Я, снова я и Грейнджер (гет)

По словам Помфри, Малфой умудрился сломать несколько конечностей. Левую руку в двух местах, правую ногу и каким-то невероятным образом еще и лодыжку. Плюс парочку ребер — третье и пятое слева, если быть точной, — а мизинец на правой руке и вовсе вывихнул так, что Помфри пришлось вправлять его дважды. Впрочем, заключение, несмотря на внушительный список переломов, в целом было оптимистичным: жить несчастный идиот будет.

Помфри также сообщила, что очнется Малфой не раньше чем через три часа. Может, позже. Поэтому Гермиона отправила Живоглота к палате больного с четкой инструкцией: сидеть, следить, не отходя ни на шаг, и дать знать немедленно, как только невезучий придурок придет в себя.

Кот недовольно фыркнул, выразительно дернул пушистым хвостом, но все же поплелся выполнять поручение, время от времени оглядываясь с укоризной, точно хозяйка отправляла его на каторгу.

Меж тем сама Гермиона отчаянно пыталась отвлечься.

Головоломки уже не приносили былой радости, поэтому она отправилась в библиотеку и принялась за эссе по Трансфигурации; переписала три абзаца, зачеркнула, переписала снова. Затем достала учебник по Древним рунам и уставилась в одну и ту же страницу минут двадцать, не запомнив ни единого символа. Буквы расплывались в пятно. Потому что ничто не могло остановить бесконечную прокрутку момента, когда Малфой сорвался с метлы и врезался в зрительские трибуны. Причем довольно близко от самой Грейнджер. И не в первый раз, между прочим.

Гермиона прекрасно видела, как все произошло. Как Гарри поймал снитч, и Люциус с каменным лицом покинул трибуны. А Малфой, проследив за отцом взглядом, вдруг потерял концентрацию. Она заметила выражение на его лице — разочарование, острое и беспомощное, — прежде чем в него врезался бладжер. И несмотря на все «но», испытывала нечто опасно похожее на сочувствие — то самое, которое возникает, когда наблюдаешь, как змею раздавливает зверь покрупнее.

Весь этот дурацкий матч, последствия и даже ее переживания — из-за Люциуса Малфоя. Мерзкий человек…

Гермиона металась от стеллажа к стеллажу больше часа, и с каждой минутой терпение все ощутимее трещало по швам вместе с хваленым хладнокровием. А сознание, издеваясь, подбрасывало яркие картинки: Дориан лежит в лазарете бледный, вероятно в синяках и, несомненно, в ужасных ссадинах. Не будь злосчастного поцелуя, Гермиона бы давно навестила его, чтобы лично убедиться — он в порядке. Однако провернуть подобное теперь, после того как она буквально развернулась и сбежала? Даже простая встреча с глазу на глаз казалась невозможной. Щеки до сих пор горели, стоило вспомнить, как Дориан наклонился к ней, как его губы коснулись ее губ, как на мгновение весь мир сузился до этого прикосновения…

Интересно, о чем он думает? Обижен ли? Ждет ли ее? Вдруг решил, что он ей безразличен?

Разумеется, избегать Дориана вечно не выйдет. Рано или поздно придется встретиться, поговорить, объясниться… Но сейчас…

Что ж, сейчас Грейнджер совершенно не представляла, что могла сказать. Да и что принято говорить в таких ситуациях. Она запуталась настолько, что не знала, как выпутаться. Мысли вертелись по кругу, возвращаясь то к поцелую, то к падению Малфоя. То к тому, что нужно было бы разделить их хотя бы в собственной голове.

Гермиона застонала, уронив голову на раскрытый учебник.

И почему Живоглота так долго нет?

Может, стоит просто пойти и проверить, как Дориан? Да и Малфой… Это же естественно, правда? Простое человеческое участие…

Гермиона решительно захлопнула учебник и начала складывать вещи в сумку. Руки дрожали; сердце билось чаще, чем следовало; в животе порхало что-то неприятное и волнующее одновременно.

Что она скажет Дориану? Как объяснит свой побег? И главное — что, если он действительно решил, что ей все равно?

«Ладно», — твердо сказала себе Гермиона, застегивая сумку. — «Буду импровизировать на ходу. Не в первый раз.»

Выходя из библиотеки, она поймала себя на том, что невольно поправляет волосы и одергивает мантию. Это заметила и мадам Пинс, чей проницательный взор, казалось, видел насквозь ее метания. Но библиотекарша лишь кивнула — почти сочувственно — и вернулась к книгам.

Коридоры были на удивление пусты. Каблуки гулко отдавались от каменных стен, отсчитывая шаги до больничного крыла. До встречи, которой Гермиона одновременно жаждала и боялась.

«Успокойся», — подстегнула она себя, сворачивая за угол. — «Ты имела дело с Василисками, трехглавыми псами, оборотнями… Разве личности Малфоя опаснее?»

Только почему-то перспектива столкнуться с серыми глазами Дориана пугала сильнее, чем любое смертоносное чудовище. С другой стороны, существовала вероятность проверить Дориана, не встречаясь с ним. Ведь, если повезет, страдать в лазарете будет именно Малфой.

Так, съедаемая противоречиями, Гермиона добралась до лазарета, осторожно приоткрыла дверь и замерла в изумлении.

Ее кот азартно гонялся за тонким лучиком света, который скользил по стене, направляемый волшебной палочкой из руки Дориана. Сердце Гермионы забилось чаще. Определенно, Дориан. Мягкий, внимательный, тот, кто находил время развлечь чужого кота, несмотря на собственное недомогание. Тепло разлилось в груди, смешиваясь со смущением. Гермиона прислонилась к дверному косяку, не в силах оторваться от этой неожиданно трогательной картины.

— Давай, Мышеглотка… Если поймаешь, получишь печеньку.

Гермиона окунулась в ледяную воду разочарования.

Малфой.

При этом они были настолько увлечены игрой, что совершенно не заметили появления Грейнджер. Пришлось громко откашляться, чтобы привлечь их внимание. Затем еще раз, уже настойчивее. В ее сторону наконец устремились две пары глаз — одни презрительно-обреченные, другие виновато-разочарованные.

— Ты должен был наблюдать за злом, а не примкнуть к нему, — Гермиона укоризненно покачала головой.

Живоглот прижал уши и, послав Малфою заговорщическое «Мяу», удалился из лазарета, напоследок взметнув пушистым хвостом.

— Пришла позлорадствовать? — спросил Малфой.

