Сага о Сакши́. Книга 3. Последний удар сердца (гет)

Метель бушевала четверо суток, как будто желала засыпать маленький постоялый двор до самой крыши. В щелях днём и ночью свистел ветер, стараясь выдавить заклеенные плотной бумагой и укреплённые деревянной рамкой окна, ворваться в теплое жильё, выхолодить, выстудить живое тепло. Внутри в очаге горел огонь, но уюта он не добавлял: с того времени как нагрянула стража императора, хозяин сделался очень мрачен и его настроение передалось всему заведению. Кроме странной пары, явившейся ночью, постояльцев не было, и это также удручало господина Лю. Те двое были очень замкнуты — всё время оставались наверху. А кроме того, загадочная история молодой госпожи и розыск, в который её объявили, наводили его на неприятные размышления. Деньги деньгами, но не попадет ли он сам и его семья в беду, давая им приют?

Господин Лю долго раздумывал, не указать ли постояльцам на дверь? Но как сделать это, чтобы не обидеть их и не нажить врагов? Как выдворить их, не нарушив правил приличий? Пристало ли подобное поведение трактирщику? Не повредит ли это ему, испортив и без того незавидную репутацию заведения?

Эти люди были ему, в общем, симпатичны. Молодой мужчина был так красив, что юная хозяйская дочка положила на него глазок. Ничего, размышлял господин Лю, как положила, так и поднимет, как только супруги съедут. Его жена не казалась господину Лю красивой. Милой — это верно, спокойной, чистой, естественной. С такой женщиной рядом исцеляется душа от тревог и волнений. И её болезни он искренне сочувствовал.

В конце концов, господин Лю, внеся в комнату постояльцев поднос ужином, завёл разговор издалека. Сперва заметил, что метель вроде бы стихает. Потом поинтересовался здоровьем госпожи Чой (он догадывался, что имена названы вымышленные, но господин Чой платил не скупясь и подразумевая, что отсутствие вопросов тоже входит в стоимость проживания). Как бы невзначай он заметил, что дальше по тракту лежит совершенно прелестная деревушка с очаровательным названием Форелевый ручей — вот, мол, где раздолье, организм сам идёт на поправку.

Господин Чой посмотрел на него таким проницательным взглядом, что трактирщик невольно струхнул, ибо не в его правилах было выпроваживать состоятельных гостей, да и врать он умел не слишком хорошо.

— Говорите прямо, что хотите сказать. Не тяните! — потребовал Мин Лан, и на мгновение господину Лю глянулось что-то совсем не человеческое, перепужавшее его хуже прежнего.

— Господин, я... Стражники... Я боюсь... Они вернутся... — пролепетал господин Лю, потупясь. Только бы больше не видеть этих глаз. Кто он такой — этот человек, что в один миг внушил такой страх весьма крупному мужчине, пошевелив одним взмахом чёрных ресниц?

Мин Лан усмехнулся, неторопливо разглядывая дрожащего старика. Он мог бы так сокрыть это место, что сюда не нашли бы даже случайно дорогу ни звери, ни птицы, ни люди и ни кто иной. Стоит всего лишь захотеть... Согласиться...

— Зачем им возвращаться?

— Могут явиться и другие...

— Могут. Может явиться кто-нибудь похуже. Что ж ты, собираешься всю жизнь трястись?

— С меня и тех довольно. Кто вы, господин, что не боитесь их?

Мин Лан с насмешливой улыбкой проговорил, неотрывно глядя в глаза трактирщику:

— Лучше тебе никогда не знать, кто я.

Потом он задумался и поглядел мягче, с бо́льшим сочувствием.

— Впрочем, вы дали нам приют... Мне нужно ещё три дня и три ночи. Я поставлю жену на ноги, и мы уедем.

Скрепя сердце и собрав волю в кулак, господин Лю согласился. Да и куда было деваться? Разве что убраться отсюда самим. А как бросить насиженное гнездо? А каково семейству дорогами скитаться, да ещё зимой? Ещё худое приключится. А стража, может статься, и не явится.

Цзян Юань поправлялась медленно. Мин Лан понадеялся было, что лихорадка быстро пройдёт, однако не миновал не только жар, но и бред. Что ж, бессвязные выкрики Юань подтвердили подслушанный разговор. Пока что он не мог определиться со своим отношением к услышанному: радоваться, что Цзян Янь наконец настигла расплата за её лютую злобу и её место заняла другая, или рассердиться, что теперь всё стало совершенно непонятным? Стоит ли дать понять Цзян Юань , что он знает об обмане и подмене сестёр? Кем теперь они друг другу приходятся? Это неприлично — оставаться наедине и прикасаться друг к другу, не будучи женатыми. Можно ли называть друг друга супругами на людях, ими не являясь? Как бы мерзка ни была Цзян Янь , она всё же была женой. С Цзян Юань они чужие друг другу формально, но по факту ближе, чем с Цзян Янь. Но что прилично, а что нет, когда они в бегах и скрываются в захолустье? Что прилично, а что нет, когда Цзян Юань больна и почти при смерти? Что прилично, в что нет, когда ей грозят пытки и казнь за то, чего — Мин Лан был почти уверен в этом — она не совершала? Их, словно две щепки, несло с ужасающей скоростью по волнам и кидало из стороны в сторону, и общественное вежество больше ничего не значило.

Господин Лю отбыл с семейством посреди ночи. Очень тихо он, его жена и дочь, с узлами в руках, выбрались из дома, вышли со двора, ведя своих осликов, зимовавших в тёплых стоялах и крайне недовольных действиями своих хозяев, и исчезли в неизвестном направлении. Мин Лан, не спавший толком уже которую ночь, сверху наблюдал это бесшумное бегство, не вызвавшее в нём никаких чувств. Он подумал, что жена господина Лю, суетливая и пустая старуха, вероятно, наконец допекла мужа. Что ж, теперь дом в его полном распоряжении. Ни о каких трёх днях и речи не могло быть: чтобы поставить Юань на ноги, нужно куда больше времени. Если эти люди так трусливы, пожалуй, тут можно прожить до весны, а когда распогодится, стает снег и дороги подсохнут, можно будет двинуться дальше. К тому времени, скорее всего, поиски преступницы будут уже не столь усердными.

