Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Тяжелая дубовая дверь кабинета Иона закрылась за моей спиной, отсекая гул катакомб. Лейтенант ждал меня здесь — в небольшой комнате без окон, освещенной лишь тусклой масляной лампой. На столе лежали развернутые карты Собора и пустая кружка.

Ион обернулся на звук шагов. Его бесцветные глаза скользнули по моей фигуре, отмечая неестественную неподвижность плеч и то, как тяжело я опираюсь о косяк. Вместо сухого доклада он издал привычный хмык:

— Смотрю, охота прошла успешно? Очередной свин оказался вегетарианцем и просто хотел обнять тебя покрепче?

Люди у стола рядом с ним — двое младших писарей из архивов — замерли, боясь пошевелиться. Они привыкли видеть Главу Тайной канцелярии окутанным аурой смертельного ужаса, а не объектом абстрактных шуток лейтенанта.

Я лишь махнул рукой. Жест получился тяжелым, лишенным обычной резкости. Не было сил даже на раздражение.

— Вон.

Этих двоих будто сквозняком выдуло из комнаты. Только скрип стульев нарушил тишину, пока мы с другом не остались одни за закрытой дверью. Замок щелкнул глухо, отрезая нас от мира титулов.

Я устало опустился на свободный стул напротив него. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом. Маска всё еще была на лице, но держать спину прямо больше не получалось. Плечи сами собой ссутулились, пытаясь защитить грудную клетку.

Ион цокнул языком, качая головой. В его взгляде не было жалости — только холодная оценка ущерба.

— Совсем ты их запугал, шеф. Даже пыль теперь боится садиться там, где ты прошел.

Я лишь пожал плечами, разминая затекшие мышцы шеи движением, которое должно было быть незаметным, но вышло рваным.

— Есть новости? — голос из-под дерева прозвучал надтреснуто.

Ион качнул головой отрицательно. Отодвинул карту Собора в сторону.

— Пока пусто. Мои люди висят на хвосте у «чистильщиков» Кроули, но те двигаются кругами. Создают видимость работы для паствы, спускаются в старые склепы, нюхают плесень. Спускаться глубже к Печам они боятся без прямого приказа сверху.

Я снова шумно выдохнул, запрокидывая голову назад. Боль прострелила от затылка до копчика. Усталость давила многотонной плитой.

— Король знает про утечку имен, — начал я краткий пересказ, глядя в закопченный потолок. — Он зол, но спокоен. Велел искать паука, не сжигая замок. Элара... она снова ждала шута у двери каморки. Думала, что я умер внутри, когда я намекнул что признаков жизни не слышно. Пришлось открывать. Она вошла, увидела бардак, поняла, что я ушел, и устроила истерику. Решила, что если Шут исчез, значит, труп уже остыл.

Я перевел взгляд на друга, опуская подбородок. Говорить становилось всё труднее — каждое слово отдавалось спазмом в боку.

— Ренар. Жирный боров лебезит перед маской так, что тошнит. Боится до мокрых штанов. Но бесполезен. Абсолютно. Он ничего не знает ни о Печах, ни о корзинах. Кроули использовал его крик на охоте как дымовую завесу, чтобы отвлечь внимание, пока сам работал внизу. Граф годится только на роль пугала для аристократии.

Видя мое состояние — кровь, пропитавшая повязку наверняка уже начала сочиться сквозь кожу плаща, лицо под маской серое от кровопотери — Ион молча принял информацию к сведению. Ни лишних вопросов, ни вздохов. Просто кивнул.

— Тебе нужно отдохнуть, — произнес он ровно. — Сейчас всё равно ты больше ничего не можешь сделать. Твои тени работают, король ждет докладов завтра. Толку от тебя сейчас, как от сломанного клинка.

Я не нашел в себе сил спорить. Лишь молча и устало опустил голову на руки, упираясь костяшками пальцев в подбородок под маской. Глаза закрывались сами собой.

Тогда друг продолжил, доставая из-под стола потертую кожаную флягу:

— Переоденься у меня в комнате, там осталась пара рубашек твоего размера. Кровь привлекает слишком много внимания в коридорах. И иди к себе. Тебе нужна помощь лекаря, а ей сейчас отчаянно нужен повод заботиться о чьем-то здоровье, кроме короля.

Я лишь фыркнул на это предложение, не поднимая головы. Сарказм всегда был лучшей броней.

— Надеюсь, у тебя остался еще тот дешевый вискарь, — прохрипел я. — Потому что если шут вернется к ней трезвым после такой ночи, у девочки явно возникнет уйма вопросов. А я, конечно же, с радостью отвечу на каждый из них. Начну с истории жизни и закончу перечнем своих регалий. Отличный план.

Ион хмыкнул, но отвечать не стал. Он просто толкнул в мою сторону вторую кружку и плеснул туда янтарной жидкости из фляги. Поняв, что большего я тут не добьюсь — друг упрям, как сто ослов, когда дело касается моего здоровья, — я вновь поднялся со стула.

Из груди вырвался непроизвольный стон. Ребра обожгло огнем так, что на секунду потемнело в глазах. Мне действительно нужен лекарь. Прямо сейчас, иначе до своих покоев я просто не дойду, а свалюсь где-нибудь между Собором и казармами гвардии.

Дойдя до комнат Иона — благо запасные ключи от жилища лейтенанта у меня были с незапамятных времен, — я даже не озаботился закрыть дверь на засов. Просто пнул её бедром, чтобы захлопнулась под собственным весом. Скинул свои вещи прямо на каменный пол. Черный плащ упал с тяжелым, влажным шлепком — кровь действительно уже пропитала толстую кожу насквозь, превратив её в негнущийся панцирь.

В шкафу друга нашлась пара простых рубах из небеленого льна — такие носят младшие конюхи или кухонная прислуга. Никаких кружев, никакой вышивки. Натянуть это через голову было пыткой. Ткань царапала запекшуюся рану на боку, сухие волокна прилипали к коже. Я едва успел застегнуть три верхние пуговицы, как темное пятно начало стремительно расползаться по светлой ткани прямо на глазах. Кровь сочилась сквозь бинты, игнорируя мои попытки держать спину прямо.

Решив, что обезболивающее не помешает ни организму, ни моей легенде (шут должен быть навеселе), я доковылял до низкого буфета. В баре у друга обнаружилось какое-то пойло непонятного происхождения — мутное стекло, сургуч пахнет яблоками и дегтем. Не раздумывая, я сорвал печать и влил в себя половину бутылки в два жадных, обжигающих глотка.

Жидкий огонь прокатился по пищеводу. В голове привычно зашумело, мир чуть качнулся, теряя четкие грани. Но к моему глубокому сожалению, опьянеть по-настоящему мне довольно сложно — сказывался многолетний шутовской опыт и метаболизм человека, чья нервная система постоянно работает на пределе выживания. Алкоголь лишь притупил острую кромку боли, превратив её в глухой гул.

Я вернулся в кабинет Иона, забрал маску и ключ от своей каморки. Выходить отсюда через парадную дверь было бы глупо. Пришлось воспользоваться старым лазом за книжным шкафом — узким ходом для шпионов, который мой лейтенант содержал в идеальном порядке.

Будет странно, если из личных покоев лейтенанта выйдет знакомый всем рыжий Шут. Только оказавшись в закоулке бокового коридора для слуг, я позволил себе идти не таясь.

Путь до западной башни дался тяжелее, чем я ожидал. Ноги заплетались то ли от потери крови, то ли от дешевого пойла. Пара стражников по пути чуть морщили носы, глядя на мою покачивающуюся фигуру и запах спирта, хотя когда я проходил здесь менее получаса назад, они шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Смешные. Оказывается, достаточно сменить черный шелк маски на пьяную ухмылку, чтобы превратить объект страха в обычное недоразумение.

Открывая личным ключом дверь шутовской каморки, я уловил тонкий, чужеродный аромат сухих трав. Ромашка и мята. Она сидела на этом же полу, дышала этим воздухом.

С удовлетворением профессионального заговорщика — и одновременной горечью, я понял, что она всё-таки ушла. Ну и хорошо. А я дурак, если действительно верил, что леди проведет в этой грязи хотя бы час. Что она будет спать на коврике, ожидая пробуждения чудовища.

Оставлять свет я не стал. Сил хватило только на то, чтобы скинуть сапоги — они упали на пол с грохотом перевернутой мебели.

Не имея ресурса на то, чтобы сейчас придумывать хоть что-то еще — я просто рухнул на грязную постель. Посреди этого вечного шутовского бардака, среди разбросанных карт Таро и пустых бутылок. Колокольчики на забытом у матраса колпаке тихо звякнули от сотрясения.

Плевать. На грязь, на боль, на Кроули и на гордость. Мне просто нужно немного вздремнуть. Выключиться хотя бы на пару часов. Тут, среди вони кислого вина и старой кожи, хотя бы мягко.

Пробуждение было странным. Мягким, тягучим, как вязкая смола, заполняющая легкие. Отрезвляющая боль в ребрах не приходила — её надежно глушил густой туман алкоголя и холода, а потому мозг не спешил включаться в режим выживания. Спал я недолго, видимо; пойло Иона всё еще гуляло по крови, отдаваясь глухим звоном в ушах при малейшем движении.

Глаза открывались медленно, словно веки натерли песком. Зрение отказывалось фокусироваться: потолок моей каморки плыл, превращаясь в серое марево.

Первое, что я почувствовал — запах. Элара. Смесь сухих трав, озона и чего-то теплого, присущего только ей. Запах безопасности, который сейчас казался совершенно неуместным рядом со мной. Следом зрение сфокусировалось, выхватывая силуэт. Она сидела на хлипком стуле прямо рядом с кроватью. Поза напряженная, спина прямая, руки сложены на коленях. Кажется, она даже не шевелилась.

Поначалу я не совсем понял, что она делает в моих комнатах. Нахмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. Но когда взгляд зацепился за злосчастную люстру, где вместо подсвечника болтался шелковый чулок, всё встало на свои места.

Все хорошо. Это просто моя фиктивная комната. Та самая берлога, от которой я сам же днём дал ей ключ. Логично. Упрямая девчонка воспользовалась пропуском.

Чуть застонав — звук вышел позорно громким и жалким в этой тишине — я попытался приподняться на локте. Мышцы отказались держать вес грудной клетки. Элара тут же встрепенулась, сон слетел с неё мгновенно. Глаза распахнулись, черные и огромные. Кажется, она сама успела задремать прямо так, сидя на жестком дереве. Как долго она здесь сидит? Час? Три?

Её ледяная и хрупкая ладошка легла мне на грудь, чуть надавливая, заставляя вернуться обратно на подушки. Я не сопротивлялся. Сил хватило лишь на то, чтобы проследить за движением её пальцев.

— Лежи, Альдарин, — сказала она.

Впервые моё полное имя прозвучало из её уст столь серьезным, почти материнским тоном. Никакой игривости лекаря, подтрунивающего над пациентом. Только сталь и забота. При этом личико оставалось таким же обиженным и нахмуренным, будто я разбил её любимую вазу.

Я улыбнулся, глядя на это комичное сочетание строгости и детской обиды, и попробовал привычно пошутить:

— Если я буду лежать, кто пойдет пугать короля своим видом?

Элара лишь сильнее свела брови к переносице. Её губы дрогнули, но она сдержала вздох разочарования. Вместо этого она начала меня отчитывать. Голос дрожал от смеси злости и страха:

— Мало того, что ты встал с постели со сломанными ребрами... Мало того, что шлялся неизвестно где, пока твой лекарь сходила с ума у закрытой двери... Ты ещё и пил! Эту дрянь, которую никто кроме тебя не пьет! Да от тебя разит так, что мухи дохнут на подлете!

А я просто смотрел на неё снизу вверх и улыбался. Не притворной, кривой ухмылкой Шута, растягивающей уголки губ механически. А искренне, тепло, насколько позволяла мимика лица. Видеть её гнев было приятнее, чем одобрение всего Королевского совета.

Видя, что я никак не реагирую на её ворчание — просто лежу и пялюсь на неё счастливыми глазами — девушка тяжело вздохнула. Устало потерла переносицу пальцами, снимая напряжение. Этот жест был настолько человеческим, что у меня перехватило дыхание.

— Это было необходимо? — тихо спросила она.

Тон изменился. Ушла учительская строгость. Осталась усталость человека, который видит перед собой стену и понимает, что биться о неё головой бесполезно. Я перестал улыбаться. Это был серьезный вопрос уставшего существа, которое вообще ничего не понимает в происходящем, но принимает правила игры.

Слова давались тяжело. Горло пересохло, да и признаваться в слабости всегда тошно.

— Это было нужно сделать, — ответил я ровно. Просто констатация факта.

Девушка медленно отняла руку от лица. Свет канделябра упал на её щеки, и я с неудовольствием, с острой, режущей болью нежности увидел влагу в уголках её глаз. Ресницы слиплись темными стрелками.

Не совсем отдавая отчет своим действиям — может, это так её лекарство влияет на мою кровь, делая голову пустой и легкой? — я молча привстал, опираясь на здоровую сторону. Движение вышло рваным, полусадящимся. Боль пронзила бок белым огнем, выбив воздух из легких, но я проигнорировал её.

Она дернулась навстречу, испугавшись моего резкого подъема, но я уже сомкнул руки вокруг её талии, притягивая к груди. Элара оказалась неожиданно легкой, хрупкой, уместившейся в кольце моих рук идеально. Она попыталась отстраниться, упереться кулачками мне в плечи, протестующе выдохнуть «Альд», но потом обмякла. Сломалась. Выпустила всю ту боль переживаний, что копилась в ней эти сутки, слезами мне на плечо. Тихие, судорожные всхлипы, которые она больше не могла сдерживать.

Я сидел неподвижно, боясь лишний раз вдохнуть, чувствуя, как промокает тонкое полотно моей рубахи. Одной рукой придерживал её за спину, другой осторожно зарылся в густые черные волосы на затылке, прижимая её голову ближе. Чем я заслужил это? Такую абсолютную, слепую веру Шута, которая переросла вот в это — готовность плакать над грязным идиотом, развалившимся посреди бардака.