— Нет, зачем? Мы ведь и так выяснили, что я была права. К тому же, судя по твоему внешнему виду, жизнь сама преподала тебе урок.

Игнорируя недоброжелательный взгляд, Гермиона прошла в палату. Внимание тут же привлекла гора подарков у прикроватной тумбочки Малфоя. Цветы — белые лилии, алые розы, экзотические орхидеи — источали густой, почти удушающий аромат. Коробки конфет из «Сладкого королевства», разноцветные леденцы в хрустальных вазочках, флаконы с зельями для восстановления сил, стопка последних выпусков «Шахматного обозрения», изящная шкатулка из красного дерева с серебряной инкрустацией. И даже клубничный торт.

Однако среди всех даров выделялась большая коробка, обернутая в изумрудно-серебристую бумагу с тиснением в форме сердец. Массивный безвкусный бант венчал упаковку, а к нему была прикреплена маленькая записка на плотной кремовой бумаге. Гермиона, сама того не желая, прочитала: «Неважно, кто словил снитч — ты был бесподобен. Скорее поправляйся, Драко. Ч.Ч.»

— Смотрю, у тебя появились поклонницы, — хмуро заметила Гермиона и, не в силах сдержать любопытство, потянулась к банту.

— Эй! — бросил Малфой, приподнимаясь на подушках. — Какого черта ты трогаешь мои вещи?

Но было поздно. Бант соскользнул, бумага зашуршала под пальцами. Внутри, на подушке из белого шелка, лежала миниатюрная книжка в кожаном переплете — сборник китайских любовных сонетов.

Гермиона замерла, изучая содержимое коробки. Да как Чжоу посмела подарить нечто подобное Дориану?! Она ведь встречается с Гарри! Подлая, легкомысленная вертихвостка!

— Грейнджер! — голос Малфоя заставил ее захлопнуть удивленно разинутый рот. — Мать твою, ты что, никогда слышала о таком понятии, как личные границы? Немедленно верни мой подарок!

Насупившись, Гермиона протянула коробку Малфою. Едва он разглядел содержимое, как губы его брезгливо скривились.

— Впрочем, я передумал. Можешь оставить себе, — процедил он и швырнул коробку туда, где ей самое место — в мусорную корзину возле тумбочки. — Кто в здравом уме станет покупать такую дрянь?

— Действительно, — согласилась Гермиона, покосившись на корзину. — Видимо, твоя поклонница решила, что экзотический язык компенсирует отсутствие вкуса. Хотя, судя по выбору шелковой подушечки, явно переоценивает собственную утонченность.

— Зачем ты здесь, Грейнджер? — вдруг спросил Малфой.

— Я… — Гермиона осеклась. — Хотела убедиться, что ты в порядке. Ну, насколько это возможно после такого падения. Между прочим, тебе повезло, что не свернул шею. — Малфой никак не отреагировал на ее слова, поэтому Гермиона присела на край кровати, где лежала еще одна коробочка. На этот раз безобидная, с жевательными конфетами. — Зато тебя сполна одарили вниманием. Вполне неплохо для проигрыша, как считаешь? — Она взяла одну из конфет и положила ее в рот, после чего одобрительно кивнула: — Карамельная. Не хочешь?

Она протянула ему сладость, но он лишь с недовольным видом отвернулся к окну.

— Что-то ты подозрительно молчалив, — сощурилась Гермиона, откладывая конфеты в сторону. — Не спешить баловать меня оскорблениями, плеваться ядом. Неужели тебе действительно так плохо? Съешь конфетку, станет легче.

— Нет.

— Не упрямься. Тебе явно не хватает глюкозы, а сахар поднимает настроение.

— Мое настроение сразу улучшится, когда ты наконец уйдешь! И вообще, с каких пор тебя волнует мое самочувствие? — не дожидаясь ответа, он саркастично протянул: — Ах, да, конечно… Как же я мог забыть? Ты же на самом деле пришла не ко мне. Ведь единственное, что тебя волнует — это придурок, присосавшийся к моей жизни, точно болотная пиявка!

— По-моему, ты утрируешь, — возразила Грейнджер, осторожно уходя от щекотливой темы. — Если посмотришь на все более объективно и непредвзято, то поймешь, что раздвоение личности — лучшее, что могло с тобой случиться в сложившихся обстоятельствах. Честно говоря, ты должен быть благодарен судьбе.

— Да неужели? — в порыве возмущения Малфой, позабыв о ранах, резко дернулся вперед и тут же застонал, схватившись за перебинтованные ребра. — Мордред! Вот видишь, до чего довел этот безмозглый идиот?! — Он злобно уставился на нее, словно она лично была виновата в его падении. — Может, еще скажешь, будто мне повезло, что он не умеет отличить ручку метлы от кочерги? Или, возможно, мне стоит прыгать от восторга из-за дурацких конфет и жалостливых причитаний о том, как мне чудовищно повезло, что я выжил?!

— Ты закончил? — спросила Гермиона, скрестив руки на груди.

— Нет, не закончил! — рявкнул Малфой. — Мое тело лежит здесь изувеченное, потому что этот бесполезный альтер-эго не удосужился научиться базовым навыкам полета! Так что не смей говорить, что я утрирую!

— К твоему сведению, он умеет летать, причем довольно неплохо, и даже специально тренировался, чтобы не подвести тебя на поле.

— Сомневаюсь, — прыснул он, явно раздосадованный неожиданной новостью.

— Я сама видела, так что не пытайся меня обмануть. К тому же ты не можешь винить свою альтер-личность в том, что упал с метлы. Это просто смешно. Ведь мы оба прекрасно знаем, что произошло на самом деле, и никакие твои выдумки не изменят факты.

— На что это ты намекаешь?

— Неужели будешь отрицать очевидное? — нахмурилась Гермиона. Она внимательно смотрела ему в глаза, ожидая честного ответа. Малфой лицемерно пожал плечами, изображая полное недоумение, поэтому ей пришлось быть конкретнее: — Ты завис в воздухе и не заметил, как в тебя на полной скорости летит бладжер. Потому что отвлекся, наблюдая за отцом, который демонстративно ушел даже не дождавшись подсчета очков и объявления победителя.

Малфой замер, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — или даже уязвленность. Но это длилось лишь секунду, не больше, прежде чем его лицо исказилось от ярости.