Морщась от отвращения, Мин Лан напялил на себя чужие тряпки и даже повязал чёрный платок на голову на плебейский манер. Может, он сам сможет, в случае чего, сойти за родственника трактирщика. Мало ли кто шатается по зимним дорогам. Кроме того, он прекрасно понимал, что ему же придется вести какое-никакое хозяйство: топить печи, обогревая дом, мыть посуду, готовить, протирать пыль, наводить порядок... К его чести, его ни разу не посетила больше мысль бросить Юань здесь одну и убраться отсюда, прихватив всё ценное. Особенно теперь, когда он узнал, что ненавистная женщина мертва и другая заняла её место, проявив за несколько недель куда больше сердечности, чем Цзян Янь за всё время их брака.

Юань почти всё время спала. Глубина её сна немного тревожила Мин Лана. Но это был крепкий сон восстанавливающегося организма, он внушал надежду на скорое и надёжное исцеление. Они мало разговаривали, но Юань тянулась к нему и однажды уснула, держа его руку, почти уткнувшись в неё лицом, не давая отойти, и Мин Лан чувствовал растерянное удивление и приятное тепло внутри. Он радовался возможности побыть рядом, не встречаясь с ней взглядом, не думая, как вести себя. Внове было ощущение нужности кому-нибудь.

Через два дня, вечером, когда за стенами выла пурга и клубился буран, Мин Лан, закончив дневные хлопоты, сел внизу попить горячего чаю. Нижнее большое помещение гостиницы, совсем темное освещалось огнем в открытом очаге, и он не стал зажигать свечи. Он размышлял о том, сколько ещё они смогут пользоваться этим укрытием. Лошади мирно жевали сено в конюшне, там тоже было вполне удобно и мороз до них не мог добраться.

Он только успел сделать глоток из своей чашки, когда явился тот, кого не звали. Краем в глаза Мин Лан уловил в темном углу шевеление и явственно услышал насмешливый голос.

— Так-так... Вот где ты на сей раз спрятался.

— Убирайся! — зарычал Мин Лан. — Не смей меня преследовать!

Гость обвел взглядом пространство.

— Преследовать? Это ведь всего лишь кусок дерева, стекло и немного серебряной краски. И я — твоё отражение. Ты видишь лишь то, что у тебя внутри.

— Не хочу тебя видеть!

Отражение пожало плечами.

— Стань собой, и мне не придется следовать за тобой.

— Нет, — Мин Лан покачал головой и сделал ещё глоток.

— А кем ты станешь? Думаешь, назвал отцом смертного мужчину, а женой — смертную женщину — и ты уже человек? Но они не глупы и чувствуют в тебе чужака. Сколько ты будешь пытаться войти в чужеродную среду? Сколько будешь пытаться угодить им, чтобы тебя наконец приняли за своего? Ты же знаешь, что это бесполезно.

— Не все такие, — Мин Лан покачал головой.

— Не все. Думаешь, Цзян Юань отвергнет тебя, когда узнает твою природу? Когда станешь Князем тьмы, займешь место своего истинного отца, думаешь, она оставит тебя?

Мин Лан задумался. Стать Князем тьмы... Согласиться... Перестать сопротивляться... Он смог бы защитить Юань ото всех, от всего мира. Жалкие людишки — как легко стереть в лица земли всё их поганое государство во главе с Нань Хуанем. Не будет ничего такого, чего он не смог бы. Но цена так высока... Слишком высока. Вечное одиночество. А что, сейчас лучше? Да, лучше. Юань — единственный проблеск света, и пока этот проблеск дрожит в ладонях, он отделяет от падения во тьму.

— Забудь того, кем ты пытался быть. Будь тем, кем рождён!

— Я не буду чудовищем! — Мин Лан упрямо покачал головой.

Он вспомнил, как сбежал из отцовского дворца, насмотревшись на его ужасы. Его учили без содрогания смотреть на жестокости и даже изуверства. Но когда отец потребовал, чтобы сын принял в этом участие, Мин Лан в одну секунду принял решение бежать. Его не пугали странствия: переправа через бурные реки, переходы через леса и пустынные долины, где компанию себе составлял он сам. Мин Лан знал, что его ищут. И сделал всё, чтобы не нашли. Забрался в самую далёкую глухомань, куда не добирались никакие путники и никакие вести. Ему было пять, когда его подобрала какая-то обедневшая семья. Мин Лан сумел изобразить потерю памяти, и его усыновили добрые люди. Ему неплохо жилось в той семье, но воспоминания не оставляли и, что хуже, не оставляли соблазны. Этот вкрадчивый голос...

— Ты и не обязан, — отозвалось отражение. — Но, выйдя из Великой Тьмы...

— Я в нее не вернусь.

— Ты думаешься, что Тьма — это Зло? Вовсе нет. Тьма — это чрево, в котором зарождается Свет. Добро и Свет тоже не едины.

— Хватит, — поставив чашку, Мин Лан встал на ноги, собираясь подняться наверх и лечь спать.

— Отчего ты упрямишься? Согласись только, и вся власть и богатство, и бессмертие, какие другим и не снились, по праву станут твоими. Войди в Силу, и защищать Юань станет не от кого. Они все ничто. Да и она тоже, если по правде. Но без Силы любое убожество будет могущественнее тебя. Твой народ ждёт нового Князя тьмы. Вернись и взойди на престол...

— Проваливай! — Мин Лан схватил изящный фарфоровый чайничек с остатками чая и швырнул в зеркало. Осколки брызнули во все стороны, сверкнув на мгновение в отсветах пламени в очаге. И напоследок в звоне стекла послышался, стихая, снисходительный смех.

Опустив голову на подголовник и устроившись прямо поверх одеял, Мин Лан внимательно разглядывал Цзян Юань. Её сонное дыхание было тихим и спокойным. Кожа болезненно бледная, волосы растрепаны. "Завтра я причешу тебя, — молча пообещал Мин Лан, найдя рукой её руку. — Пока есть, за что держаться в этом мире, нельзя падать во тьму. Пока мы — семья..."

