Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Днём Валерий занимался тем, чем занимаются люди, обречённые на риск: нервно шагал по своей светлице, в который раз взвешивая в голове детали предстоящей миссии. На столе, где утром лежала хлебная корка и кувшин с водой, теперь были разложены предметы куда более грозного назначения: миниатюрный арбалет, меч, пистоль, хрустальный шар, и те самые заветные дротики с прозрачными ампулами на хвостах.

Мысли бурлили, давили на виски, заставляя снова и снова прогонять через разум всевозможные варианты осуществления задуманного. Казалось, сознание повторяло одно и тоже, пытаясь найти слабые места, сложить разрозненный пазл.

— Итак, подытожим, — тихо произнёс Кипелов и уселся за стол, полностью погрузившись в себя.

Его главный козырь — это знание, что одно из задних окон терема было не заперто, а лишь плотно притянуто. Щеколда отсутствовала: он убедился в этом дважды.

За теремом тянулся узкий переулок — будто тонкий ножевой порез, пахнущий сырой щепой. По словам Лукия, караульных сзади не ставили: было слишком тесно, да и незачем. Глухие дубовые ставни, запертые изнутри, лишали шансов любого вора — слишком высоко для успешного взлома. Разумеется, если не знать один нюанс, известный Валерию.

Однако всё было не так просто. Караулы курсировали по крепости с завидной усердностью — то исчезали за воротцами, то вновь возникали под арками, оставляя в воздухе лязг тяжелых каблуков и глухой, медный голос кольчуги. Главное — не нарваться.

Обнадеживало то, что ночью в таких закоулках не жгли света: факелы держали у больших парадных, чтоб всякий видел власть и величие, а у задних стен предпочитали темноту — она дешевле, надёжнее и хорошо скрывала ветхость хозяйственных построек.

Нервно взглянув на дверь, подпертую лавкой, Кипелов проверил спуск арбалета, взвёл тетиву и вставил один из трёх драгоценных дротиков Радомыслова. Дротик ладно лёг в желобок, будто всегда там и лежал, после чего оружие вернулось в сумку.

Мысли вернулись к словам опального князя, который совсем недавно успокоил его тем, что новообращённый вампир не помнит ночную охоту. Мол, разум кровопийцы в такие ночи охвачен буйством крови, и наутро в его памяти почти ничего не остаётся.

Валерий понимал, что эти слова касались именно охоты, когда вампир преследует и настигает свою жертву во тьме. В такой ситуации, судя по всему, он следует неким инфернальным инстинктам, ведёт себя как дикий зверь. Но работает ли это если вампир не может свободно охотиться из-за ясной погоды? Увы. В такие ночи Валерий наблюдал нечто иное, более сложное: тварь, в чьих глазах попеременно вспыхивали хищник и человек.

Разве может зверь, покорённый жаждой, сдержать себя у ложа юной царицы? Разве может не растерзать? А он — медлил, глядел с обожанием, будто бы пытался устоять, не дать позволить себе коснуться её.

Значит, помнил, значит, управлял собой, значит, был почти в здравом уме… Почти человеком. Из этого вытекало, разумеется, только одно: попытка излечить — единственная. Если царь удержит рассудок этой ночью, он запомнит и выстрел, и руку, что выпустила дротик. Запомнит Валерия — того, кто знает его тайну. Ошибаться нельзя: новой попытки не будет. Тревожило и другое: с каждой ночью Иван Васильевич всё ближе подходил к полному, необратимому превращению в кровопийцу. Совсем скоро его инфернальная мощь соединится с холодным рассудком, действуя как единое целое. Ни забытья, ни безумного «буйства крови» — больше не будет.

Осознавая это, Валерий хотел расправиться с вампиром именно в ясную ночь. Терем, куда царь наведывался, когда не мог охотиться открыто, подходил для засады почти идеально.

Кипелов усмехнулся, вспомнив предложение Лукия стрелять с безопасного расстояния. Видимо, откуда-то с далёкой крыши, и, разумеется, без всякой оптики. Безусловно, Валерий продолжал верить в удачу, которую даровали ему реки времён. Но не настолько. Между слепой верой в своё везение и безрассудной глупостью граница была тоньше волоса. Кипелов не хотел её переступать.

Он беспокоился далеко не только из-за меткости выстрела и силы вампира: пробравшись в терем, можно случайно разбудить царицу. Знает ли она о необычных ночных визитах своего мужа? Помнит ли их — или разум её окутан гипнотической властью упыря? И самое главное — поверит ли она чужаку, пришедшему спасти её?

Кипелов надеялся, что поверит. В конце концов, это было и в её интересах — не быть выпитой до последней капли в ту ночь, когда небесная милость вдруг изменит. Здесь Валерий позволял себе положиться на то самое сверхъестественное везение, что не раз служило ему мостом через пропасть. К тому же он умел говорить с женщинами — и быть ими услышанным.

Тем не менее, контакт с Марьей казался слишком рискованной затеей, которую он оставлял на самый крайний случай. Царица могла запаниковать и поднять тревогу. Именно поэтому Кипелов надеялся обойтись без лишних проблем. При наилучшем раскладе миссия представлялась ему так: тихо залезть в терем, затаиться в темноте, и совершить выстрел, когда Иван IV появится в дверях опочивальни.

Что потом? Пока никто не опомнился, Валерий планировал бежать через то же окно, к близлежащей коновязи. Затем галопом ринуться к воротам крепости, парализовать стражников холодным огнём, и покинуть Александровскую слободу. Самое главное, чтобы такую прыть выдержало сердце.

Валерий отвёл взгляд от дротиков и подошёл к оконцам. За тонкой чешуёй слюды вечер густел, словно кто-то неумолимо подмешивал в голубую краску чёрные чернила. Наступала ночь.

Валерию предстояло закончить своё дело в одиночку. Ещё днём он попросил Лукия не вмешиваться, так как нести ответственность за жизнь юноши ему не хотелось. Далеко не факт, что благосклонность «рек» распространялась и на помощников Валерия. Казалось, что Лукий это понял и принял. От Кипелова ему оставалось лишь одно поручение — вечером привязать коня у ближайшей к терему коновязи.

Кипелов выждал ещё час — пока темнота не сделалась честной, без вечерних оттенков. Собрал всё необходимое, закрыл за собой двери светлицы, проверил ножны, закрепил на боку ту самую сумку и вышел.

Медленно, не привлекая лишнего внимания, переулками он двинулся к терему царицы Марьи. Тишина здесь умела быть осязаемой: ложилась на плечи, как кошма, и держала, пока не чихнёшь, не споткнёшься, не издашь звук. В абсолютном безмолвии было слышно, как далеко за стенами выли волки — отрывисто, тревожно, вразнобой.

Валерий двигался, то и дело оглядываясь на мерцающие пятна света от патрулей. Высокая зубчатая стена служила ему главным ориентиром в тесном переплетении переулков. Дважды ему пришлось затаиться между лачугами, пропуская стрельцов: сначала — двоих болтливых, затем — одного молчаливого с факелом. Его свет скользнул по Валерию, но вскоре отвлёкся на мяукавшую где-то вдали кошку — возможно, именно она и спасла всё предприятие.

Вскоре он достиг узкого переулка за теремом. Окно — то самое — глядело сверху с равнодушием слепого глаза.

Валерий оглянулся — никого. Двор безмолвствовал.

Кипелов вынул из поясной сумки хрустальный шар, прикрыл его ладонью — так меньше отблесков — и шепнул:

— Ясный взор.

Фиолетовая искорка боднула стеклянную толщу и растворилась: Через шар дом показался не домом, а сложной шкатулкой без крышки: стены потеряли плоть, распались на слои смолы и древесных жил, уступив место зримой пустоте.

Кипелов медленно поводил шаром. Везде пусто. Лишь в спальне — высокое изголовье, лёгкий балдахин и тихое дыхание: царица уже легла. То, что Марья не любила часто пользоваться слугами, оказалось правдой. На ночь в тереме ни осталось никого, кроме неё. К тому же в тёмное время суток женские покои всегда оставались без караула — приличия важнее тревог, охрана несла пост только у парадного.

Валерий отвёл взгляд, шар погас и лёг обратно в сумку.

Кипелов поставил ногу на высокую завалинку, ощутил под подошвой ледяной, но цепкий накат снега, затем крепко взялся левой рукой за рельефную боковую причелину. Дубовые завитки под пальцами оказались шершавыми — чувствовалось, что резчик гнал срок, но сработал добросовестно.

Собравшись с силами, Валерий нашёл носком первый уступ между брёвнами, подтянулся, ухватился за полотенце наличника — широкую резную ленту с вырезанными цветами и птицами. Ещё два коротких рывка — два уступа, занесённые снегом, — и он оказался перед нужным окном.

Крепко держась левой за полотенце наличника и упираясь ногами в межбревенный выступ, Валерий правой рукой потянулся к ставням. Те сидели плотно, будто и впрямь запертые. Он поддел пальцами кромку, боясь выдать себя дрожанием промерзшего дерева — скрип в такой тишине равен набату. Пот катился по лбу градом, несмотря на стужу; отдельные капли, срываясь, скатывались по щеке, мгновенно застывали и будто впивались холодной льдинкой.

Кипелов знал: щеколды с обратной стороны нет, нужно только немного терпения. Вскоре удалось подвинуть одну створку — сантиметр, другой. Туго, но послушно.

Ещё мгновение — и ставни уступили, распахнулись тихо, без единого звука. К счастью, терем был новым; смола ещё пахла прошлым летом, петли ещё не знали старческого нытья.

Оставалось слюдяное окно. Валерий поддел тонкую рамку, осторожно отжал. Слои слюды дрогнули, как замёрзшая лягушачья шкурка, но выдержали; створка легонько выдохнула домашним теплом. Путь был открыт.

Он ещё раз оглянулся на проулок. Никого.

Валерий подтянулся и перелез через деревянный карниз. Пальцы на мгновение потеряли хватку, но ноги смогли найти опору — и он мягко скользнул внутрь. Почти абсолютная тьма встретила его как хозяйка, привыкшая к незваным гостям: без визга, но с холодным интересом.

Он остановился, считая удары собственного сердца. Гулкий, слишком громкий барабан в груди хотелось прикрыть ладонью. «Тише, — мысленно велел он себе, — тише».

Черты помещения вскоре проступили — как фото, проявленное в слабом растворе. Узкая задняя комнатка: низкая лавка, крючья для верхней одежды, сундук с перекосившейся крышкой. Комнату берегли под прислугу — тесно, экономно, функционально.

Он ступал так, будто пол был тонким льдом. Память держала перед глазами условную карту: вот эта стенка — на ней тябло; вот ниша, где висела лампада; дальше — узкий поворот, и за ним — просторная комната. Всё это он видел в шаре — но шар показывал без скрипов, без сквозняков, без густых теней, без тяжёлого запаха смолы и благовоний.

Валерий замер у косяка и выскользнул в проход.

Он покинул заднюю комнату, прошёл ещё одну — пустую, не прогретую, — и вышел к арке. Сквозь неё виднелся край балдахина — тонкий, бледный, с серебряной бахромой, что мерцала от лунного света, проливавшегося в высокое окно. Кровать царицы Марьи угадывалась скорее по тени, чем по форме: вытянутый прямоугольник темноты, над ним — купол ткани.

До бесшумного шага вампира Кипелову было далеко — он это знал и злился на собственные колени, привыкшие к сцене, а не к тихим вылазкам. Но пока выходило терпимо: доски не стонали, ковёр глушил звуки, дыхание держалось в узде.

Он взял левее — туда, где темнела низкая тумба. С этой точки открывался нужный ему вид: сама спальня и тот самый коридор, через который в последние ночи заходил государь.

Ещё два шага — и Кипелов почти достиг угла, удобного, как специально вымеренного под засаду. И тут сапог нащупал нечто низкое, покатое — массивный бордюр у основания тумбы. Удар вышел не сильным, едва касательным, но в стерильной тишине он показался слишком громким.

Кипелов окаменел. Внутри всё сжалось, как у дичи, что попала в капкан. Прислушался: тишина. Всё по-прежнему.

Он снова двинулся — медленней, чем раньше, будто пробирался через воду. Ещё шаг, ещё. Нужный угол был уже на расстоянии руки, и оттуда открывался прямой, открытый, почти неприличный вид на ложе царицы.

И в этот момент возле уха Кипелова что-то прошипело, вспороло воздух и коротко, уверенно вонзилось в стену.

Валерий рывком повернул голову. Из резной обшивки торчал миниатюрный кинжал — узкий, как игла, с узором на гарде. Он прошёл в сантиметре от его уха, оставив после себя звенящий отзвук.

Кипелов резко — уже без всякой осторожности — перевёл взгляд к ложу. В лунном свете на миг мелькнуло лицо — бледное, испуганное: сжатые губы, блеск расширенных зрачков. И тут же — всплеск ткани: балдахин опал, скрыв царицу.

Валерий сорвался с места. Доски вздохнули. Разбросав остатки осторожности, он достиг кровати и заговорил, обгоняя собственные мысли. Его слова летели, толкались, но каждое старалось попасть в цель. Это была отчаянная и глупая попытка спасти положение:

— Государыня, ради Бога — не кричите! Вам грозит опасность! Прошу — ни звука. Стража всё испортит!

Он обеими руками откинул края балдахина. Ткань зашуршала, как сушёная трава. На постели лежала девушка — свернувшись, как ребёнок, лицом к коленям, пальцами вцепившись в край покрывала.

— Я… не могу… — голос у неё был осипший, матовый, тихий и почти без воздуха. — Кричать — не могу. — Она болезненно сглотнула. — Будто последние силы ушли на этот бросок. Какая была малость, да и та ушла. Я поздно услышала твои шаги… я промахнулась, — едва слышно добавила она, не отрывая лица от складок ткани.

— Как ты себя чувствуешь, государыня? — стараясь понять сбивчивый шепот царицы, растерянно вопросил Кипелов.

— Меня одолевает хворь, — слабо ответила царица Марья. — И если ты пришёл убивать, то дерзай, самое время. Мне дурнее с каждым днём. Лучше честный удар клинка чем мучительное увядание. Я не буду кричать… не могу… Быть может, сам ангел смерти сжалился и послал тебя.

В тихой болезненной речи царицы чувствовалась гордость и достоинство перед неминуемым. Казалось, она свыклась с судьбой и не желала оттягивать неизбежное. Тем не менее, у Кипелова было стойкое ощущение, что Марья ничего не знала о причине своего недуга.

— Я не собираюсь убивать тебя, — мягко сказал Валерий. — Я бью челом, государыне царице и великой княгине нашей Марье, милостивой государыне. Прошу простить за столь бесцеремонный визит, но дело не терпит чужих ушей. Так вышло, что мне довелось оказаться здесь из-за поручения окольничего Бутурлина. Нам всем грозит большая опасность. Я знаю причину твоей хвори, и смогу сделать так, чтобы ты пошла на поправку. Но… но ты должна меня выслушать.

Царица отпустила край покрывала и недоверчиво взглянула на Валерия, возвышавшегося над её кроватью.

— Говори же… — с видимым усилием прошептала она. — Готова ухватиться хоть за самую тонкую соломинку… только бы соломинка та и вправду была.

— Вероятно, ты слышала об упыре, который бесчинствует на улицах Александровской слободы в безлунные ночи.

— Да… мне рассказывали, — отозвалась царица.

— Не буду вдаваться в подробности, но так вышло, что в ясную погоду упырь не охотится, а приходит к тебе. Он питается твоей кровью.

— Нелепица какая-то… Сего быть не могло… Сон у меня чуток — я бы непременно услышала, — тяжело выдохнула Марья.

— Всё сложно. Упырь дурманит взглядом. Если не веришь мне, то дотронься до собственной шеи. Слева, возле предплечья.

Царица медленно дотянулась до своей шеи и Валерий увидел, как округлились её глаза. Марья почувствовала отметины от клыков. Она хотела что-то сказать, потом помедлила, но в итоге собралась с мыслями и неспешно подобрала нужные слова:

— В последние ночи видится мне один и тот же смутный сон. Будто бы царская охота в день зимний, пасмурный и студёный… Я еду верхом на своём коне, рядом со мною — мой Иван, весело гарцует, а позади нас — свита государева… Мы гоним дичь, и ход коней всё стремительнее, ветер свищет в ушах, и мы с Иваном смеёмся… Но вскоре теряю я его из виду. Сумерки сгущаются, и вдруг постигаю — заблудилась я. Кругом — лес безмолвный, а над ним — луна полная, как стужей вырезана, в чернеющем небе…

Царица сделала паузу и с усилием втянула воздух. Её взгляд ушёл куда-то далеко, за неведомые горизонты, как у человека, впадающего в транс:

— Скачу я… скачу всё быстрей, и вдруг чувствую: за мною гонится неведомый зверь. Он… спешит настичь меня, дышит тяжко, будто жаром своим касается, — а я… не смею и оглянуться. Сон сей шальной порою терзает меня всю ночь напролёт. Зверь тот, что преследует меня под хладным, призрачным светом луны, быстр, не от мира сего… От него не убежать… не укрыться… Он вечно где-то близ — чую его дыхание, чую его тень прямо за своею спиной. Мы повсюду вместе…

— Видимо это сновидение замещает воспоминание о ночных визитах упыря. Мы должны прервать порочный круг и остановить кровопийцу, пока он не иссушил тебя до смерти, — подытожил Валерий. — Но, чтобы всё получилось, тебе нужно кое-что знать. Упырь ходит сюда потому, что этот визит для него безопасен. Он остаётся вне подозрений... Скажи, как давно царь приходил к тебе вечером, чтобы исполнить свой супружеский долг?

Марья взглянула на Кипелова с вызовом и обидой:

— В январе — ни разу не бывал… — отозвалась она с ещё большей усталостью в голосе. — Неужто ты дерзаешь намекнуть на…

— Да, намекаю, — ответил Валерий, не дав Марье закончить. — Ты уже всё поняла, просто боишься принять правду. А теперь поверь мне — зверь этот — твой муж.

— Как же то быть может? — с тоскою изрекла царица. — Он ведь человек богомольный, истово верующий. Каким образом обернулся во тварь ночную? Кто ж навлёк на него сию пагубу?

— Мне неведомо, — сухо ответил Кипелов. — Но у меня есть противоядие, которое поможет излечить царя.

Кипелов наскоро развязал сумку и показал царице ампулы:

— Видишь? В этих дротиках его и твоё спасение. Нужно лишь метко выстрелить, а потом снадобье сделает своё дело.

— Откуда мне ведомо, что это не яд? — вопросила Марья, пытаясь облокотиться на подушки.

— А для чего мне стрелять ядом? Обычная пуля куда вернее и смертоноснее. Я не собираюсь убивать царя, поверь же мне! Моя задача — восстановить естественный ход вещей. Без исцеления Ивана Васильевича это невозможно. Он должен снова стать человеком. — твёрдо разъяснил Валерий. — Я укроюсь в засаде. От тебя требуется только одно — молчать и не выдать моего присутствия. Он скоро придёт.

— Твори, что должен, чужеземец… и да будет, как суждено, — едва слышно молвила она, предаваясь на волю судьбы.

Валерий поправил занавеси балдахина и отошёл от ложа царицы. Тонкая ткань, пропитанная благовониями, скрыла лицо Марьи полупрозрачным облаком. Он убедился: складки висят точно, щели не оставляют лишнего просвета, — и, сделав шаг назад, задержал дыхание, прислушиваясь к ровному, натянутому как струна молчанию комнаты.

Тумба — та самая, злополучная — стояла у стены, чуть левее арочного проёма. Валерий подошёл к ней, измерил взглядом расстояние до дверей, до окна, до ложа, словно чертил невидимую план-схему. Место для засады — идеальное: только здесь можно спрятать себя и сохранить сектор обстрела.

Поскольку теперь он не боялся разбудить царицу, Валерий начал отодвигать левый край тумбы, чтобы обустроиться в укрытии. Тумба поползла по доскам глухо, как сундук с книгами, — тяжело, но покладисто. Он оставил между ней и стеной широкую щель — ровно такую, чтобы можно было высунуть арбалет.

Валерий плавно опустился на пол за преградой, подоткнул плащ, чтобы не шуршал, и нашёл для ног такое положение, в котором можно вытерпеть час, не сведя мышцы судорогой. Выстрел — дело мгновения, а ожидание — ремесло. Пульс под ладонью стал ровнее, дыхание — короче и глубже. В сознании — напряжённая пустота.

Арбалет лежал на коленях, чуть сдвинутый вбок, чтобы краем не ударить по тумбе при рывке. На ложе — дротик с прозрачной ампулой: стекло толстое, надёжное. Пальцы проверили: зацеп тетивы исправен.

Минуты тянулись. Постепенно глаза адаптировались ко тьме: чернота раздробилась на грани, из мрака выплыли предметы. Кипелов различал стёсанные сучки в досках пола, позолоченную нитку в бахроме балдахина, искусную ковку на сундуках.

Было ощущение, словно время замерло. Иногда казалось, что слышно, как растёт иней на оконной раме. Спина затекла, колени ныли — ожидание продолжалось.

И вот — тишина дала сбой: едва слышно открылась парадная дверь, пропуская в коридор тонкую полоску лунного света. Полоска скользнула по полу и погасла: дверь вновь сомкнулась.

Царь шёл неслышно, как и положено тому, кто уже не был человеком. Волосы на затылке у Валерия приподнялись, но руки остались сухими. Он осторожно выглянул из-за тумбы, держа арбалет в боевой готовности. В проёме коридора плавилась тьма, очерченная лунным светом по краям арки. Вскоре оформилось очертание — высокий силуэт, кромка мантии с алой, как запёкшаяся кровь, каймой.

Момент истины затих, как перед раскатом грома. Сейчас или никогда — и никакого «потом». Кипелов резко высунулся из укрытия, поднося арбалет на линию плеча, как молот на наковальню. Пальцы не дрогнули.

Дротик сорвался со свистом — сухо, коротко, без жалости. Но царь успел: силуэт метнулся вбок с нечеловеческой быстротой, словно шёлк, подхваченный сквозняком. Дротик прошелестел по полам мантии, а затем вошёл в стену со стеклянным звоном — ампула осталось целой. Царь повернул голову, и лунный свет высветил для него стеклянный хвост дротика.

Валерий судорожно и торопливо выхватил второй дротик и сунул его в арбалет. Взвёл, нацелил. Пальцы, хоть и дрогнули от выброса адреналина, уже знали своё дело: перезарядка была сделана молниеносно. Внутри проснулся старый сценический страх — тот самый, который наползал, когда в решающий момент ломался микрофон. «Не подведи, железяка…»

Царь всё видел. Места для манёвра было, как в гробу: один шаг назад — арка и узкий коридор, впереди — спальня и засада Кипелова, справа — окно. Губы царя разошлись, обнажив клыки, лицо сжалось и вытянулось, потеряв человеческую геометрию — хищная, инфернальная гримаса первобытного зверя возникла перед взором Валерия. С рёвом, в котором слышалась боль, голод, и дикая злость, он рванул к окну и прошил раму плечом.

Раздался треск — высокий и мерзкий, как ломается лодка, налетевшая на скалы. Доски взвыли, стеклянная слюда рассыпалась росой. За стеной ахнул мороз и вкатился в комнату, как цунами. Мантия вспыхнула в лунном свете и исчезла. Беглец скрылся. Терем затих.

Кипелов вскочил — слишком резко — и только тогда заметил, что балдахин распахнулся: царица Марья, бледная, простоволосая, уже сидела на кровати, вцепившись пальцами в край покрывала.

— Попал? — хрипло, почти шёпотом, спросила Марья. Было видно: шок привёл её в чувство, адреналин временно придал сил.

— Ловкий, слишком быстрый, — ответил Кипелов, уже поднимаясь и подхватывая арбалет. — Я промазал. Но не всё потерянно. Можно попытаться догнать. Судя по его реакции, он впал в буйство крови и сейчас не способен на обдуманные действия... И почему всякая нежить так любит ломать окна? Это у меня уже второй такой случай. Поскорей бы у вас изобрели железобетон и прочные пластиковые стеклопакеты. Посмотрел бы я, как он сможет их разнести.

Марья откинула покрывало, опустила босые ноги на пол, слегка пошатнулась, но удержалась и потянулась к сапогам. Подошвы тихо заскрипели, кожа мягко скользнула по щиколотке.

— Я с тобой, — сказала она неожиданно твердо. — Знаю его я лучше тебя и сумею пособить.

— Ты сможешь идти? — коротко бросил Валерий, вынимая дротик из стены и пряча его обратно в сумку.

Марья набросила шубу и приглушённо ответила, почти не разжимая губ:

— Надежда лечит лучше травника.

По коридору раздался грубый топот. Внутрь спальни, плечом к плечу, втеснились двое стражников, тех самых, что стерегли вход снаружи. Лезвия их бердышей поднялись разом, как крылья хищной птицы перед броском. Увидев Валерия — растрёпанного, с арбалетом, — оба шагнули вперёд и бердыши легли на диагональ, отрезая ему пути к окнам и проходам.

— Стоять! — басовито крикнул правый.

Царица Марья подняла руку — не высоко, но так, что воздух в комнате как будто щёлкнул и послушно замер. Голос её, сиплый, ослабший, всё же прозвучал достаточно твёрдо:

— Не сметь. Этот чужак пытался защитить меня... Упырь унёс государя — только что, у меня на глазах.

Бердыши дрогнули и опустились на пол-ладони. Стражники переглянулись: из их лиц разом ушла привычная деревянная уверенность, остались голые растерянность и страх.

— Ч-что… упырь? — выговорил левый, сглатывая. — Государя?..

— Сказано ясно, — отрезала Марья. — Я еду с моим спасителем в погоню, по свежему следу. Если промедлим — случится худшее.

Слова «я еду» были произнесены с такой спокойной решимостью, что перечить было бессмысленно. Но стражники, верные уставу, всё же попытались возразить:

— Надо бить тревогу! — выпалил левый. — Поднять стрелецкие сотни, всех, кто близ!

— Нельзя, — перебила Марья, и в этом «нельзя» послышался звонкий металл царской власти. — Прежде идите в покои окольничего Бутурлина. Разбудите его. Доложите обо всём лично, без оглашения на весь двор. Тревогу не поднимать. Повторяю: не поднимать. Действовать надобно слаженно, а для слаженности нужен Бутурлин. Мы не можем подвергать царя пущей опасности из-за всеобщей сумятицы.

Её голос на последнем слове всё же дал трещину, но смысл трещин не знал. Стражники снова переглянулись — теперь уже в поисках формального спасительного «есть!». Нашли.

— Слушаемся, — выдохнули они и, пятясь, выбрались в коридор. Топот их сапог сперва загремел по полам, потом оборвался и растворился в глубине улицы.

Марья, не меняя позы, задержала взгляд на дверях ещё мгновение — и лишь затем повернулась к Валерию. В её глазах, которые минуту назад были стекленеющими от усталости, вспыхнул огонь.

— Я выиграла нам время, — сказала она тихо. — Немало. Пока найдут, пока поднимут, пока расскажут…

Валерий кивнул.

— Стрельцов до государя подпускать не должно, — продолжала Марья. — Коль узрят они его… в таком виде, — она на миг прикрыла глаза, — то поколеблется власть его. Пойдет молва… и падёт множество жертв. Православный люд ни в коем разе не примет кровопийцу на престоле.

— Как думаешь, куда он мог податься? — коротко спросил Валерий.

— Знаю почти наверняка, — ответила Марья. — Заброшенная колокольня на окраине. Место то — намоленное, излюбленное государем для уединённой молитвы. В час кручины приходит он туда, дабы укрыться от взоров людских.

Слово «колокольня» будто ударило в память Валерия. Дорогая восковая свеча, которую он с Лукием нашёл в ночь бегства из Александровской слободы — вот она чья!

Кипелов вместе с Марьей торопливо прошли коридор и спустились по парадной лестнице.

— К коновязи, — сказал Валерий.

Впереди у забора был виден силуэт одинокого скакуна. Лукий сдержал слово: конь был там, где должен, привязан так, как договаривались.

Кипелов развязал путы. Вороная шерсть блестела в полумраке, как драгоценный обсидиан. Валерий ловко вскочил в седло, затем опустил ногу к стремени, подал руку Марье. Она попыталась сделать вид, что справится сама, — привычка гордых, — но пальцы всё же легли на его запястье, тонкие, холодные. Он подхватил её и усадил позади себя.

— Держитесь крепче, государыня, — предупредил Валерий.

Царица, уже не держась ни за тон, ни за гордость, обвила его сзади:

— Я привыкшая, — произнесла она у самого уха, так, что слова согрели кожу. — У нас мало времени. Гони, что есть мочи.

Фраза прозвучала твёрдым, узаконенным приказом. Валерий цокнул языком, сжал ногами бока скакуна. Тот рванулся в рысь, потом в галоп, и двор опрокинулся назад, как декорация.

Улица была пуста. Над крепостью висел большой полумесяц, разливая холодный свет так щедро, что тени ложились на снег резкими, гравюрными штрихами. Изредка на крышах вспыхивали ледяные искры — то ветер шевелил изморозь. Укатанная дорога мягко принимала удары копыт — каждый звук отзывался ясно и одиноко. Город спал. Тревогу ещё не протрубили.