялся, и этот смех был низким, глубоким, как шорох песка, просыпающегося сквозь пальцы. Он, наконец, повернулся к ней.

— Разве ты ни капли не хочешь сдаться? Возможно, проигрыш мне, наоборот, станет для тебя величайшей победой? Тем более что из-за интриг Страсти цена твоей автономии стала слишком высокой.

Морфей медленно спустился по ступеням. Его движения были грациозны и бесшумны. Он остановился прямо перед ней, слегка склонившись так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Между ними повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь гулким, тяжелым биением металлического сердца-мотора.

— Ты думаешь, что контролируешь свою боль, — продолжил он, и его бледные пальцы коснулись её щеки, едва заметно поглаживая шрам, который тянулся от виска к скуле. — Но на самом деле она контролирует тебя, Леокадия. Едва ли попытка заглушить одно чувство избавит тебя от остальных, разрывающих душу на части. А я… — он вновь взглянул на гигантский механизм в центре котельной. — Я вырву сорняк, затаившийся внутри. Я ведь пообещал тебе свою защиту. Даже если ты отвергаешь меня, я выполню своё слово.

Он вновь поднялся по лестнице и пошел вдоль обшивки сердца упрямым, уверенным шагом. Девушка провожала его немигающим взглядом.

Когда его ладонь открыла маленький круглый люк на поверхности сердца, изнутри пыхнуло горячее пламя. Лицо Морфея обдало жаром. Он не отшатнулся — лишь прищурился, и его черные глаза-бездны даже не моргнули, встречая огненный вызов. От люка потянуло невыносимой духотой и запахом раскаленного металла, смешанным с чем-то едким, почти кислотным. На голове Сна материализовался его шлем из древней кости. Он в последний раз бросил взгляд на изможденное лицо Ока — защитницы-проводницы, — мысленно прощаясь с этой частью её расколотого существа.

Тело его превратилось в песчаный вихрь, который стремительно влился в бушующее пламя механизма. Морфей нёсся сквозь кошмары и воспоминания, сквозь бурлящий огонь, который, казалось, был соткан из тысяч кричащих голосов. Каждый поворот этого внутреннего лабиринта бил по его чувствам, обдавая то ледяным ужасом детских страхов, то жгучей болью давнего предательства. Песчинки, из которых состоял его вихрь, были словно миллионы крошечных глаз, впитывающих образы: лица, искаженные отчаянием, моменты счастья, разорванные в клочья, — и всё это было пропитано приторным, сладковатым запахом тлена. Он отчетливо осязал яд — не физический, а ментальный, разъедающий саму структуру Сновидений.

Он упорно искал источник, чувствуя его пульсацию в самом центре этого огненного ада. Это было глубоко внутри, там, где даже самые смелые грезы не решались заглянуть.

Внезапно вихрь опал. Сон очутился в комнате старой квартиры, погруженной в беспросветный мрак. Только из окна струился бледный след луны, мертвенным светом озаряя истощенное девичье тело, неподвижно лежащее на кровати. Дия почти вся была покрыта густыми чернилами пепла. Одно лишь бледное лицо с грязными разводами от слез бессмысленно смотрело куда-то сквозь него.

Внутри Морфея всё болезненно сжалось от этой картины. Великий правитель не решался выйти из тени — иррациональный внутренний страх царапал его вечное, древнее сознание. Он панически не знал, как начать с ней разговор. Едкая вонь пепла смешалась здесь с едва уловимым, родным ароматом её волос, и это сочетание казалось Повелителю Снов почти невыносимым.

Его взор метался по комнате, цепляясь за случайные вещи: запылённую стопку книг на прикроватной тумбочке, одинокий стакан воды, засохший цветок в горшке. Каждый предмет, казалось, кричал о её безмолвной борьбе и тотальном одиночестве. Он видел тонкие синеватые вены на её веках, едва заметное дрожание пальцев, и в этом крылся такой пронзительный след человеческой уязвимости, что Сон почувствовал себя... неуместным. Его собственное вечное, космическое существование вдруг показалось ему слишком грубым и бесконечно далёким от этой хрупкой, смертной реальности.

Девушка медленно поднялась на постели и высыпала из пластиковой упаковки все таблетки прямо себе в ладонь. Ослепительно-белые, в её покрытых чернильной скверной руках они будто светились ядовитым неоновым светом. Пустой пузырёк выпал из её пальцев, глухо стукнул о пол и покатился, остановившись у ног Сна, замершего во тьме.

Морфей опустил взгляд на этикетку с разбросанными печатными буквами: «Д.И.Я.».

Он почувствовал ледяной укол в груди — не от страха, а от осознания той страшной грани, к которой она подошла. Это шло наперекор самой природе его существования. Повелитель Грёз медленно вышел из тени.

— Не надо, — тихо произнес он, и его голос был низким, почти осязаемым, сотканным из шёпота ночного ветра и шуршания песка. — Ты не должна этого делать.

В его словах не слышалось приказа — лишь глубокая, древняя мольба, обращённая к самой сути её угасающего существа. Он чувствовал, как воздух в спальне сгустился, насквозь пропитанный её отчаянием, и ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы удержать эту иллюзорную комнату от полного погружения в небытие. Его взор был прикован к её руке, где белые пилюли продолжали ярко фосфоресцировать в полумраке.

— Кто здесь?.. — голос Леокадии был медленным, надломленным и совсем тихим.

Морфей опустился на край матраса рядом с ней, испытывая очередной сокрушительный приступ. Глаза девушки были абсолютно черными, без белков и зрачков — сплошные бездонные колодцы пепла. Он осторожно потянулся к её лицу. Но стоило его пальцам коснуться бледной кожи щеки, как Повелитель Снов вынужден был судорожно стиснуть зубы: плоть на его собственной кисти прямо на глазах начала стремительно осыпаться прахом, обнажая белые фаланги костей.

Девушка испуганно вздрогнула и отпрянула в самый угол постели, судорожно прижимаясь спиной к стене.

Морфей резко отдёрнул руку. Его пальцы, ещё мгновение назад бывшие безупречным человеческим обличием, теперь представляли собой обнажённую кисть скелета. Острая физическая боль от соприкосновения с пеплом Безумия яростно спорила с невыносимой душевной мукой от осознания того, что он не способен даже просто коснуться её, не разрушая себя. Лицо Сна, обычно бесстрастное и холодное как мрамор, исказилось гримасой глубокого внутреннего страдания.

— Мне знаком ваш голос… — её слова прозвучали словно далёкий шёпот умирающего ветра.

— Это я, Леокадия, — произнёс он. — Я — Сон.

Её покрытое чернильными разводами тело ещё сильнее прижалось к стене, будто Леокадия отчаянно пыталась слиться с каменной кладкой. Белые пилюли всё так же лежали в её ладони, пугающе ярко выделяясь на фоне густой черноты.

Плоть на костяной кисти Морфея затягивалась мучительно медленно и болезненно.

— Я не могу тебя коснуться, пока ты забываешь меня, — негромко продолжил он. — Твой пепел отравляет мир Снов и Яви, и сейчас… сейчас мне впервые кажется, что я бессилен. Мне очень нужна твоя помощь. Когда-то я думал, что только космические Вихри способны разрушить Царство Сновидений. Но я и предположить не мог, что обычная горсть ядовитого мусора, брошенная Безумием, способна превратить всё моё королевство в хаос. Твоя жестокость к самой себе стала точкой отсчета. И иногда я злюсь… злюсь на тебя, на Страсть, даже на самого себя.

Сон произносил эти слова, будто наяву признаваясь смертной в собственной уязвимости. Его исповедь была слишком искренней, горячей и непривычной для Вечного.

— Но то, что я чувствую к тебе, — реально. И всё, о чём я прошу, — отдай мне этот пепел.

Он протянул ей руку — ту самую, которая только что была лишь обнажённой костью, а теперь медленно, с трудом восстанавливалась. Этот жест был осторожным, приглашающим, но не требующим. Он ждал. Его тёмные глаза-бездны были неотрывно устремлены на неё, и в их глубине мерцали крошечные звёзды, отражая всю боль и хрупкую надежду этого момента.

— Мир — тлен, и я — тлен, — едва слышно прошуршала девушка. — Я просто хочу стать пылью.

— Почему? — Морфей глубоко вздохнул, силой подавляя нарастающую ярость и отчаяние.

— Я не знаю. Мне сложно ответить… Просто внутри всё молчит. Там только тишина.

— Это не твоя тишина, это всего лишь яд, — отрезал он, и его взгляд вспыхнул звёздным огнём. — Поверь мне, Леокадия, во вселенной есть вещи куда интереснее смерти.

Голос его в мгновение ока стал твердым и решительным:

— Леокадия, я — Сон из рода Бесконечных, и я предлагаю тебе сделку. Каждую ночь я буду рассказывать тебе историю. Ровно столько ночей и столько историй, сколько таблеток сейчас лежит в твоей ладони. Они будут о прошлом и о будущем, о страхе, любви, надежде, , предательстве, вечности и обо всём, чем наполнена эта Вселенная. Каждая из них станет лекарством для твоей иссушенной души. И когда я закончу, ты сама примешь решение: будешь ли ты жить дальше или захочешь умереть. Если в финале ты выберешь встречу с моей старшей сестрой Смертью, я клянусь, что не стану препятствовать. Я жду твоего решения, дитя.

Его взор был прям и непоколебим. Он ждал.

Тишина в спальне сделалась такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом.

Девушка горько заплакала чернильными слезами:

— Я разрушаю миры, разрушая себя?

— Да, — тихо произнёс Морфей, и в его тоне слышалась такая бездонная глубина печали, что она способна была поглотить все звёзды на небе. — В тебе скрыто слишком много силы и боли. Знаешь ли ты, какова сейчас цена твоей жизни? Я понесу потери сновидений, но смогу это пережить… Но моя скорбь станет бесконечной, если я потеряю тебя.

Черные капли катились по щекам воплощения, оставляя грязные разводы на бледном лице, но её пальцы наконец разжались.

Теперь белые таблетки лежали на его бледной ладони, похожие на крошечные неоновые камни. Сон посмотрел на них, а затем снова заглянул в её тёмные глаза.

— Каждая из них — это одна ночь. Одна история. Одна частица тебя, которую мы можем вернуть. Или потерять навсегда.

Его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием угадывалось стальное, непреклонное намерение. Он не давил на неё, не принуждал, но и не оставлял пути к отступлению. В его взгляде читалась не просто надежда, а древняя, непоколебимая вера в силу историй — в то, что даже самый мрачный пепел можно превратить в сияющий, живой сон.

— Я тоже люблю тебя, Леокадия, — он сам удивился собственным словам. Голос его едва заметно дрожал.

Тьма вокруг закружилась, унося с собой последние остатки ядовитых грёз, боли и вековой печали. Эта темнота была теплой, милосердной. Она дарила долгожданный покой и абсолютное умиротворение. В это самое мгновение спящие смертные по всему земному шару интуитивно откликнулись на зов вечной истины и безропотно приняли её, как и было положено от начала времён.

Морфей чувствовал, как длани первозданной ночи обволакивают его, проникая сквозь каждую пору бессмертного существа. Странное, забытое спокойствие окутывало его, окончательно заглушая былую ярость. Он ощущал, как его собственная суть сливается с этой невесомой, древней субстанцией, наполняя его силой, которой Король Снов не чувствовал уже очень, очень давно.

Белые колёсики таблеток взлетели ввысь, закружившись в тихом танце, и теперь мерцали тусклым, ровным сиянием. Отныне они остались лишь далеким воспоминанием, смутным отголоском безумной, тяжелой ночи — маленькие, мирные планеты и звезды в его безбрежной галактике.