Они оставили постоялый двор, едва Юань поправилась настолько, чтобы снова часами сидеть в седле. Лошади хорошо отдохнули и отъелись в удобной конюшне.

Можно было оставаться тут и дальше, только однажды ночью Мин Лан вздрогнул от внезапного предчувствия неминуемой беды. Беглецы ушли ночной порой, захватив всё необходимое и оставив за взятое оплату. "Почему хозяин не выдал нас? — думал Мин Лан, углубляясь в чащобу. — Там, куда они отправились, наверняка полно стражников. Что его удержало от этого? Мог бы даже получить награду..."

Это решение разделило их жизнь на до и после. Впоследствии не было дня, чтобы, возвращаясь в воспоминаниях к этому моменту, Мин Лан не содрогался от мысли, что всё, всё могло быть по-другому, выбери он другую дорогу. Но ступив шаг на порог постоялого двора, он совершал ошибку за ошибкой, и, наверное, это всё не могло закончиться чем-то иным.

Они ехали почти до утра. Мин Лан старался оставить за собой как можно большее расстояние. Снег всё падал и падал, надёжно пряча путь их бегства. Отчего-то посреди чащобы он чувствовал себя в куда большей безопасности, чем в заброшенном гостевом доме. Ехали молча, шагом, пока не занялся рассвет. Иногда вдали раздавался заунывный волчий вой, и тогда он ощущал кожей, что в этом лесу о́н самое опасное существо и кто вздумает встать поперёк дороги, очень об этом пожалеет.

К утру они разбили лагерь на небольшой полянке. Разумеется, тут сильно не хватало комфорта, но они подготовились достаточно хорошо: Мин Лан забрал все одеяла из комнат постоялого двора, какие нашел, включая хозяйские, и с их помощью теперь соорудил крепкий шатер для себя и Юань и отдельный — для лошадей.

Юань развела костер и принялась готовить еду, а взятые с собой жаровни наполнила углями и поставила в шатре. Выросшая в достатке и уюте господского дома, она не могла бы сказать, откуда знает, что нужно поступать именно так, но причин не доверять собственным чувствам не было, и она не колебалась.

Они отсыпались до вечера и после ужина снова тронулись в путь. Через четыре дня миновали ещё один большой город, в котором пополнили запасы еды и теплой одежды, стараясь не привлекать к себе внимания, и двинулись дальше. Мин Лан шёл четко на восток, там граница с другим государством была ближе. Дорогой всё думал: каким-то странным, изучающим был взгляд хозяина чайной лавки, где он купил любимый чай Юань, — с лепестками лотоса и белой розы. Ему захотелось немножко порадовать её: бедняжка тенью следовала за ним, молча, не споря и не задавая вопросов и совсем разучилась улыбаться. Так вот, взгляд этого мужчины Мин Лану не понравился. За себя он не опасался хотя бы потому что его почти никто не знал за пределами поместья судьи. Впрочем, это слабое утешение: был бы виновный, а вина для него найдётся.

На привале Мин Лан в ожидании обеда отчего-то решил пройти немного вперёд, посмотреть, что там дальше. Ему чудилось, что впереди река, это было бы худо. Идея была так глупа, что он не уставал удивляться себе. С полчаса он шёл по хрустящему валежнику и... куда-то провалился. Он летел куда-то в темноту, в земные недра, прочь от покидающего его солнечного света, и этот полёт, тягуче медленный, казался бесконечным. Однако приземление случилось внезапно и удар был такой силы, Мин Лан сразу же потерял сознание.

А когда пришел в себя, сквозь дыру, в которую он провалился, на светлом ночном небе мерцали звёзды. И тогда стало ясно: что-то не так. От долгого неподвижного лежания на холодной твердой почве тело закоченело. Но это полбеды: Мин Лан понял, что не в состоянии пошевелиться. Совсем.

Тем временем неподалеку раздались негромкие, тоненькие, робкие и совершенно точно нечеловеческие голоса, звучавшие наперебой:

— Господин!.. Князь!.. Помочь!..

И один, перекрывший гомон, страшный, лютый, ленивый, с рычащими нотками:

— Какой он Князь без своей силы...

Мин Лан усмехнулся: опять провокация? Снова решили принудить его принять титул и естество? Диким усилием воли он попытался встать, и тогда что-то метнулось к нему, а плечо, почти у самой шеи, пронзила острая боль.

— Если ещё раз пошевелишься, я загрызу тебя, — прорычал некто, едва выпустив его плоть из зубов. — Будешь слушаться — проживёшь немного дольше. А нет — станешь обедом!

В темноте вспыхнули алые, горящие злобищей, глаза. Из отвратительного рта, полного острых, как бритва, кривых зубов стекала кровь. Мин Лан с неожиданной ясностью понял, в чьи лапы попал: У Бо, мелкий лесной хищник. На вид как пятилетний ребёнок, но от его облика мороз подирает по коже и стынет кровь в жилах. Охотник на лесных зверушек, а при случае — вампир и людоед.

Плохо дело, подумал он: от удара внутри что-то сломалось, он совсем не чувствовал тела. Будь он здоров, вполне возможно, победил бы У Бо в схватке, а сейчас беспомощен как новорождённый, и его можно попросту сожрать. А как же Юань? Осталась совсем одна... От мысли о ней сладко затрепетало сердце, и Мин Лан вдруг пожалел, что не был ласков. В нынешнем положении дел он мог только надеяться, что она всё поймет правильно. А что она? Ждёт ли? Волнуется? Ищет? Или уже вышла к людям? Если он не сумеет выбраться отсюда, неминуемо так и случится. Возможно, ей удастся выдать себя за простолюдинку и затеряться в большом городе.

У Бо уполз в угол и, урча от удовольствия, принялся обгладывать какую-то кость, а Мин Лан закрыл глаза, ощущая, как из тела вытекают капельки тепла. Кроме того, так меньше чувствовалась тошнотворная вонь, стоявшая в норе.

