Касаясь пустоты (джен)

Спуск по леднику превратился в бесконечную, тупую механику.Тело, лишённое сна и пищи последние двое суток, двигалось на остаточных рефлексах. Сознание словно отделилось от мышц: Дэвид больше не думал о технике ходьбы, о трещинах или балансе. Ноги сами переступали через заструги, огибали синие провалы разорванного льда и методично вбивали кошки в подтаявший фирн. В голове стояла гулкая, стеклянная пустота — он был слишком выпотрошен физически, чтобы испытывать страх, и слишком опустошён, чтобы горевать.

Высота медленно отпускала, но легче не становилось. Когда ледник уступил место морене, пришлось снять кошки. Начался самый изматывающий участок — многокилометровый хаос из живых, шатающихся валунов, острой гранитной щебёнки и серой ледниковой грязи. Морена Сиула Гранде являла собой многокилометровую полосу непрерывной нестабильности. Гигантский язык ледника, отступая веками, оставил после себя хаотичный вал из гранитных глыб размером с микроавтобус, перемешанных с мелким острым щебнем и скользкой серой пылью. Здесь не существовало тропы. Каждый камень под ногой мог оказаться "живым" : стоило наступить на край плоской плиты, как она с глухим скрежетом уходила из-под подошвы, увлекая за собой тонны сыпухи.

Каждый шаг по нестабильным камням отдавался острой болью в забитых коленях. Горло пересохло до состояния наждачной бумаги: язык распух, во рту стоял металлический привкус спекшейся крови из потрескавшихся губ. Дэвид наклонялся к мутным ручьям, бегущим по камням, жадно черпал ледяную талую жижу ладонями, но вода не утоляла жажду — она лишь обжигала пустоту в желудке.

В какой-то момент он остановился перевести дух на плоском гранитном валуне у края морены. Взгляд случайно зацепился за две пустые консервные банки, аккуратно придавленные камнем, чтобы не унесло ветром. Неделю назад они сидели здесь втроём с Марком и Ричардом перед выходом на стену. Было раннее утро, пахло бензином от примуса, Марк шутил по поводу веса снаряжения и азартно чертил прутиком на песке линию маршрута по гребню Сиула Гранде. Они были уверены в себе, молоды, непобедимы.

Дэвид смотрел на эти ржавеющие банки и чувствовал, что это воспоминание принадлежит не ему. Словно всё это происходило с другим человеком в какой-то прошлой, навсегда закрытой жизни. Он заставил себя встать и пошёл дальше.

Чем ближе подступала граница лагеря, тем настойчивее в измученный мозг ввинчивалась одна мысль: что сказать Ричарду. Можно было выстроить простые, приемлемые для объяснений версии.

Первая: сказать, что они решили развязаться на выходе с гребня. В альпинизме так иногда делали ради скорости, когда над головой висели готовые сорваться сераки, а склон казался однородным. Якобы Марк пошел первым, поскользнулся на заглаженном льду и улетел через карниз до того, как Дэвид успел среагировать. Но любой квалифицированный разбор аварии разнес бы эту сказку в щепки: спускаться без связки по неизвестному леднику в разгар ночного бурана — не тактический маневр, а очевидное самоубийство, в которое никто из знавших Марка не поверил бы.

Вторая версия выглядела еще проще: обрыв станции. Сказать, что вырвало ледовый крюк, срезало петлю острую кромку скалы или лопнул старый карабин. Технический отказ снаряжения, форс-мажор, против которого бессилен даже мастер. ​Но эта ложь разбивалась о вещественные доказательства. В клапане рюкзака за спиной Дэвида лежал обрубок веревки. Ее конец не был растрепан разрывом от чудовищной нагрузки — он был ровно, чисто срезан лезвием штурмового ножа. Спрятать веревку, закопать ее в морене? Значит, признать свою вину перед самим собой и стать преступником в собственных глазах.Ложь могла спасти его от косых взглядов в базовом лагере, но она навсегда лишила бы его права называть себя альпинистом.

Дэвид так и не принял окончательного решения, когда моренная гряда расступилась, открывая вид на нижнюю террасу.Впереди, на зелёном травянистом пятачке у берега озера, стояли две штурмовые палатки. Из жестяной трубы походной кухни поднимался тонкий, домашний дымок.Мир долины жил своей обычной, спокойной жизнью, в которой не было ни свиста урагана на шести тысячах метров, ни ледяных ловушек. Этот пейзаж — такой обыденный, такой невозможный после двенадцати часов на стене — казался Дэвиду почти нереальным, будто он смотрел на него сквозь толстое стекло.

И тут из-за палатки показался Ричард. Он нёс пластиковую канистру к ручью, двигаясь неторопливо и уверенно — той расслабленной походкой человека, для которого этот день был просто ещё одним днём ожидания в базовом лагере. Он что-то насвистывал себе под нос, глядя себе под ноги, выбирая дорогу между камнями.

Ричард как раз наклонился к воде, когда боковым зрением уловил движение на морене. Он выпрямился, прищурился от солнца, вглядываясь в фигуру, спускавшуюся по камням.

Секунду он просто стоял неподвижно, с канистрой в руке, будто не мог решить: узнал он человека или обознался. Что-то в этом силуэте было не так — слишком медленно, слишком тяжело для того, кто идёт налегке к обеду.Потом до него, кажется, дошло, что фигура одна. Ричард выронил канистру — не бросил, а именно выронил, не глядя, куда она упадёт, — и быстро пошёл навстречу по тропе.

— Дэвид! Чёрт, наконец-то! Я уже думал завтра выходить навстречу...

Ричард не договорил, остановившись в нескольких шагах. Он увидел лицо Дэвида: ввалившиеся щёки, обветренная до чёрных корок кожа, белые пятна обморожений на скулах и абсолютно неподвижные, остекленевшие глаза. Взгляд Ричарда машинально метнулся за плечо Дэвида — на пустую, залитую солнцем моренную гряду. Никого.

— Где Марк? — голос Ричарда упал, прозвучав тихо и глухо.

Дэвид не ответил сразу. У него просто не осталось сил держать равновесие. Пальцы в грязных перчатках нащупали пряжку поясного ремня, расстегнули её, и рюкзак тяжело осел в траву. Дэвид бессильно опустился на него сверху, уронив руки между коленей и уставившись в землю.

— Марк погиб...

Слова упали в тишину долины.Голос Дэвида прозвучал хрипло, плоско, без единой эмоциональной модуляции — так сообщают о прогнозе погоды или расписании поездов.

Ричард остался стоять на месте, глядя сверху вниз на согнутую спину Дэвида, на его грязные, сбитые в лохмотья ботинки. Секунды тянулись вязко, под тихое журчание ручья.

—Погиб?.. — Ричард наконец решился переспросить не потому, что не расслышал, а потому что мозг на равнине отказывался переваривать это слово. — Как..?

Дэвид молча опустил голову и коротко кивнул, глядя на свои ботинки, покрытые въевшейся серой грязью.

Ричард тоже смотрел на грязь на этих ботинках так, будто в ней читался весь маршрут, каждый час спуска, всё, что произошло там, наверху, и чего он никогда не увидит своими глазами.Они молчали. Секунды падали в тишину долины с тяжестью могильных плит. В пятидесяти метрах мирно журчал ручей, дул тёплый низовой ветер, пахло нагретой травой и хвоей.

— Вставай, — тихо сказал Ричард, протягивая руку. — Пошли в палатку.

Он не стал ничего расспрашивать на тропе. Подхватил неподъёмный рюкзак Дэвида за лямку, помог ему подняться и почти втащил внутрь базовой палатки. Там пахло бензином от примуса, шерстью и сухой травой. Ричард действовал без суеты, но с той сосредоточенной резкостью, с которой спасают при обморожениях. Он молча сунул в онемевшие пальцы Дэвида кусок шоколада, а через две минуты поставил перед ним жестяную кружку с кипятком и сахаром.

— Пей. И вот, сьешь. Тебе нужно сладкое, — Ричард вложил отломанный кусок шоколада прямо в онемевшую ладонь Дэвида.

Дэвид механически положил шоколад в рот. Сладкая масса казалась безвкусной глиной, но челюсти продолжали двигаться. Он обхватил металл обеими ладонями. Пар оседал на щеках, смывая серую пыль. Тепло от кружки прожгло онемение, и плотина внутри рухнула. Дэвид сделал глоток обжигающей жидкости, чувствуя, как тепло прокатывается по спазмированному пищеводу.

Без истерики, без слёз — сухими, рублеными фразами он рассказал всё: перелом на гребне, ночной спуск в метели, узел, зависший над карнизом Марк, полтора часа удержания на съезжающем склоне и нож.

Закончив говорить, Дэвид вытащил из бокового кармана обрубок шнура с оплавленным срезом и положил его на ткань спальника рядом с пустой кружкой.

— Вот, — сказал он, глядя в пол.

Ричард сидел напротив на корточках. Он посмотрел на шнур, затем перевёл взгляд на побелевшие пальцы Дэвида и на его обгорелое лицо.

— Сними ботинки, — негромко произнёс Ричард. — Давай гляну, что у тебя с ногами.

Дэвид поднял на него глаза, ожидая ещё чего-то — вопроса, паузы, взгляда, в котором мелькнёт хоть тень осуждения. Но Ричард уже отвернулся, доставая из угла палатки аптечку, и когда заговорил снова, в голосе не было ничего, кроме усталой деловитости человека, которому предстоит много работы:

— Утром надо будет сворачивать лагерь.

Они просидели в молчании ещё около часа. Дэвид медленно допил остывший чай, чувствуя, как тело наконец начинает оттаивать, отзываясь ноющей болью в каждой связке.

Никаких распросов больше не было. Жизнь требовала простых, рутинных действий: Ричард начал сортировать базовые вещи, упаковывать газовые баллоны и складывать спальники. Им предстояло свернуть лагерь, нанять мулов у местных индейцев и начать долгий спуск в цивилизацию, унося с собой груз, с которым каждому из них теперь предстояло научиться жить дальше.