— Ах вот как, — процедил он сквозь зубы, голос стал опасно тихим. — Значит, всезнайка Грейнджер решила поиграть в психолога? Сидела на трибунах, наблюдала за мной в бинокль и строила жалкие теории?

— Вообще-то…

— Да кем ты себя возомнила? Мы не настолько близки, чтобы ты рылась в моих вещах и лезла мне в душу со своими расспросами! Надоело, что ты повсюду ходишь за мной по пятам, следишь за каждым моим шагом, будто я какой-то подопытный кролик. Даже в туалет не могу спокойно сходить — ты и там умудряешься меня караулить! Постоянно маячишь где-то рядом — во время завтраков, в коридорах, на квиддичном поле. Чего ты, собственно, добиваешься? Какова твоя цель? Что именно тебе от меня, черт возьми, нужно?!

— Это часть научного исследования, — гордо объявила Гермиона.

— Я тебе не подопытная крыса!

— Знаю, — невозмутимо кивнула она. — Крысы куда умнее.

— Вот как? — возмутился Малфой. — А ты хреновый ученый!

— Да как ты смеешь?! Чтобы ты знал, сам профессор Орнштейн Уолфрик Серый считает мои навыки выдающимися и выразил надежду, что после учебы я присоединюсь к его исследовательской группе!

Гермиона осеклась, но было уже поздно. Малфой смотрел на нее, прищурившись, с выражением крайне неприятного удивления.

— Тот самый Орнштейн Уолфрик Серый? — переспросил он обманчиво спокойным тоном. — Автор книги «Загадочные лабиринты магического разума», которую ты так вероломно у меня украла?

— Думала, мы уже выяснили, что я ничего у тебя не крала, — осторожно ответила Гермиона.

— Ах да, — протянул Малфой. — Ты ее одолжила. На неопределенный срок. Скажи, Грейнджер, а профессор Серый в курсе твоих методов работы? Что его будущая протеже проводит эксперименты над людьми без их согласия?

Гермиона покраснела.

— Это не эксперименты, а наблюдение! Я изучаю феномен посттравматических изменений личности в условиях магического воздействия! Это совершенно разные вещи!

Малфой смотрел подозрительно, будто дракон, у которого она хотела стащить яйца.

— И что именно ты обнаружила в ходе своих наблюдений? Если ты вздумала изучать меня как какой-то особо интересный экземпляр, то я, по крайней мере, имею право знать результаты.

Гермиона нервно закусила губу, взвешивая, стоит ли говорить правду. С одной стороны, делиться подробностями своих трудов с этим подлым, условно говоря, человеком ей не хотелось. С другой — а что она, в конце концов теряла? Ведь узнать что-то действительно важное не удалось несмотря на все старания.

— Профессор Орнштейн сказал, что проблема ДРИ до сих пор полностью не раскрыта, — медленно произнесла она, взвешивая каждое слово. — Нужно изучить обе идентичности, сравнить их характеристики, найти точки соприкосновения и расхождения. Но с тобой это сделать невозможно, потому что ты постоянно уклоняешься, огрызаешься и вообще ведешь себя как…

— Как человек, который не хочет, чтобы на нем ставили опыты? — подсказал Малфой.

— Я хотела сказать, как скользкий засранец, — поправила Гермиона. — Но да, основную мысль ты уловил.

Повисла тишина. Малфой смотрел на нее с нечитаемым выражением лица, и Гермиона уже начала жалеть о своих словах, когда он вдруг заговорил:

— Я бы мог согласиться на… сотрудничество. Но на одном условии.

— Каком? — насторожилась Гермиона.

— Никакой слежки, — четко произнес он, глядя ей в глаза. — Никаких тайных наблюдений, записей за моей спиной и анализа моего поведения без моего ведома. Если хочешь что-то узнать — спрашивай напрямую.

Гермиона моргнула, переваривая услышанное. Это было… неожиданно разумно. Малфой предлагал ей именно то, чего ей не хватало для исследования — прямой доступ к информации, без необходимости выуживать крохи из случайных разговоров и чтения по губам. А что ей, собственно, терять? Ее нынешний подход явно не работал. Профессор Орнштейн ждал результатов, а у нее были только разрозненные заметки и куча противоречивых гипотез.

— Договорились.

* * *

К концу шестого дня пребывания в лазарете Драко был готов наложить на себя Круциатус.

Прикованный к постели, он не мог сбежать от непрекращающегося потока посетителей, каждый из которых считал своим долгом высказать нечто сочувственное, принести что-нибудь бесполезное и задержаться дольше, чем требовалось. Лавгуд, например, навещала его три раза в день. Три! Словно он был умирающим лебедем, нуждающимся в постоянном надзоре. Она приносила самодельное печенье, по вкусу напоминающее опилки, и рассказывала о каких-то загадочных существах, способных, по ее мнению, ускорить выздоровление.

— Нарглы совершенно не переносят отрицательные эмоции, — вещала она, расставляя вокруг его кровати какие-то странные амулеты. — Так что постарайся думать о чем-нибудь приятном.

— Как скажешь, — и Драко представил, как Лавгуд тонет в Черном озере.

Уизли заглядывал раз в день. Иногда приносил с собой шахматную доску, а иногда — Лонгботтома вместе с сомнительными цветочками в радужных горшках. Сегодня, к примеру, это было небольшое растение с мясистыми листьями и бутоном насыщенного фиолетового цвета.

— Лунная орхидея, — пояснила цветочная фея, любовно устанавливая горшок на подоконник. — Она обладает целебным эффектом и источает очень приятный аромат в ночное время, когда бутон начинает раскрываться.

— Очаровательно, — процедил Драко. — Теперь я смогу задохнуться от благоухания вместо того, чтобы просто умереть от скуки.

Но цветок действительно пах изумительно, поэтому Малфой позволил его оставить. В целом, за шесть дней в лазарете накопилась целая коллекция подобных подношений: помимо лунной орхидеи на подоконнике теснились горшки с пузырчатыми стручками, светящимся мхом и вьющимся растением с серебристыми листьями. На прикроватной тумбочке высилась стопка конфет от разных доброжелателей, а на соседнем стуле — книги, крайне наглый кот и ходячая энциклопедия вопросов.

— Когда именно происходит переключение? — спрашивала Грейнджер, глядя в свой блокнот. — Ты чувствуешь какие-то предвестники перед тем, как это случается? Может быть, головокружение? Тошноту? Потемнение в глазах? Звон в ушах? Любые физические ощущения, которые могли бы помочь понять механизм этого явления?

— Нет, я просто моргаю, и вдруг оказывается, что прошло несколько часов, а я почему-то сижу в обществе твоих дружков и распеваю гриффиндорский гимн в вашей гостиной, обнявшись с кучкой третьекурсников. — Драко поморщился при воспоминании об этой особенно неприятной сцене.

— Возможно, есть какая-то закономерность? Скажи, ты не замечал, что подобное происходит чаще в ночное время? Или, например, когда ты сильно нервничаешь? Возможно, это как-то связано с циркадными ритмами или колебаниями магического поля? Не исключено, что триггером служит определенная эмоциональная или когнитивная нагрузка…

— А может, это связано с количеством идиотских вопросов, которые мне задают за день? — предположил Драко.

Но Грейнджер упрямо пропускала колкости мимо ушей, с пугающим упорством продолжая допрос. День за днем. И так неделю. Она материализовывалась рядом с ним, вооруженная новыми теориями и еще более абсурдными предположениями; записывала ответы, хмурилась, когда Малфой отказывался отвечать и сверлил ее презрительным взглядом, затем возвращалась на следующий день с удвоенной решимостью.

И как бы сильно Драко не сопротивлялся, в дневнике грязнокровки с каждым разом появлялось все больше записей. И это бесило. До скрежета зубов. Грейнджер выведала подробности о его режиме сна; о его привычке пить кофе строго в семь тридцать утра; о том, что он предпочитает заниматься в библиотеке по вечерам, когда там почти никого нет; о его раздражении от громких звуков; о том, какие цвета ему нравятся, и как ненавидит все оттенки желтого; даже о том, что он всегда носит с собой запасное перо — на случай, если основное сломается в самый неподходящий момент. С тем же успехом он мог лечь под огромный микроскоп и предложить проклятой Грейнджер его препарировать.

Пусть он сам предложил сотрудничество, пусть оно могло помочь разобраться со злобной пиявкой, отравляющей его существование — все равно ситуация была крайне неправильной. И опасной. Ведь информация — власть, а сейчас вся власть находилась в коварных руках занудной всезнайки. Что, если ей взбредет в голову использовать полученные знания против него самого? Что, если вся ее затея — очередной тщательно спланированный акт возмездия?

Драко все сильнее укреплялся в своих подозрениях. Особенно, после одного примечательного разговора, когда Грейнджер вдруг спросила:

— Какие у тебя есть фобии?

— Я не собираюсь отвечать на столь провокационные вопросы, — отрезал Малфой.

— Вообще-то, об этом спрашивал профессор Орштейн. Он считает, что страхи имеют сильнейшее влияние на психологическое состояние и могут быть связаны с твоей проблемой, — невозмутимо пояснила она, листая свой блокнот.

— Неужели, — хмыкнул Малфой. — Скажи, Грейнджер, ты хоть подумала, кому пишешь? Вдруг это какой-то псих, сбежавший из Мунго? Или злобный гений-манипулятор? Или еще хуже — хитрый журналюга из «Ежедневного Пророка», который только и ждет повода оклеветать доброе имя знаменитой чистокровной семьи? Надеюсь, ты хотя бы мою фамилию ему не называла?

— Ты какой-то мнительный сегодня, — нахмурилась она. — Мне следует напомнить, что от честности твоих ответов зависит судьба всей твоей дальнейшей жизни?

Малфой сощурился, сверля ее недобрым взглядом. Она ответила тем же.

— Даже если так, — начал Драко, — тебе придется поделиться чем-то взамен.

— Что ты имеешь в виду?

— Секрет, Грейнджер, — он повел плечом. — Настоящий, личный секрет. Что-то, чего не знает никто другой.

— Зачем тебе это?

— Ты собрала обо мне целое досье, а я о тебе знаю только то, что ты грязнокровка, — объяснил Драко.

— Но у меня нет никаких тайн. Я как открытая книга.

— Да, ты похожа на «Чудовищную книгу о чудовищах». Точно так же выжидаешь удобного момента, чтобы вцепиться в неподготовленного читателя острыми зубами и оттяпать руку.

— Какая у тебя богатая фантазия, — фыркнула выскочка и записала очередную заметку в дневник.

— Вероятно, у тебя хотя бы есть аллергия? — с надеждой спросил он, наклонившись ближе. — На что-нибудь? Пыльцу? Апельсины? Укусы насекомых? Пыль? Плесень?

— Собрался меня отравить?

— Всего лишь уравниваю наши позиции, — отрезал Малфой. — Так что?

Грейнджер помолчала, явно взвешивая варианты. Наконец, вздохнув, ответила:

— У меня аллергия на клубнику, — призналась она неохотно. — Горло начинает першить, потом отекает. Становится трудно дышать, задыхаюсь. Один раз в детстве чуть не умерла, пока родители не довезли меня до больницы. Доволен?

— Вполне, — он лениво потянулся к прикроватной тумбочке. Его пальцы скользнули по стопке конфет, пока не наткнулись на знакомую коробку в розовой обертке с золотыми завитушками. — Хочешь конфету?

Он протянул ей коробку с невинным выражением лица. На крышке красовалась надпись «Клубничные грезы от Амброзиуса Флюма».

Грейнджер посмотрела на коробку, затем на него, и снова на коробку. Ее глаза сузились.

— Ты только что узнал о моей аллергии и сразу же предлагаешь мне клубничные конфеты?

— Просто проявляю гостеприимство, — пожал плечами Драко, изображая оскорбленную невинность. — Разве не принято делиться сладостями с посетителями? Особенно с теми, кто так самоотверженно посвящает свое время изучению моих психологических травм?

— Ты невозможен.

— Не забудь оставить жалостливую пометку в дневнике.

— Уже, — невозмутимо ответила зануда. — Твоя очередь, Малфой.

— У меня нет никаких слабостей, — заявил Драко, откидываясь на подушки с видом человека, который только что поставил точку в споре.

Грейнджер подняла бровь.

— Я тебе не верю. Что насчет темноты?

— Обожаю ее.

— А если добавить туда пауков?

— Если они не будут шуметь, я не против.

— Предположим, вы окажитесь вместе в замкнутом пространстве?

— Может, хватит уже, Грейнджер? — Драко зевнул, демонстрируя всем своим видом, насколько ему скучно. — Или собираешься перечислить весь список банальных фобий из учебника по психологии для первокурсников?

— Перестану сразу же, как только ответишь честно, — не желала сдаваться грязнокровка.

— Извини, что разочаровываю, но у меня действительно безупречное здоровье и отсутствие каких-либо патологических реакций, — он изобразил сладкую улыбку. — Знаю, как тебе хочется найти во мне какой-нибудь изъян, но увы, — он цокнул. — Я идеален.

— У всех людей есть слабости, Малфой. Это нормально. Такова человеческая натура. — Она откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от его лица. — А у тех, кто привык прятаться за чужими спинами при малейшей опасности, их обычно даже больше, чем у остальных. Помнишь, как быстро ты бегаешь, когда дело доходит до реальной угрозы? Особенно впечатляюще выглядело твое превращение в хорька — очень символично, если подумать. — И пока Драко молчал, придумывая соразмерную остроту, она постучала пером по треклятому блокноту, явно обдумывая что-то, и произнесла: — Как ты относишься к высоте?

— Серьезно, Грейнджер? — он презрительно прыснул. — Я провел большую часть своей жизни на метле. Я летал на высоте в сотни футов, ловил снитч в грозу, когда молнии били так близко, что волосы вставали дыбом. — Он покачал головой, все еще усмехаясь. — Скажи, это твой псевдонаучный подход заставляет тебя выдвигать столь абсурдные гипотезы?

— Вообще-то, я спросила, потому что твой альтер-эго боится высоты.

Драко нахмурился, обдумывая услышанное.

— Вот почему этот придурок упал во время тренировки, — догадался он.

Грейнджер кивнула, а Малфой молчал. В груди шевельнулось что-то давнее, почти забытое воспоминание со вкусом лимона. Ему было четыре, не больше. Отец усадил его перед собой на метлу и взмыл над поместьем — все выше, пока земля не превратилась в лоскутное одеяло, а воздух не стал обжигать легкие холодом. Драко вжался в отцовскую мантию, зажмурился так сильно, что за веками вспыхнули красные искры. Когда они приземлились, его вывернуло наизнанку прямо на безупречную изумрудную траву.

— Малфой? — позвала Грейнджер.

— Возможно, — процедил он сквозь зубы, ненавидя каждое слово, — в детстве мне не нравилась высота.

— Возможно?

— Хорошо. Очень не нравилась. — Он сжал челюсти. — Но я преодолел это.

«Преодолел» — слово из лексикона победителей. Отец предпочитал другое: «выжег».

Грейнджер что-то записала в своем блокноте, и Драко почувствовал раздражение.

— Что ты там без конца строчишь?

— Профессор Орштейн советовал сравнить ваши страхи и найти общие точки, — ответила она, не поднимая глаз. — Я, честно говоря, сомневалась, что найдется хоть что-то общее между вами двумя, но вот, пожалуйста…

— Ты же не думаешь, что это значит, что я имею нечто общее с придурком, поработившим мое тело? — недоверчиво усмехнулся Драко. Сама мысль об этом казалась до нелепости дикой. Грейнджер подняла взгляд, встретилась с ним глазами, но промолчала. — Это же полнейший бред! Детский страх высоты ничего не значит. У половины волшебников в детстве была боязнь полетов, пока их не посадили на метлу. Да мы похожи так же, как фея и горный тролль!

Грейнджер медленно кивнула, но в ее взгляде читалось нечто, что Драко не мог расшифровать.

— Думаю, ты прав, — произнесла она наконец, закрывая блокнот.

Но в ее голосе не было уверенности. Потом она поднялась со стула, сунула блокнот под мышку и, прежде чем он успел ее остановить, направилась к выходу.

* * *

Уважаемая мисс Грейнджер,

Я искренне впечатлен масштабом и глубиной вашей работы. Наблюдения из вашего последнего письма обладают серьезной диагностической ценностью и вносят весомый вклад как в понимание феномена диссоциативного расстройства идентичности в целом, так и в рассмотрение случая вашего друга в частности.

Отмеченные вами пересечения — общие страхи, телесные реакции, а также схожие поведенческие паттерны и вкусовые предпочтения — представляются весьма показательными. Подобные совпадения часто указывают не на случайное сходство, а на глубинные связи между различными уровнями психики, формирующими субъективный опыт индивида.

Что касается вашей гипотезы о том, что наблюдаемое альтер-проявление может быть не полностью отдельной личностью, а частично связано с основной идентичностью — такое предположение вполне согласуется с современными клиническими представлениями. Тем не менее, на данном этапе было бы преждевременно делать однозначные выводы. Подобные феномены требуют длительного наблюдения, осторожной интерпретации и, прежде всего, бережного отношения к внутренней целостности пациента — какой бы фрагментированной она ни казалась на первый взгляд.

С уважением,

Пр. Орштейн Уолфрик Серый

P.S. В каком виде ваш друг и его альтер-эго предпочитают есть Лестерширский пирог?⁽¹⁾ Холодным? Или все-таки в горячем виде он менее отвратителен?

Гермиона нахмурилась.

Затем разочарованно свернула письмо и сунула его в карман мантии. Совятня была пуста, лишь несколько сов дремали на жердочках, изредка ухая. Гермиона поднялась с каменной скамьи у окна, где расположилась читать ответ профессора, и направилась обратно к замку. Письмо ни капельки не помогло — лишь сильнее запутало. С тех пор как она узнала об общих страхах Дориана и Малфоя, прошло три дня, а она по-прежнему пребывала в той же растерянности, что и в тот момент, когда в голову впервые закралась эта совершенно невероятная, безумная мысль.

Но ведь это глупо. Неразумно. Дориан совершенно не похож на Малфоя.

И все же… Она провела пальцами по переносице, пытаясь унять начинающуюся головную боль.

А что если?

Мысль была настолько абсурдной, что Гермиона не решалась произнести ее даже про себя. Ведь Дориан был добрым, внимательным, открытым. Малфой же… Малфой был воплощением всего, что она презирала. И все же… Профессор Орнштейн писал о глубинных связях…

Невозможно. Невозможно. Будь в Дориане хоть капля малфоевского яда, того поцелуя никогда бы не случилось.

Гермиона поймала себя на том, что водит пальцами по губам, и, выругавшись, с остервенением покачала головой, прогоняя навязчивые мысли. Прошла неделя, а она так и не набралась решимости поговорить с Дорианом о случившемся. Да что там. Гермиона Грейнджер — гордый символ своего львиного факультета — малодушно сбегала каждый раз, как только презрение в серых глазах сменялось мягкой заинтересованностью или надеждой.

Словно в насмешку еe мыслям, с неба посыпались липкие белые хлопья. Гермиона попыталась отмахнуться от них, но снега становилось всe больше. Холодные снежинки прилипали к лицу и таяли на теплой коже. За несколько минут волосы промокли насквозь, тяжелые пряди прилипли ко лбу и щекам. Гермиона ускорила шаг, стремясь поскорее укрыться в теплом уютном замке. Дыхание превратилось в белые облачки пара на морозном воздухе. Однако проходя мимо массивных каменных глыб, покрытых изморозью и снегом, она неожиданно заметила знакомую фигуру. Джинни стояла у холодного камня, словно статуя, устремив отрешенный взгляд куда-то вдаль. Снег падал на ее плечи, но она, казалось, даже не замечала этого.

— Джинни!

Подруга обернулась. Глаза были красными, снежинки таяли на щеках, смешиваясь с дорожками слез.

— Что случилось? — голос Гермионы дрогнул от беспокойства. Она быстро оглядела Джинни с головы до ног, проверяя, не ранена ли та, все ли в порядке, а затем обняла за дрожащие плечи. — Неужели ты провалила контрольную по зельям?

— Если бы… — всхлипнула подруга с отчаянием. — Я написала Гарри записку. Хотела признаться в чувствах… Понимаешь, я так долго собиралась с духом, переписывала по десять раз… И так погрузилась в подбор правильных слов, метафор про звезды и луну, что совершенно забыла о главном…

— О, Мерлин! Неужели ты забыла проверить письмо на ошибки? — ахнула Гермиона.

— Нет же! Хуже! Намного хуже! — она заплакала с удвоенной силой. — Я забыла поставить подпись!

Гермиона облегченно вздохнула.

— Но ведь это не страшно, — оптимистично начала она, поглаживая Джинни по спине. — Ты можешь сказать ему, что записка от тебя при встрече. Или отправить еще одну.

— Нет, Гермиона, ты не понимаешь! — Уизли отстранилась и начала нервно расхаживать по кругу, заламывая руки от переполнявших эмоций. — Я не могу… Ведь Гарри решил, что письмо от Чжоу, и был так счастлив, будто нашел последний рожок мороженого в Хогсмиде в самый жаркий летний день… Это просто ужасно. Я никогда не видела его таким счастливым…

— Послушай, Джинни, страдать здесь на холоде — не выход. Гарри имеет право знать правду. Он не должен строить иллюзии на основе недоразумения. Так что, если не хочешь до конца жизни жалеть, скажи ему прямо о своих чувствах. Даже если ответ тебе не понравится, по крайней мере ты останешься честна по отношению к самой себе. Ты должна набраться смелости и прояснить ситуацию.

«В точности, как ты. Верно, лицемерка?» — язвительно заметил внутренний голосок.

— Ты права. — вздохнула Джинни, смахнув с лица слезы.

— Значит?..

— Как только встречу Гарри, именно так и поступлю, — решительно подтвердила Уизли.

Гермиона одарила ее гордой улыбкой.

— А сейчас нам лучше вернуться в замок, пока ты окончательно не замерзла, — мягко предложила она, заботливо поправляя шарф на шее Джинни.

Они двинулись по заснеженной дорожке, продолжая негромко беседовать. Гермиона рассказывала о последних новостях из библиотеки, искренне стараясь отвлечь подругу от тревожных мыслей, а Джинни изредка кивала и даже вставляла короткие реплики. Так они дошли до главного входа и уже различали массивные дубовые двери, когда из-за поворота показался Гарри. Он шел им навстречу, погруженный в мечтательные мысли очевидного происхождения.

— Надо же! — обрадовалась Гермиона, подтолкнув Джинни в бок локтем. — Смотри, как удачно! Давай же, не тушуйся, вот он, твой шанс!

Несколько долгих секунд Уизли растерянно глядела на приближающийся объект своей многолетней симпатии, нервно сжимая руки в кулаки, вероятно, собираясь духом. Веснушчатые щеки порозовели, дыхание участилось, губы приоткрылись, будто подбирая нужные слова. «Наконец-то, — подумала Гермиона с торжеством. — Сейчас она ему все скажет. Я вижу — она решилась!» Сердце забилось быстрее в предвкушении.

Но как только Гарри оказался в нескольких шагах от них, Джинни вдруг резко развернулась и торопливо бросила:

— Прощай, Гермиона!

И сбежала в противоположном направлении.

Гермиона укоризненно цокнула ей вслед и перевела внимание на Гарри.

— Ты вся промокла, — заметил он с глуповатой улыбкой на губах. — И волосы твои выглядят не лучше моей метлы после особо жесткой тренировки.

— А ты так и светишься довольством, — огрызнулась она, проводя рукой по вконец спутавшимся волосам.

— Чжоу написала мне письмо, — с готовностью сообщил Гарри, затем достал из кармана аккуратно сложенный пергамент, явно перечитанный уже не раз, и бережно развернул его. Гермиона вымученно вздохнула. — «Гарри, я смотрю в окно, и снежинки кружатся так же, как кружится моя голова, когда ты рядом. Я не могу перестать думать о тебе, о том, как ты смотрел на меня в последний раз, когда мы виделись и больше не могу молчать…» — Гарри прижал письмо к груди. — «Иногда я закрываю глаза и представляю, как ты обнимаешь меня, и мне становится теплее, даже когда за окном метель. Ты был моим солнцем в самые темные дни». — Голос Гарри стал тише, почти мечтательным. — А в конце… в конце она поставила маленькое сердечко. Чернила немного размыты, будто она плакала, когда писала. — Он посмотрел на Гермиону с надеждой. — Гермиона, она действительно чувствует то же, что и я. Это же… это же настоящее, правда? — и не дожидаясь ответа, сам же продолжил: — А я и не догадывался, что она может быть такой романтичной.

— И правда неожиданно, — скривилась Грейнджер.

— Теперь я люблю ее еще сильнее!

— Слушай, Гарри, — осторожно начала она, пытаясь быть максимально тактичной. — А ты уверен, что письмо именно от Чжоу?

— Разумеется, — прыснул он с таким видом, точно ничего глупее в жизни не слышал. — От кого же еще?

— Не знаю, — Гермиона неопределенно пожала плечами. — Я просто тут заметила, — она приблизилась к письму, указывая на него пальцем, — оно не подписано. То есть, чисто теоретически, оно может быть от кого угодно. К тому же, несмотря на твою скромность, у тебя целая толпа поклонниц. Половина девочек в школе вздыхает, когда ты проходишь мимо. Любая из них могла написать это письмо.

— Но мы с Чжоу встречаемся… — Гарри снова посмотрел на письмо. На этот раз с сомнением.

— Тогда тебе не составит труда спросить ее лично, — мягко предложила Гермиона, чувствуя укол вины за то, что разрушила его радость. Но лучше сейчас, чем потом, когда разочарование будет еще больнее. — Кстати, видела сегодня Хагрида. Он обижается, что в последнее время мы стали реже его навещать. Может зайдем к нему, ты сейчас свободен?

— Конечно, — согласился Гарри, все еще терзаясь меланхоличными думами. — О, а вот и Рон. — Он указал на рыжую макушку, мелькнувшую в саду за изгородью тернового кустарника. — Но что он там делает?

Переглянувшись, они подкрались к Уизли, чтобы заглянуть за колючий куст. И увидели абсолютно вопиющую картину, не поддающуюся какой-либо логике, разумному объяснению или описанию. То, что происходило перед их глазами, противоречило всем законам природы и здравого смысла. Гермиона моргнула, не доверяя собственным глазам и пытаясь убедиться, что это не галлюцинация или оптический обман.

— Ты видишь то же самое, что и я? — поинтересовался Гарри.

— Не уверена…

На застеленной теплым пушистым пледом скамейке возле заледеневшего фонтана со статуями озерных жителей сидели двое: их лучший друг в мамином свитере и Пэнси Паркинсон, закутанная в гриффиндорский шарф. Самое странное — Рон кормил слизеринку клубникой.

— Может он принял ее за изголодавшееся животное? — предположила Гермиона.

— А это ты как объяснишь?! — ужаснулся Гарри.

Он ткнул пальцем в сторону Рона, который в этот самый момент слизывал клубничный сок с губ Паркинсон страстным поцелуем.

— Что здесь, черт возьми, происходит?! — воскликнул Гарри и гневно направился к фонтану. Гермиона, лишенная дара речи, бросилась следом.

Увидев крайне озадаченных друзей, Рон отстранился от шокированной Паркинсон и вскочил со скамейки. Его щеки пылали ярче летнего солнца, руки неловко поправляли сбившиеся пряди со лба, а раскрасневшиеся после недавних ласк губы приоткрылись, явно подыскивая подходящее объяснение происходящему безумию.

— Вы ведь помните Пэнси? — нервно усмехнулся Рон после невыносимо долгой, напряженной минуты молчания. — Так вот… — он прокашлялся, прежде чем произнести самую абсурдную фразу, что когда-либо слетала с его языка: — Она и есть моя девушка.

— Но ты говорил, что она самая милая, красивая и добрая душа в Хогвартсе, — возразила Гермиона, окидывая притихшую Паркинсон оценивающим взглядом. — Так все это было… о ней?

— Ну… да, — пробормотал Рон, послав слизеринке лучезарную улыбку.

— Рон, ты в своем уме? — хмуро поинтересовался Гарри. — Она же бездушная стерва!

— На себя посмотри, очкастое недоразумение, — зашипела Паркинсон.

— Тише, милая, не волнуйся, — Рон нежно поцеловал ее в щеку, точно заклинатель, усмиряющий ядовитую змею пением флейты. — Позволь мне все уладить. Уверен, когда они выслушают и поймут…

— Выслушают? Поймут?! — бушевал Гарри. — Да что тут понимать кроме того, что она считает тебя нищебродом и деревенщиной? Да и ты сам неоднократно называл ее подлой, мелочной дрянью! Говорил, что она самое злобное существо из всех известных тебе двуногих тварей, и даже обещал купить себе мопса и назвать в ее честь!

— Так, стоп, — отрезал Рон, миролюбиво обнимая хищно сощурившуюся Паркинсон за плечи. — Во-первых, что бы я там ни говорил, это было задолго до того, как я узнал Пэнси по-настоящему. А во-вторых, прошу не оскорблять мою девушку. Она не такая, какой вы ее себе представляете, и я не позволю вам говорить о ней подобные вещи в моем присутствии.

— Да какая из нее девушка?! — не унимался Гарри. — Она же чисто мопс!

— Эй, я же просил! — Уизли пригрозил ему пальцем.

— Давайте поговорим наедине, — предложила Гермиона, справившись с потрясением.

— Нет, — твердо ответил Рон, крепче прижимая Паркинсон к себе. — У меня нет секретов от Пэнси. Все, что вы хотите мне сказать, можете говорить при ней.

— Ах вот как? — фыркнула Гермиона. — Раз у вас такие доверительные отношения, почему ты скрывал их от нас, своих лучших друзей?

— Потому что знал, что именно так вы и отреагируете!

— Не смей перекладывать свое безрассудство на нас!

— Так, хватит, — закатив глаза, Паркинсон высвободилась из объятий Рона, и окинула Гарри и Гермиону ледяным взглядом. — Избавьте меня от ваших жалких драм. У меня нет ни времени, ни желания в этом участвовать.

— Пэнси, подожди… — начал было Рон, но она уже сбрасывала с плеч гриффиндорский шарф.

— Нет, Ронни, — отрезала она, наматывая ткань ему на шею. — Я не собираюсь стоять здесь и терпеть оскорбления от твоих дружков, пока ты пытаешься всех помирить. К тому же, хоть у Грейнджер отвратительная прическа, на этот раз она права. Вам лучше поговорить наедине.

— Но…

— Когда разберешься, буду ждать тебя на нашем месте.

Она притянула его к себе за шарф и коротко поцеловала в губы, не обращая внимания на возмущенный вздох Гермионы.

— Договорились, змейка.

— Змейка? — поморщилась Гермиона, едва фигура вертихвостки скрылась из виду. — Ты что, совсем потерял голову из-за этой… девицы? Рон, ты хоть понимаешь, что происходит? Она же слизеринка! Они всегда что-то замышляют ради выгоды. И эти ее слащавые словечки, то, как она тебя называет… — она скривила губы, передразнивая: — Ронни…

— Она тебя использует! — поддержал ее Гарри. — У нее наверняка какой-то план, какая-то цель. Может, хочет выведать информацию, чтобы рассказать Амбридж? Или Малфою. Или… я не знаю! Но точно ничего хорошего из этого не выйдет!

— Точно! Точно!

— Заткнитесь! Оба! — неожиданно вспылил Рон. Его лицо побагровело так, что веснушки почти растворились на фоне пунцовой кожи. Челюсти сжались, пальцы стиснулись в кулаки. На лице застыла смесь ярости, обиды и разочарования. — С чего вы взяли, что имеете право судить меня за мой выбор или оскорблять Пэнси, даже не выслушав, как все было на самом деле? Почему вдруг решили, что можете сомневаться в ее чувствах? Или в моих? Думаете, я настолько глуп, что не замечу, если меня используют?

— Вообще-то… — начала Гермиона.

— Я не закончил! — рявкнул Рон. Она, насупившись, замолкла. — Ты спросила, почему я скрывал от вас правду. Так вот. Что б ты знала, об этом меня просила Пэнси. Потому что она все еще не уверена насчет реакции Драко, а я, как последний идиот, верил, что хоть мои лучшие друзья отнесутся к моим чувствам с уважением. Но, по-видимому, ошибся. И знаете что? Уж точно не вам двоим раздавать мне советы насчет отношений!

— На что это ты намекаешь? — пристыженно спросила Гермиона.

— На то, что у тебя самый долгосрочный роман был только с библиотекой, — ответил Рон. — Даже Крам перестал писать тебе спустя каких-то два месяца. А Гарри и вовсе состоит в токсичных отношениях. Так что лучше займитесь своей личной жизнью и перестаньте усложнять мою!

Договорив, Рон гневными шагами покинул сад, оставив друзей стоять в полном оцепенении. Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает коктейль из возмущения, обиды и — надо признать — болезненного укола совести. Роман с библиотекой? Серьезно? Она открыла рот, чтобы выдать достойную отповедь, но Рон уже успел отдалиться на приличное расстояние. Впрочем, Грейнджер все-таки нашла в себе силы, чтобы крикнуть в спину удаляющейся фигуры:

— Да будет тебе известно, Виктор писал мне три месяца!

— А мои отношения вовсе не токсичны! — подхватил Гарри.

— И, между прочим, я сама приняла решение оборвать связь с Крамом, потому что ненавижу дурацкий квиддич!

— Если б Рон хоть немного разбирался в девушках, то непременно увидел бы, какая Чжоу милая и искренняя. Взять хотя бы это прекрасное письмо…

— Оно не от Чжоу, — вырвалось у нее прежде, чем она успела прикусить язык.

— Почему ты в этом так уверена? — нахмурился Гарри.

— Просто считаю, что подобная мелодраматичная поэтичность не совсем в духе Чжоу, — осторожно ответила она, отводя взгляд в сторону. — Скорее это мог написать кто-то с более тонкой душой и сильным характером.

— Вздор, — отмахнулся Гарри. — Еще скажи, что тоже думаешь, что наши отношения токсичны.

Гермиона замялась. С одной стороны, честность — основа дружбы. С другой — Гарри сейчас выглядел так, будто еще одно колкое замечание может его добить.

— Что ж, вообще-то…

— Что?! И ты, Гермиона?!

Ну вот. Теперь он смотрел на нее так, как если бы она только что объявила о своем вступлении в ряды Пожирателей Смерти.

— Послушай, Гарри… — начала она примирительно, но он уже завелся.

— Ты ошибаешься, Гермиона! И сейчас я докажу, как сильно!

— Что ты делаешь? — с досадой спросила она, наблюдая, как он полез в сумку и достал свернутую карту Мародеров.

О нет. Только не карта. Гермиона прекрасно помнила их пошлый разговор о том, что использование магической карты для слежки за людьми — это, мягко говоря, сомнительно с этической точки зрения. Но, видимо, Гарри тогда пропустил ее лекцию мимо ушей.

— Хочу проверить, где сейчас Чжоу, чтобы спросить ее о письме и развеять твои беспочвенные сомнения, — ответил он, произнося чары.

— А еще заверяешь, что ваши отношения не токсичны, — неодобрительно цокнула она. — Это же прямое нарушение личных границ…

Гермиона уже мысленно составляла список литературы по здоровым отношениям, которую следовало бы подсунуть Гарри. Может, начать с «Двенадцати признаков нездоровой привязанности» профессора Холмса?

Но Гарри ее уже не слушал. Он уставился на карту с таким выражением лица, будто только что обнаружил, что Волан-де-Морт открыл кондитерскую в Хогсмиде.

— Какого черта Чжоу делает в лазарете с Малфоем?

— Что ты сказал? — вспыхнула Гермиона. — Дай посмотреть…

Она выхватила карту из его рук, игнорируя возмущенное «Эй!». Действительно, две точки с именами «Чжоу Чанг» и «Драко Малфой» располагались в больничном крыле подозрительно близко друг к другу. Слишком близко. Гермиона открыла рот, чтобы предложить какое-нибудь рациональное объяснение, но в голову ничего не приходило. Вместо этого она почувствовала, как внутри нее просыпается нездоровое любопытство, смешанное с праведным негодованием. А еще она вдруг вспомнила китайскую литературу, обнаруженную у постели Дориана в первый же день его пребывания в лазарете.

— Идем, — решительно сказал Гарри, выхватывая карту из рук Гермионы.

— Но…

— Нужно выяснить, что там происходит!

И он сорвался с места; Грейнджер за ним. Ноги сами несли ее по коридорам, пока разум лихорадочно протестовал против столь необдуманных действий. Гарри свернул за угол так резко, что чуть не сбил с ног группу второкурсников. Гермиона едва поспевала за ним, придерживая тяжелую сумку с книгами. Лестницы мелькали одна за другой, портреты возмущенно кричали им вслед что-то о правилах поведения в коридорах.

«Это глупо, — твердила себе Гермиона, перепрыгивая через ступеньку. Сердце колотилось так, будто она бежала не в лазарет, а на экзамен, к которому совершенно не подготовилась. — Нужно остановить Гарри и заставить его вернуться в гостиную…»

Но она его так и не остановила. Поэтому спустя пару минут они, наконец, добежали до больничного крыла, раскрыли дверь. И замерли на пороге.

Чанг сидела на кровати Малфоя, и они целовались.

---

1) Лестерширский пирог (Melton Mowbray pork pie) — это традиционный британский холодный пирог из горячего заварного теста с начинкой из крупно рубленной свинины. Его отличительная особенность — добавление пряного свиного бульона (желе) внутрь после выпекания, что делает его сочным и помогает хранить. Обычно подается холодным как закуска.

Вернуться к тексту