Чьи-то руки осторожно коснулись его волос, и Мин Лан с трудом поднял ресницы. Над ним стоял склонившись маленький полупрозрачный зелёный лесной дух Шу Шань, каковые издревле заселяют глухие чащи. Он гладил пленника по голове и смотрел весьма сочувственно.

— Повелитель... — прошептал он.

— Тихо там! — бросил У Бо в раздражении. Он в это время решал, как поступить с пленником.

Иной бы пал на колени перед будущим Князем тьмы и оказал бы любую возможную помощь. Что будущий — это и к гадалке не ходи: по глазам видно, что мало что удерживает его от последнего шага. Но у У Бо имелись свои планы. Он рассудил, что кровь юноши особенная и сделает его, У Бо, тоже особенным: более быстрым, более сильным, более ловким, а может, придаст и другие полезные умения. Отсюда парню всё равно не вырваться, да и с перебитой спиной далеко не уйти. Если брать крови каждый день понемногу, она окажет своё невероятное воздействие.

Довольный своими размышлениями, он тут же привел план в исполнение, отсосав некоторое количество крови из недвижимого человека.

— Следите, чтоб не сдох, — проскрипел У Бо и отправился в лес. Там у него были расставлены хитроумные силки, в которые попадались неосторожные зверушки. Он жрал их прямо там, а снег укрывал следы его жутких трапез.

Дни потянулись за днями. Мин Лан чувствовал, что силы оставляют его тело. Было всё время холодно. Руки и ноги покрывались болезненными укусами и ранами. Он почти всё время проводил в обморочном состоянии, а когда приходил в себя, слышал шёпот Шу Шань, упрашивающих, умоляющих его принять силу и выйти из позорного существования. Они подостлали под него колючий еловый лапник и поили какой-то гадкой жидкостью, кормили варёным мясом и какими-то травами. Он не чувствовал вкуса. Что сломалось? Наверное, воля к жизни. Её и раньше-то было не так уж много. Он всё гадал, каким образом этому мерзкому хорьку У Бо удалось подчинить себе лесных духов. Сам по себе он не обладает никакими духовными силами и магическими умениями. Но потом, в один из очередных "визитов" мерзавца, когда тот впился зубами в плечо Мин Лана, тот разглядел тонюсенькие зелёные мерцающие нити, как поводки, тянущиеся к У Бо от каждого из Шу Шань. Что он забрал у них? Кто знает...

В конце концов, всё слилось в какую-то мутную, почти непроницаемую пелену. Мин Лан потерял счет дням и ночам. Перестал считать, сколько раз У Бо насыщался его кровью. Как-то раз его навестило отражение. Рядом плескалась лужа воды, больше он не мог найти никаких отражающих поверхностей. И снова одно и то же: насмешки, уговоры, бархатный вкрадчивый голос... Мин Лан из последних сил, снова проваливаясь в забытьё, послал его к чёрту.

Так тянулось время, пока однажды ярким чётким пятном не всплыло воспоминание о Цзян Юань. Мин Лан не надеялся снова увидеть её. Но ему казалось необыкновенно важным знать, что с неё всё в порядке. Шу Шань были счастливы хоть чем-нибудь услужить ему и бросились на розыски. В ожидании вестей Мин Лан заставлял себя выныривать из глубин беспамятства, но и это давалось ему всё труднее. Каждый раз посланцы возвращались ни с чем. И всё-таки одним морозным днём, еле разделив веки, он обнаружил столпившихся вокруг и гомонивших Шу Шань.

— Повелитель!.. Владыка!.. Господин...

— Что? — еле слышно спросил Мин Лан.

— Мы нашли... — зашелестели духи. — Женщина... Мы нашли!

Сквозь их нестройный лепет Мин Лан разобрал и сложил более или менее цельную картину: Юань ждала его. Ждала слишком долго... и была схвачена.

Одно мгновение. Жизнь слишком коротка. Но порой одно мгновение длится целую вечность. И в ней растворяются сомнения и попытки бегства.

— Я готов... стать собой, — тихий безжизненный голос Мин Лана креп, потому что с каждым словом в него вливалась невиданная, незнакомая мощь и власть. — Я — законный сын и наследник Тьмы — призываю свою исконную Силу. Отныне я, Князь и владыка Сумрачных краёв, повелеваю, и воля моя нерушима и безбрежна как Великая Бесконечность.

У Бо вернулся в свой крошечный мирок, где до сих пор он был единственным царём и богом, и там, в полной вони гниения норе, посреди груды обглоданных костей с грохотом рухнул. Последним услышанным им звуком был хруст его собственной шеи, сломанной едва заметным движением пальцев того, кого он считал своей собственностью.

Цзян Юань смотрела в пол. Закованная в кандалы в камере пыток, она молча качала головой в ответ на задаваемые вопросы. Ей нечего было сказать, и допросчики, очевидно, подгоняемые невидимым руководителем, усилили нажим. До сих пор они обходились требованиями и угрозами, однако, видя, что слова не дают никакого результата, начали сердиться. Их было двое: пузатый коротышка сидел за столиком, собираясь записывать всё, что будет сказано преступницей. Высокий и тощий, как оглобля, расхаживал перед ней.

Юань понимала, что это только начало. Она целиком во власти империи, и никто ей не поможет. Она смотрела в пол и видела снег в лесу, слышала его хруст. Вспоминала белые деревья, дыхание лошадей, тишину. Она ждала, так долго ждала тогда... Десять дней прошло с тех пор как исчез Дуань Мин Лан, а она всё не решалась стронуться с места. Все тропы исходила, всё обыскала и не нашла его. Ночами изнывала от беспокойства, а по утру, как светало, отправлялась на поиски, раз за разом обходя ставшие знакомыми места и потихоньку забираясь всё дальше.

Припасы кончались и, сколько ни откладывай, а пришел бы срок не сегодня завтра отправляться в путь. А вышло по-другому. По лесным чащобам пробирался конный отряд мужчин, и она сразу поняла, что это солдаты императора. Должно быть, Нань Хуань в страшном гневе из-за гибели жены и младенца и жаждет мести. Какова бы ни была его страсть к Цзян Янь, у неё тоже есть предел. Пока она раздумывала, не укрыться ли в шалаше, словно это что-нибудь дало бы, одна из её лошадей откликнулась на ржание других и нечаянно выдала её. Приблизившись, стражники окружили её, а их предводитель, глумливо усмехнувшись, протянул: "А вот и госпожа Цзян!". После этого у Юань потемнело в глазах от острой боли, и она потеряла сознание.

Она надеялась, что бесполезная жизнь подошла к концу, но нет. Связанную и прикрученную к седлу, её доставили в столицу и, очевидно, нарочно провезли по всему городу. И каждый встречный выкрикивал что-то обидное, кое-кто бросал не только слова, но и камни. И, конечно, нарочно её провезли мимо родного имения. Юань не смогла удержать слёз: от отцовского дома остались одни руины. Конвоиры не отказали себе в удовольствии обсудить в её присутствии, как императорский судья, не вынеся позора, который навлекла на него любимая доченька, покончил с собой, едва к нему явились с обыском. "Папа... — подумала Юань. — Значит, едва мы уехали... Папочка!.." Проклятая Янь отмучилась и исчезла, забрав с собой жизнь сестры. А что теперь делать ей?.. Осталось ли ей хоть что-нибудь хорошего или хотя бы не слишком плохого?

Тяжёлый удар по лицу заставил Юань вернуться к действительности. Тощий смотрел на неё, смотрел прямо в лицо, со злобой, и в руках его появился кнут.

— Я так понимаю, по добру мы говорить не желаем?

Юань стало его жаль. В этом человеке чувствовалось какое-то смятение и страх, и злоба происходила именно из-за них. Неужели его подданническая любовь к императрице так велика, что он не может упустить случая отмстить её убийце? А ведь при жизни её величество была отнюдь не столь популярна. Неужели нужно умереть, чтобы вызвать народное обожание?

Свистнул кнут. Юань чуть не вскрикнула, но вовремя сдержалась. Какой смысл плакать и умолять о пощаде? Они не для этого здесь. Силясь отвлечься от боли и гневных окриков, она вспоминала розовую зарю, виденную вечером накануне. Мин Лан... Думала и о нём тоже, вспоминала тонкую, изящную, пречистую красоту этого юноши. Сумела ли она дать ему хоть немного тепла? Удалось ли, хоть самую малость, расположить его к себе? Скорее всего, здесь и окончится её путь и новой встречи не будет...

Удар следовал за ударом. На белом шёлке нижнего платья алели полосы от ран, наносимых кнутом. Юань кусала губы, чтобы не закричать, и всё глубже уходила в воспоминания. Но сдержаться всё-таки не удалось, когда допросчик схватил за волосы и с силой дёрнул. Она чуть не плюнула ему в лицо, да вовремя одумалась: к чему всё это? Положение и так незавидно.

Что дело совсем плохо, Юань поняла, когда, брезгливо приподняв подол, в камеру пыток вошла вдовствующая императрица. Блестящие бегающие глазки, мелкие черты лица, невысокий рост и некая суетливость в манерах делала её похожей на крысу. Будь эта женщина одной из гарема, вход сюда ей был бы заказан. Но матери императора везде и всюду дорога.

С любопытством окинув взглядом допрашиваемую, она спросила:

— Молчит, проклятая?

— Молчит, ваше величество! — вытянулся тощий допросчик.

Вдовствующая императрица подошла совсем близко и глядя Юань глаза в глаза, она поинтересовалась:

— Посмотрим, не станет ли госпожа Цзян более разговорчива, если лишится... скажем, глаза.

Она взяла со стола какой-то предмет, и Юань поняла, что старая крыса собирается пытать её собственноручно. Глядя, как забилась в кандалах жертва, императрица усмехнулась, а потом наотмашь ударила Юань по лицу:

— Ах ты, дрянь!..

И вдруг, словно бы только сейчас, по грубо вытесанной каменной лестнице, ведущей в подземную камеру пыток, застучали, зашумели шаги, эхом раздался топот сапог, и в сопровождении стражи в помещение ворвался Нань Хуань:

— Прекратить немедленно!

Еле дыша от страха, Юань скорее различила, чем услышала приказ освободить её. Пока солдаты развязывали её, Нань Хуань отдал новую команду:

— Взять под стражу вдовствующую императрицу Нань Чи Вань и проводить в её покои. Не снимать охрану ни днём, ни ночью.

Замершая в поклоне перед императором Нань Чи Вань подняла голову и тихо спросила:

— Вы осмелитесь арестовать свою мать, ваше величество?

Нань Хуань подхватил на руки Юань, которая, как он не без основания предполагал, не могла ни стоять, ни идти без посторонней помощи.

— Да, — коротко отозвался он и вышел.

О, как Юань была благодарна ему! Обвивая его шею руками, она думала, что за одно это могла бы полюбить его. Как тяжела доля первого лица государства. Удивительно ли, что он так держится за свою любовь? Не попасть бы только из огня да в полымя.

Нань Хуань шёл бесконечными коридорами, неся Юань на руках, его шёлковое темно-серое ханьфу развевалось, и прислушиваясь к шороху одежды, она закрыла глаза.

А когда открыла, то обнаружила себя лежащей на широком ложе в чьих-то покоях. В присутствии его величества, встревоженно хмурившего брови, её осматривал неизвестный мужчина. В нос ударил резкий запах, и, вдохнув, она закашлялась, и сквозь кашель до её слуха донёсся облегчённый выдох Нань Хуаня.

Боясь поверить в свою удачу, в невероятность своего избавления, Юань молчала, пока лекарь не ушёл. Она слышала его заключение и наставления, выданные императору: здоровье не до конца восстановлено после тяжёлой болезни, нервное истощение, страх поимки... Полный покой, долгий сон, хорошее питание, уход и забота...

Юань улыбнулась про себя: звучало так, словно бы она скиталась одна от забора к забору, прося милостыни. Сейчас она особенно оценила всё, что делал Мин Лан. Где-то он...

Нань Хуань сел рядом, протянув руку, погладил по голове, глядя с бесконечной нежностью:

— Бедная моя, натерпелась... Прости, что не успел раньше. Ничего, я выхожу тебя.

Он и впрямь окружил её заботой: сам кормил, поил целебными элексирами, следил, чтобы отдыхала и много спала, не допускал никаких волнений. Проводил рядом всё свободное время. Он выглядел счастливым. Дни шли за днями. Юань привыкала к его обществу, привыкала к ощущению себя женщиной, любимой императором. И тоже чувствовала себя... счастливой.

Цзян Шу-Хуэй был публично оправдан и признан невиновным. Имение семьи Цзян, разрушенное по приказу Нань Чи Вань, восстанавливалось. В конце концов, выплыла наружу странная история исчезновения Цзян Юань, которая будто бы поехала куда-то да так и пропала. История эта сильно не понравилась Нань Хуаню, однако Юань удалось замять это дело.

А потом выяснилось то, что император хотел бы скрыть от своей возлюбленной, но история эта настолько касалась её, что умолчание выглядело бы предательством. Расследование, предпринятое особыми императорскими чиновниками, обнаружило причастность вдовствующей императрицы к отравлению Сю Ин: один из слуг Нань Чи Вань осмелился обратиться прямо к государю. Был найден и изготовитель яда, и служанка Сю Ин, в обмен на щедрый подарок подсыпавшая яд в пищу, и те, кто за вознаграждение разнесли сплетни о вине Цзян Янь, и лжесвидетели, клявшиеся о мнимом визите Цзян Янь во дворец накануне смерти Сю Ин. Постепенно вскрылся целый заговор. Более того, кое-кто заявил, что и самую Цзян Янь пытались отравить, да только ничего не вышло.

— Зачем? — еле удерживая гнев и горечь, спросил мать Нань Хуань.

Чи Вань пыталась уйти от ответа, пыталась оправдаться безумной любовью к сыну и корыстностью и интригами обеих женщин, праведным возмущением... Нань Хуань не верил ничему, ни единому слову. А потом, потянув за одну ниточку, понял: вовсе не любовь двигала этой жестокой женщиной, а страх потерять влияние на сына, стать ненужной. Стать ненужной. Стать беспомощной немощной старухой.

— Что же теперь с ней будет? — спросила Юань, разглядывая в окно красные листья зимнего клена.

Служанка, расчесывавшая в это время её волосы и вплетая в них дорогие украшения, с готовностью рассказала: император отправил свою мать в сопровождении нескольких слуг в заточение в один из дворцов на дальних рубежах империи.

Казалось, что наконец счастье нашло их и боги благословили их будущее. Однако едва Нань Хуань заговорил с ней о своём желании жениться, соблюдя положенные траурные церемонии, и сделать её своей любимой женой и императрицей, как мигом к Юань вернулась тревога. Ночи проходили в полных беспокойства полуснах, дни в метаниях из угла в угол. У неё не было ни одной причины отказать ему, однако мысли о Мин Лане не оставляли её ни на миг. Угодливые слуги доложили обо всем Нань Хуаню, и во время прогулки по дворцовому саду, взяв её за руку, он поинтересовался:

— Что с тобой, Янь? Переживаешь из-за нашей свадьбы?

— Я замужем, Хуань, — прямо ответила Юань. — И не могу быть женой двух мужей одновременно.

Нань Хуань вздрогнул от неожиданности. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы вести себя неподобающим образом. Прошло не менее половины минуты, прежде чем он остановился и повернулся к Юань. Он решительно привлёк её к себе и заглянул в самые глаза.

— А где́ твой муж, Янь? Когда солдаты нашли тебя, ты была одна. Почему твоего мужа не было рядом? Почему он позволил тебе в одиночку бродить по лесам? Почему не защитил тебя? Я бился бы за тебя до последнего вздоха.

Юань ответила взглядом на взгляд.

— Если бы не имперские солдаты, мне и не пришлось бы бродить по лесам, я не потеряла бы честь, отца и дом. И меня не позорили бы на каждом углу и не пытали в застенках твоего дворца.

— Я не знал о том, что творит моя мать. Я никогда не поступил бы так с тобой. Что бы ты ни сделала, я бы защитил тебя в любом случае, чем бы ни пришлось пожертвовать. Моя мать уже наказана.

Юань горько рассмеялась. "Старая крыса отравила Янь. Пусть Янь была сущей ведьмой, но заточение Чи Вань не вернёт её семье!"

— Да, она наказана, если заточение можно назвать наказанием. Но разве это исправит вред, который она причинила? Кто вернёт мне моего отца? Ты? Ты спрашиваешь, где мой муж. Мне нечего ответить тебе, Хуань. Когда твои солдаты ворвались в поместье моего отца, Мин Лан увёз меня, спасая мою жизнь, и вёз всё дальше и дальше. А когда я болела и была почти при смерти, выхаживал меня словно родную. Как будто это не я подвергала его прежде бесчисленным оскорблениям. Он сумел уберечь меня и без сражений. Ты спрашиваешь, где он. Я не знаю. Однажды утром он отправился разведать дорогу и не вернулся. Кабы хотел бросить меня, то не ушёл бы пешком, без лошади, теплых вещей, денег и еды. Думаю, может быть, он попал в засаду. Если бы Мин Лан не пропал, твоя мать ни за что бы не поймала нас.

— Чего же ты хочешь? Я не могу поднять мёртвых из земли. Могу только начать его поиски...

Юань перебила:

— Лучше я сама. Отпусти меня. Не преследуй. Я сама отыщу своего мужа.

— Отпустить тебя?!! — вскипел Нань Хуань, схватив её за плечи. — Отпустить опять одну, скитаться по чащобам, чтобы каждый встречный мог надругаться над тобой?!! Сейчас, когда мы могли бы наконец соединиться?!

— И сделать вид, что Мин Лана нет в живых и что я вдова? Как удобно! Какая благодарность!

Нань Хуань так сжал пальцы, что Юань чуть не вскрикнула. Он пытливо всматривался в её глаза, ища в них несказанное.

— Так это благодарность? Или ты любишь его?

— И то, и другое.

Ответ вырвался раньше, чем Юань успела осознать то, что сорвалось с языка. Правда это или ложь? Какое имеет значение! Важно вырваться отсюда и кинуться на новые поиски. И, глядя в глаза Хуаню, она со всей твёрдостью заявила:

— Я буду искать его, пока не найду. И провожатые мне не нужны.

Она бесконечно сочувствовала Нань Хуаню. И отдавала себе отчёт в том, что была бы счастлива с ним. Но как вычеркнуть из жизни, из памяти, из сердца Мин Лана? С каждым днём он становился всё дальше... и всё дороже. Таких больше нет. Она сказала себе, что, если понадобится, откроет правду императору. Если потребуется, она скажет, что его любовь принадлежит мёртвой женщине, чья смерть на совести его матери. Что он любит её облик. Что он любит Цзян Янь, а она, Цзян Юань, совсем другая. И любовь эта — любовь по старой памяти. А если это любовь к облику, то не что иное как самообман. Так любовь ли это тогда?

Однако эта мера не понадобилась. Глубоко огорчённый и разочарованный тем, что Янь отдала своё сердце другому, Нань Хуань разжал руки и отпустил. Кто он, изверг — удерживать её как птицу в клетке? Не медля ни секунды, Юань собралась в дорогу, пока он не передумал. И уже к полудню взошла на крепостные ворота оглядеть окрестности и спросить у стражников дорогу. Она надеялась избежать прощания, хотя прекрасно понимала, как ужасен такой поступок.

Конец третьего месяца зимы выдался сырым и пасмурным. Напоённый густым запахом тающего снега, воздух казался тяжёлым и лёгким одновременно, и невозможно, казалось, надышаться им. Тучи насыщенного сине-фиолетового цвета неслись по небу, подгоняемые непривычно тёплым после зимней стужи ветром. Птицы, обрадованные скорым возвращением весны, распевали свои лучшие, сбережённые для этих дней, песни.

Юань глубоко вдохнула: раскинуть бы руки в полёте... Полететь бы навстречу тучам и ветру...

— Янь! — услышала она оклик позади и сникла. — Хотела уйти не простившись?

В голосе Нань Хуаня слышался смех и едва заметная ирония, его глаза игриво сверкнули. Юань уже достаточно знала этого мужчину, чтобы сразу распознать скрытую за притворно непосредственным очарованием боль сердца. Зачем явился? Разве нельзя было считать прощанием тот разговор?

— Ты же знаешь, я не люблю слезливых клятв и выспренных фраз, — Юань горделиво выкинула голову, постаравшись хоть в чем-то походить на сестру.

— Знаю. Ты всегда была такой.

Нань Хуань стал напротив неё, потом кивнул головой в сторону площадки перед воротами:

— Я привел тебе хорошего жеребца. Твоя лошадёнка заслужила покой и тёплое стойло, оставь её здесь.

— Спасибо... тебе.

Юань опустила голову. Всё внутри звало отбросить ненужный героизм и остаться с ним. Тяжело бороться с собой и тем, кто тебя любит. Но тогда, ответил кто-то другой внутри её, она всю жизнь будет терзаться тем, что даже не попыталась отыскать другого дорогого человека. Знать бы хоть что-нибудь о нём! Ах, Янь, если бы ты вела себя по-другому! Если бы отец выдал её за императора, а Юань — за Дуань Мин Лана, как и собирался много лет назад! Если бы, если бы...

Нань Хуань торопливо шагнул вперёд, схватил Юань в объятия, горячо и крепко, зашептал, касаясь губами её губ:

— Янь... У меня такое чувство, что мы разлучаемся навсегда. Береги себя. Обещай, что будешь осторожна! Обещай вернуться, если поиски окажутся напрасными! Янь... Ты обрекаешь меня на существование в вечном страхе за тебя. Возьми с собой хоть нескольких солдат, прошу тебя!..

И тут откуда-то со стороны пустоши кто-то несколько раз хлопнул в ладоши — неторопливо, чётко. И насмешливый, полный ледяного сарказма, голос, перекрыв расстояние в несколько ли, произнёс:

— Боги, какое зрелище. Смотрю и умиляюсь, как моя женщина и мой враг милуются у меня на глазах.

Зрелище, представшее глазам Юань, было необычайным. На поле, укрытом ещё не растаявшим снегом, стоял сам Дуань Мин Лан. Юань поразилась, увидев его в драгоценном, шитом золотом чёрном ханьфу, с развевающимся за спиной плащом. Его волосы были украшены роскошной заколкой-короной. Но больше всего поразили Юань его глаза, красные, как кровь. А на лбу, между бровей, разгорался алый цветок зла. Позади Мин Лана выстроилось огромное войско. Его воины, закованные в чёрные латы, выглядели внушительно и страшно, встреча с ними обещала смерть любому, вставшему у них на пути. У неё захолонуло сердце: демоны. Никем другим эти существа быть не могли. Все они. И их повелитель.

— Значит, ты всё-таки явился! — Нань Хуань выхватил меч, скрытый в складках одежды. — Мне говорили, что наследник трусит занять место отца. Жидковат и не чета прежнему Князю.

Мин Лан рассмеялся:

— Не трудись бросать мне вызов, человечишка. Сегодня, на ваше счастье, я всего лишь возьму своё.

Он повёл пальцами, и Юань вдруг потащило вперёд, а через секунду она уже стояла рядом с Мин Ланом. Он схватил её за руку, и в одно мгновение пустошь обезлюдела, будто никого здесь и не было.

— Ну, что же, жёнушка, — чересчур любезным тоном обратился к ней Дуань Мин Лан. — Имеешь ли ты что сказать в свою защиту?

Юань огляделась. Она обнаружила себя на большой поляне. По левую руку от неё в снегу темнела расселина: видимо, однажды земля пошла трещинами, и края так и не сошлись обратно. Вокруг на расстоянии сотни метров молча стояли демоны. Позади темнел в закатном сиянии лес. А перед ней, в нескольких шагах, стоял Мин Лан, устремив на неё свои страшные красные глаза, красивый смертельной, безжалостной, ранящей в сердце красотой. Это был не тот Мин Лан, которому она пообещала научиться быть хорошей женой. Не тот, кто терпел холод и лишения, спасая её от лютой смерти в руках дворцовых палачей. Не тот, кто бесконечно терпеливо лечил её и заботился о ней. Не тот, кто оберегал от опасностей, подстерегающих каждого беглеца. Нынешний Мин Лан поражал невидимой мощью, холодом не слабее зимнего и смелостью, граничащей с равнодушием.

Юань прекрасно сознавала, ка́к выглядело то, что Мин Лан увидел сегодня. Сознавала, что оправдаться вряд ли удастся. Иллюзий по этому поводу у неё не было. Тем не менее, она шагнула вперёд.

— Я искала тебя...

— В чужих объятиях?

Что сказать ему? Что он был неизвестно где, пока её били и пытали по приказу вдовствующей императрицы? Что только чудом, которого уже нельзя было и ожидать, ей удалось вырваться из рук дознавателей? Что монархам никогда нет дела до тех, кто случайно попал в жернова системы? Что там жизнь какой-то девчонки, когда встретились два властителя! Что её жизнь перестала принадлежать ей, когда пришлось занять место сестры? Кого это всё волнует?

— Впрочем, это пустое, — отмахнулся Мин Лан. — Что бы ты ни сказала, мне больше нет до этого дела. Я узнал цену любви и доверию. Всё ложь. Это стоило пережить, чтобы отныне не впадать в заблуждение. Цзян Янь, я мог бы убить тебя за твою лживую натуру. Но ты такая жалкая лгунья, что рука не поднимается. Больше мне не попадайся.

Он повернулся к ней спиной и двинулся вдоль расселины. Ветер подхватил плащ и взметнул его полы. Горделивый облик Мин Лана кольнул её. Смотреть на то, как он уходит, уходит из её жизни, было нестерпимо.

Протест выплеснулся из Юань раньше, чем она приняла решение что-нибудь произнести:

— Что ты говоришь! Какая ложь?! Послушай своё сердце, и ты...

— Сердце? — Мин Лан обернулся, и его губы скривила недобрая усмешка. — Что ты знаешь о моём сердце?! Что знаешь обо мне?

— Ничего, — попятилась Юань. — Прости меня... Я причинила тебе боль...

Внезапно Мин Лан разразился смехом — горьким, насмешливым и совершенно безумным.

— Больше никто не причинит мне боль!

На глазах у испуганной Юань он погрузил пальцы сквозь одежду прямо в плоть и вытащил из грудной клетки своё сердце. Юань уставилась на трепещущий комок на его ладони: оно было рубиново-красным и похожим на камень. Таким же прозрачным. Казалось, что оно горит, время от времени от него отделялись завитки тёмного дыма, будто локоны. Оно пульсировало и переливалось тёмным светом, и она засмотрелась в эту глубину. Мин Лан усмехнулся и бросил его в расселину.

— Вот и всё. Стоило ли так долго мучиться? — и он продолжил свой путь.

Ещё мгновение Юань стояла на краю пропасти. Она была так глубока, что свет, меняя оттенки, переходил в непроглядную темень. А потом, не раздумывая, она бросилась туда.

Падение было бесконечным. "Я когда-то умела летать", — вспомнила Юань. Воздух, напоённый испарениями из земных недр, бил в лицо и упруго сопротивлялся. "Догнать, нужно догнать! Скорее!" Она не думала о том, что будет после. Самое важное, важнее всего, — поймать сердце. Не дать ему разбиться. Пока оно цело, ещё есть шанс...

Как хорошо лететь! Не чувствовать ограничений, быть поддерживаемой ветром, точно под руки, слышать его телом и душой!

Дуань Мин Лан почувствовал спиной, что пространство позади опустело. И только обернувшись, понял, что сделала Юань. Странно, казалось бы, что, избавившись от сердца, ему станет всё равно. Разве не в этом суть цены, которую он заплатил за власть и силу? Разве не в этом суть цены, которую платит каждый Князь тьмы, чтобы быть свободным во всех своих решениях и поступках? Рано или поздно это пришлось бы сделать. Обидно, что эта жертва никому не понадобилась. Что холодит в том месте, где оно раньше билось?

Глупая, глупая женщина! Мин Лан летел быстрее, потому что умел летать. И всегда знал, как это делать. Само умение пришло вместе с силой. Но как можно прыгать с высоты, не умея летать? И главное, зачем? Он торопился. Как никогда в жизни. Торопился остановить, удержать её... Как глубока эта трещина в земле. Неужели идёт к самому центру? Нет, всему ведь есть предел, всему...

Мин Лан достиг твёрдой почвы, аккуратно став на ноги. В непроницаемом мраке, благодаря обретенному новому зрению, он видел почти как днём. Чуть в стороне, — видимо, её отнесло воздушным потоком, — темнела фигурка, и он упал на колени, ещё не в силах поверить в то, что случилось.

Осторожно Мин Лан подсунул руку под голову Юань. Почему бегут слёзы, если сердце не бьётся? Медленно, очень медленно она подняла ресницы и улыбнулась окровавленными губами. Всё у неё внутри было разбито, как будто стеклянная пыль.

— Юань...

— Ты... знаешь?..

— Зачем?!! Зачем?!.

— Ради тебя.

Рука Юань поднялась. Слабая, вся в засыхающей крови. На одно долгое мгновение прижалась ладонью к его груди, и сердце, обжигающе горячее и отчаянно стучащее, скользнуло обратно. На своё место. Его биение, разбившее недолгую внутреннюю тишину, казалось оглушительным.

— Береги его...

— Зачем, Юань? Почему ты просто не ушла? Ведь я отпустил тебя. Зачем?!!

— