Проект "Химера" (гет)

Пройдя несколько километров по спящим улицам Котельска, Илья, Елисей, Костя и Кирилл оказались в очередном типовом, ничем не примечательном дворе. Металлические оградки для клумб, покосившиеся скамейки, детская площадка с качелями и горкой, где сиденья были сделаны из старых, вкопанных в землю покрышек. Пятиэтажки с осыпающейся штукатуркой и балкончиками, заставленными хламом. Но в лунном свете всё это приобретало зловещий оттенок. Особенный ужас наводил дальний дом, в стене которого зияла огромная дыра, завешенная грязным полиэтиленом. Плёнка мерзко шелестела и вздымалась от ночного ветра, словно зловещее дыхание самого здания.

— Почему этого не было в новостях? — снова, уже в который раз, пробормотал Илья, не отрывая взгляда от зияющей раны в стене.

Елисей нервно сглотнул, поправляя очки. Группа, словно заворожённая, медленно двинулась вперёд.

Подъезд встретил их кодом, который знал, кажется, каждый второй в округе. Дверь с скрипом открылась, впустив их в царство затхлой темноты. Внутри было ещё страшнее, чем снаружи. Узкие лестничные пролеты, даже без намёка на лифт, были завалены мусором — окурками, пустыми пачками из-под сигарет, обрывками газет. В воздухе висела тяжёлая пыль, смешанная с запахом плесени и чего-то кислого. Стены, когда-то белые, теперь были испещрены граффити разной степени свежести и искуссности — от детских каракулей до угрожающих надписей и символов. Краска пузырилась и отслаивалась, обнажая прогнившую штукатурку. Свет от единственной работающей лампочки на первом этаже мерцал, отбрасывая прыгающие тени, которые делали и без того жуткое место похожим на декорацию к низкобюджетному хоррору.

— Ну и дыра... — прошептал Костя, стараясь не задевать грязные стены.

Поднявшись на нужный этаж, они не встретили никаких преград — дверь в квартиру была распахнута, но её проём был завешен тем же зловещим полиэтиленом и перечёркнут жёлтой запрещающей лентой, которая трепетала на сквозняке. Илья, не колеблясь, приподнял ленту и скользнул внутрь, его силуэт мгновенно растворился в мраке за непрозрачной плёнкой.

— Очкозавры вперёд, — буркнул Кирилл, уже по привычке, но на этот раз его слова не звучали как насмешка. Он высоко поднял полиэтиленовую завесу, пропуская Елисея. Где-то в глубине оба понимали, что сейчас это не издевательство, а необходимая помощь — с гипсом пролезть самому было бы непросто. Елисей неуверенно улыбнулся и пролез под его рукой, а следом, понуро, протиснулись Кирилл и Костя.

Квартира внутри была леденяще мрачной. Единственным источником света был призрачный лунный луч, пробивавшийся сквозь огромную брешь в стене, оставляя на полу длинные, искажённые тени. Воздух был густым и пыльным, с примесью чего-то металлического и старого — запах разрушения и забвения. Мебель была разломана вдребезги, словно по ней проехался каток. На стенах и уцелевших дверцах шкафов зияли глубокие борозды — следы огромных когтей. Кое-где виднелись сквозные отверстия, будто что-то массивное пробивало стены насквозь. И повсюду — тёмные, бурые пятна, в которых даже при тусклом свете угадывалась былая кровь.

— Ты уверен, что нам стоит тут быть? — шёпотом, полным ужаса, уточнил Костя, вжимаясь в плечо Кириллу.

Илья, бледный, но собранный, неуверенно оглянулся и едва заметно кивнул. Группа снова принялась за своё мрачное дело, освещая себе путь дрожащими лучами фонарей и заклинаний.

— Как думаешь, это тот же крабожаб? — тихо спросил Илья, водя лучом по особенно глубоким царапинам на полу.

Елисей, присев на корточки, провёл пальцами по бороздам на дверце шкафа. Они были тоньше и острее, чем следы клешней в школе.

— У того были клешни, а не когти... — ответил он задумчиво. — Эти... другие. Острее.

— Думаете, Элину съели? — голос Кирилла дрогнул. От всего происходящего ему было, мягко говоря, не по себе. Его пухлое лицо покрылось испариной.

— Дурак, что ли? Конечно нет! — огрызнулся Костя, но в его голосе не было уверенности. — Ну... я надеюсь... — добавил он уже тише, безнадёжно оглядывая разгромленную квартиру, которая красноречивее любых слов кричала о насилии и ужасе.

Елисей продолжал вглядываться в разгромленную комнату. Вид порванных в клочья занавесок, когтями иссечённого линолеума, залитого засохшей, почти чёрной кровью, нагнетал леденящий дурман. Его взгляд зацепился за груду обломков и кирпичей, под которой угадывались контуры разорванного одеяла и лоскут темного платья, намертво прикипевшего к полу бурым пятном. Чья это была кровь?

Рыжий очкарик, превозмогая тошнотворный спазм в желудке, приблизился, встал на колено и задумчиво поднял в руке холодный, шершавый кирпич. Пыль с него осыпалась колючими крупинками. Его взгляд автоматически скользнул через зияющую брешь в стене на спящий двор — безмолвный, равнодушный, где всем, казалось, было плевать на разрушенную квартиру и пропавшую девочку. И в этот момент его сознание, отточенное тревогой, зацепилось за что-то на горизонте. Какую-то деталь, которую глаз уже отметил, но разум еще не успел обработать. Что-то не так с силуэтами крыш или с проблеском в окне напротив...

— Что там? — тяжёлая рука Ильи рухнула ему на плечо.

Елисей взвизгнул от неожиданности, дернулся всем телом. Кирпич выскользнул из разжатых пальцев, злорадно стукнулся об пол, отскочил раз, другой — и пропал в чёрном провале дыры. Снизу, из темноты двора, донесся короткий, оглушительный удар — глухое «бумх!» раздавившегося стекла. А через мгновение тишину ночи разорвал истошный, яростный вой автомобильной сигнализации. Свет фар «девятки» под окном яростно замигал, заливая двор судорожными вспышками, а вой сирены, отражаясь от стен домов, превратился в панический вопль самого пространства.

В горле у Елисея пересохло. Он зажмурился.

— Совсем сдурел?! — выдохнул Елисей, судорожно хватая ртом воздух и прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. — Меня чуть Кондратий не хватил!

— Расслабься, дыши! — Илья потянул его за рукав куртки, заставляя подняться. Его голос был сдавленным, но собранным. — Ты что-то увидел. Что там?

Елисей, всё ещё тяжело дыша, оттолкнулся от колена и встал. Его взгляд метнулся к ночному небу, затянутому дымчатой пеленой, а затем медленно, будто против воли, опустился на крышу параллельной пятиэтажки. Лунный свет лежал на ней неровными пятнами, выхватывая из тьмы искажённый контур.

— Там... — его голос был тихим, почти шёпотом. Он поднял руку, и палец, дрогнув, указал в темноту, не на саму крышу, а на её правый край. — Смотрите на свежий прогиб. И на след.

Кирилл и Костя тут же прильнули к краю дыры, задевая полиэтилен. Гул сигнализации снизу теперь казался назойливым саундтреком к их открытию.

— Что там? — прошипел Кирилл, щурясь.

Елисей медленно выдохнул, собирая мысли в кучку.

— Это что-то было здесь. В квартире. А потом... ушло. Или улетело. Слишком большое расстояние для прыжка, если только...

Он не договорил.

— Видно, плохо летает, — хрипло процедил Костя. Он прищурился, представив картину, и его руки невольно изобразили в воздухе дугу падения, жёсткий удар о шифер и отскок, оставляющий вмятину. — Иначе бы не оставило такой... автограф.

Молчание повисло в прокуренном, пыльном воздухе, густое и тяжёлое. Все смотрели на ту чёрную вмятину на крыше напротив — безмолвную метку, оставленную тем, что превратило квартиру в бойню.

— Видно... — наконец, тихо согласился Илья, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не детская бравада, а холодная, отстранённая констатация факта. Они напали на след. И след этот вёл куда-то вверх, в холодную ночную высь.

* * *

Илья замер перед темной, массивной дверью, которая, в отличие от остальных в квартире, была прикрыта. Рука с фонарём дрогнула, луч света скользнул по облупленной краске, задержался на ручке, испещренной царапинами. Ощущение было такое, будто за этим деревянным полотном скрывалось само сердце тьмы, бившееся в такт их учащённому дыханию. Он толкнул дверь плечом. Сперва она не поддалась, словно что-то упиралось в неё изнутри, но потом с тягучим, скрежещущим звухом, будто кости трутся о камень, — подалась.

Свет фонаря врезался в густую черноту, медленно раздвигая её, как нож.

Он выхватил сначала пол — линолеум в горошек, некогда бело-синий, теперь почерневший от грязи и усеянный осколками посуды и чем-то похожим на крупу, рассыпанную давным-давно. Пахнуло застоявшейся сыростью, уксусной кислотой и чем-то ещё — сладковатым и тяжелым, от которого першило в горле.

Это была типичная кухня в пять квадратов, превращенная в капкан времени и ужаса. Налево, под окном с грязными тюлевыми занавесками, висевшими клочьями, стояла старая газовая плита «Горение». Одна из конфорок была сломана и торчала вверх, как чёрный язык. Над плитой — ржавая вытяжка, больше похожая на саркофаг для насекомых. Правая стена была занята стенкой «Модерн» из светлого, теперь потемневшего и вздувшегося от влаги ДСП. Дверцы одной из верхних секций сорваны с петель и валялись на полу, обнажив пустые полки и несколько одиноких банок с давно забытыми соленьями, покрытых пушистой, разноцветной плесенью.

В центре, под потолком с осыпающейся побелкой, висела люстра-тарелка с тремя рожками, два из которых были отломаны. Стол, облезлый, с выгоревшей клеёнкой, был откинут набок, прислонённый к стене.

Но главное, что заставило кровь стынуть в жилах, было на дальней стене. От пола до потолка шли те же глубокие, параллельные борозды, будто гигантский зверинец точил здесь когти. И среди этих царапин, на уровне груди, чётко отпечатался огромный, расплывчатый след — тёмное пятно, в котором даже при тусклом свете угадывалась сложная, почти узорчатая фактура, будто от шкуры или хитинового панциря. Воздух над этим местом казался гуще, вибрировал, насыщенный остаточной яростью и холодом.

— Ничего себе декорации, — прошептал Кирилл, заглядывая через плечо Илье. — Прямо как у моей бабки в деревне. Только... с когтистым ремонтом.

Елисей, прикрыв ладонью нос, шагнул вперёд, луч его фонаря приковался к зловещему отпечатку.

Луч фонаря, скользнувший мимо стола, наконец упал на приоткрытую дверцу старого холодильника, и тут же все четверо застыли, парализованные внезапным, нечеловеческим отвращением.

Там, спиной к ним, стояло Оно.

Существо было сгорблено, как будто позвоночник был собран из кривых камней и сросся неправильно. Очертаниями оно напоминало карликового, больного шимпанзе, но сама природа будто извратилась, создавая эту форму. Его кожа, лишенная какой-либо шерсти, была не просто облезлой. Она представляла собой ландшафт живого разложения. Цвет её колебался от мертвенно-серого, как у старого сала, до желтовато-синюшного на вздувшихся участках.

Вся поверхность торса и длинных, неестественно суставчатых рук была покрыта буграми и волдырями. Одни бугры были твердыми, как хрящи, и темными, будто спелые нарывы. Другие — мокнущими, прозрачными, сочащимися липкой, янтарной сукровицей, которая тянулась тонкими нитями к полу. Между ними пульсировали багровые бородавки размером с монету, усеянные черными точками. Но самое ужасное были бубоны — громадные, отвратительные вздутия под мышками и на шее, похожие на вторые головы. Кожа на них была натянута до блеска, сине-багровая, пронизанная сеткой черных сосудов, и казалось, что внутри медленно перекатывается густой, тёплый гной.

Оно неловко, с тупым упрямством, рылось в холодильнике. Вода из оттаявшего морозильника текла по его спине, но не стекала, а задерживалась в язвах и складках, смешиваясь с выделениями. Длинные пальцы с обломанными, почерневшими ногтями ковыряли что-то на полке. От твари исходил запах — густая смесь сырого мяса из дешёвой кулинарии, мокрой плесени и сладковатого гноя.

Существо чавкнуло губами, издав влажный, хлюпающий звук. И в этот момент, будто почуяв на себе взгляды, оно начало медленно, с противным хрустом позвонков, поворачивать свою голову в их сторону.

Глаза твари — два мутных, желтоватых шарика, покрытых влажной плёнкой, — тупо отразили свет фонаря, как у глубоководной рыбы. В одной из её лап, с пальцами, похожими на ссохшиеся корни, зажата банка с оливками. Две зелёные ягоды уже торчали из разодранной, мясистой пасти, насаженные на кривые зубища цвета старой кости. Тварь замерла, смотрящая не прямо на них, а куда-то в пространство рядом, немигающим, безумным взглядом.

— Это что за чувырло? — нарушил гнетущее молчание Кирилл, его шёпот прозвучал нелепо громко.

— Это... Какая-то... Обязьяна? — выдавил Елисей, не отрывая взгляда от бугристого затылка существа. Его мозг отчаянно пытался классифицировать неклассифицируемое.

— Скорее... Жабозьяна? — пробормотал Илья, и в его голосе слышался не столько юмор, сколько истеричная попытка сохранить рассудок.

— Ага... Родственник крабожаба, — неуместно, но автоматически съязвил Кирилл, пытаясь привычной бравадой заглушить подступающую панику.

— Эта тварь напала на Элину..? — прошептал Елисей, не сводя глаз с бугристого затылка существа.

Илья, неожиданно выдвинувшись из-за плеча очкарика, с преувеличенной небрежностью достал из кармана помятую пачку сухариков. Он с хрустом вскрыл её, высыпал пригоршню на ладонь и, присев на корточки, вытянул руку в сторону твари.

— Да не, посмотри на него, — с фальшивой, натянутой бравадой в голосе сказал Илья. — Он мелкий. Совсем. Явно добрый. И голодный, смотри-ка, рвёт холодильник.

Существо, услышав шуршание и хруст, замерло. Его голова повернулась на тугой, хрустящей шее. Мутные глаза уставились на ладонь, потом на Илью. Оно издало булькающий, слюнявый звук. Банка с оливками выпала из его лапы, с глухим стуком покатилась по полу, рассыпав зелёные шарики в луже солёной воды. Тварь, переваливаясь с ноги на ногу, неуклюже приблизилась. Запах — смесь гниющего мяса, плесени и сырости — стал почти осязаемым. Она несколько раз шумно втянула воздух ноздрями-щёлочками, склонив свою горбатую голову к его ладони.

Дрожащей, покрытой язвами лапой с обломанными когтями она осторожно взяла один сухарик. Потом вытянула вперед мясистые, бесформенные губы и, с характерным влажным чмоканьем, «всосала» лакомство со своего же пальца, старательно облизывая его.

— Ну как тебе сухарики, Мистер Оливка? — по-детски, с наигранной нежностью спросил Илья, не двигаясь.

— Мистер Оливка? — тихо переспросил Костя, всё ещё прижатый к стене.

— Ну он, видимо, любит оливки, дурья ты бошка! Не называть же его Жабозьяной всерьёз! — прошипел Илья, но в его глазах мелькнуло недоверчивое облегчение.

— Елисей, ты чего застыл? Фоткай! Контакт двух цивилизаций! — радостно, уже почти поверив в свою безопасность, воскликнул Илья, бросая взгляд на рыжего.

Кирилл, всё ещё потирающий лоб, машинально достал из кармана телефон. Без лишних раздумий, он навёл камеру на сюрреалистичную парочку и нажал на кнопку.

Резкая, ослепительная вспышка в упор ударила в полумрак кухни, на миг выхватив из тьмы каждую отвратительную деталь твари, каждый испуганный мускул на лицах ребят.

Тварь взвыла — коротко и пронзительно. Она отпрянула, закрывая глаза лапами, из её горла вырвался испуганный, шипящий звук. Сухарики с ладони Ильи посыпались на пол. В панике существо нащупало валявшуюся у его ног пустую банку, схватило её и начало слепо, яростно размахивать ею перед собой, отступая к холодильнику с угрожающим, булькающим рычанием. Идиллия длилась ровно три секунды.

Её голова резко дёрнулась в их сторону. Огромная, безгубая пасть разверзлась, обнажая чёрный, бугристый язык и ряды гнилых зубов. Звук, который она издала, не был рыком или криком. Это был горловой, мокрый вопль, полный чистой, животной ярости и чего-то щелкающего, словно кости трутся о кости.

Банка с оливками метнулась из её лапы с неожиданной силой и скоростью. Она пролетела по воздуху, описала короткую дугу и со звонким, сочным «БДЫЩ!» приземлилась прямо в лоб Кириллу.

— АЙБЛИН! — рявкнул он, больше от неожиданности, чем от боли, и рухнул на пол.

Это был сигнал к тотальному хаосу. Елисей, завизжав, рванул назад, инстинктивно вцепившись в куртку Ильи. Тот, уже разворачивавшийся для побега, не удержал равновесия. Они грохнулись на залитый водой и грязью линолеум, тяжело и нелепо, увлекая за собой остолбеневшего от ужаса Костю. Все трое свалились в кучу тел, локтей и воплей. Фонарь Елисея, выскользнув из его руки, укатился под плиту, его луч, бьющий в потолок, теперь безумно скакал по комнате, превращая тень от твари в пляшущего гигантского уродца.

Из груды тел доносились обрывочные крики:

— Слезай с ноги!

— Кто мне в ухо орёт?!

— Она идёт?!

Ослеплённая вспышкой и охваченная внезапной яростью, тварь набросилась. Её цель, как ближайшую и причинившую «боль» светом, она выбрала мгновенно. Первым под удар попал Илья, который только-только начал подниматься с колен.

Уродец, шипя и чавкая, метнулся к валявшемуся без сознания Кириллу, сорвал с его ноги массивный кроссовок и, размахивая им, как дубинкой, обрушился на Илью. Удары были не сильные, но отчаянные и мерзкие — влажный звук удара резиновой подошвой по куртке, по рукам, один раз — сочное шлёпанье по уху.

— Мистер Оливка, ты чего?! Мы же друзья! Ай! Мы ДРУЗЬЯЯ! — прикрывая голову и отползая к плите, кричал Илья, его голос взлетал до визгливых нот. Он всё ещё пытался вести переговоры с существом, которое пыталось забить его обувью.

Тварь отвечала ему оглушительным, булькающим воплем, в котором ярость смешивалась с обидой, и лупила ещё усерднее.

А из угла кухни, куда вжался, сползая по стене, Костя, доносился непрерывный, пронзительный визг. Это был не крик ужаса, а именно высокочастотный, истеричный визг, на грани ультразвука, от которого звенело в ушах. Любой посторонний наблюдатель никогда бы не поверил, что этот тучный, казалось бы, неповоротливый парень способен издавать звуки такой чистоты, силы и, в данном контексте, абсолютной, панической беспомощности. Его визг стал жутким саундтреком к нелепой и отвратительной драке.

Елисей, выбравшийся из-под оборонявшегося Ильи, отполз на четвереньках к лежащему Кириллу, судорожно нащупывая в кармане свою палочку.

В этот момент сам Кирилл застонал и приоткрыл глаза, тупо уставившись в осыпающуюся побелку потолка. Его взгляд был мутным, но сознание, похоже, возвращалось с рекордной для его комплекции скоростью. И первым делом, несмотря на адский визг, удары и всеобщий хаос, он задал вопрос, полный подлинного, почти философского недоумения:

— Где мой кроссовок?

Елисей, наконец выдернув палочку, развернулся к твари, целясь ей в покрытый язвами бок. Но в этот момент Костя, увидев движение, вжался в него с новой силой, ища защиты за щупкой спиной рыжего.

— Бей! Бей её! — захлебывался Костя, дёргая Елисея за локоть.

Заклинание — простенький импульс, который должен был отшвырнуть тварь, — вырвалось не туда. Тонкая сиреневая вспышка чиркнула по воздуху и угодила аккурат в кроссовок, зажатый в лапе Мистера Оливки.

Раздался негромкий хлопок, и от кроссовка, вонючего и мокрого, в облачке едкого дыма осталась лишь дымящаяся половина с шнурком. Резиновая подошва отвалилась и беспомощно шлёпнулась в лужу.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже Костя на миг затих. Все замерли.

Мистер Оливка медленно опустил взгляд на свою лапу. Он смотрел на дымящийся обрезок поролона и кожи, затем на Илью, которого всё ещё держал за воротник второй рукой. Его булькающее дыхание на мгновение затихло. Казалось, в его мутном мозгу что-то щёлкнуло.

Спустя мгновение тишину разорвал новый, ещё более обиженный и яростный вопль. Тварь, размахнувшись, швырнула тлеющий огрызок кроссовка в Елисея (промахнулась), а затем, не отпуская Илью, занесла кулак.

— Мирный контакт! — успел прокричать Илья, откидываясь назад.

Кулак, покрытый буграми и струпьями, с сочным хлюпом пронёсся мимо его носа и по инерции врезался в выдвинутый вперёд, массивный подбородок только что поднявшегося Кирилла.

Тот звук — глухой, костяной «чвяк» — прозвучал на удивление чётко. Кирилл закатил глаза и, не издав ни звука, вновь рухнул на пол, на этот раз лицом в разлитый рассол.

Хаос вспыхнул с утроенной силой.

— КИРИИЛЛ! — завизжал Костя с новой, запредельной частотой, теперь уже вцепившись мёртвой хваткой в рукав Елисея и дёргая его так, что у того выпала палочка. — ОН ЕГО УБИЛ! МЫ ВСЕ УМРЁМ!

Жабозьяна, окончательно потерявшая остатки подобия рассудка, принялась лупить уже половинкой кроссовка по прикрывающемуся Илье, который, отбиваясь, всё ещё пытался вести переговоры.

— Прекрати! Это недоразумение! Мы можем купить тебе новых! ОЙ! Целую пару! АЙ! И оливок!

Наконец, с диким рыком, больше от отчаяния, чем от злости, Елисей вырвался из цепкой хватки Кости. Он нацелил свою палочку на затылок твари и резко нажал на спусковой крючок.

Раздался лишь жалкий щелчок и потрескивание. Заряд, судя по всему, был потрачен на тот злосчастный кроссовок.

— Чёрт! — выругался Елисей и швырнул бесполезную деревяшку в угол.

Инстинкт взял верх. Он занес руку в гипсе, сжал кулак здоровой рукой и, развернувшись всем корпусом, со всей силой вмазал твари по макушке.

Раздался глухой, костяной удар, похожий на стук по пустой тыкве. Гипс на его руке угрожающе хрустнул, сетка трещин поползла от запястья к локтю, но держалась.

Удар возымел действие. Мистер Оливка замер. Его лапа с тлеющим обрезком кроссовка медленно опустилась. Он отпустил воротник Ильи, который рухнул на пол, хватая ртом воздух. Мутные глаза твари медленно повернулись к Елисею. Она издала низкое, пузырящееся ворчание и сделала один, затем второй неуверенный шаг в его сторону, явно нацелившись на нового обидчика.

Елисей, понимая, что натворил, попятился к плите, нащупывая спиной холодный металл. Тварь шагнула ещё раз, её когти цокнули по линолеуму... и вдруг её ноги подкосились. Без единого звука, кроме мягкого, влажного шлепка, уродливое тело рухнуло мордой в лужу рассола и растопленного льда из холодильника, замерши в неестественной позе.

Наступила тишина, нарушаемая только прерывистым визгом Кости и тяжелым дыханием Ильи.

Илья, придя в себя, подполз к неподвижной твари. С лицом, искажённым неподдельной скорбью, он с трудом приподнял мокрое, дурно пахнущее тело и уложил его к себе на колени, качая, как младенца.

— Ты... ты убил его! — его голос дрогнул, и по щекам потекли настоящие, блестящие на свету фонаря слёзы. — Убил! Он просто был голодный и напуганный! Наши народы... наши цивилизации могли жить в мире! В симбиозе!

Он продолжал эту абсурдную панихиду, пока из полуоткрытой пасти твари, из которой вывалилась последняя оливка, не донесся тихий, свистящий звук — не то вздох, не то хрип. Илья резко замолчал, наклонился, приложив ухо к её груди.

Через секунду он поднял голову. Слёзы ещё блестели на его лице, но в глазах уже появилось прежнее деловое выражение.

— А, не. Всё норм. Мистер Оливка жив. Просто нокаут, — бодро доложил он, показывая большой палец вверх Елисею и всё ещё визжащему, но уже чуть тише, Косте. — У него, кажется, даже храп какой-то... булькающий.

— Так... Нам надо убираться отсюда, пока он не очнулся, — задыхаясь, пробубнил Елисей, с ужасом глядя на бездыханное (пока что) тело в руках Ильи. — Ты... ты бери Оливку... А я с Костей — Кирилла...

Костя, всё ещё бледный как простыня, кивнул с такой силой, что казалось, голова отвалится. Вдвоём они подхватили массивное, обмякшее тело Кирилла под мышки и потащили к выходу из кухни, спотыкаясь о разбросанные оливки и осколки. Илья же, осторожно переложив тварь в более удобное положение, понёс её на руках, как спящего ребёнка, стараясь не задеть её волдыри о косяк двери.

Они пробирались обратно через разгромленную комнату, к входной двери, под мерзкий аккомпанемент булькающего храпа Мистера Оливки и тяжёлого дыхания.

— Так... — сквозь зубы процедил Елисей, спотыкаясь под тяжестью Кирилла. — Откуда ты вообще знаешь слово «симбиоз»? В биологии у тебя тройка была.

Илья, старательно обходя лужу сомнительного происхождения, нахмурился, будто его оскорбили в лучших чувствах.

— Я смотрю научпоп! — огрызнулся он. — Про осьминогов и всякое... Они умные! Может, и он умный был! А ты его гипсом по башке!

— Он тебя кроссовком по башке! — парировал Елисей. — И сейчас очнётся и дообует тебя!

Этот аргумент казался настолько неопровержимым, что Илья лишь недовольно хмыкнул и крепче прижал к себе своего нового «симбионта», чья лапа бессильно свесилась и болталась в такт его шагам.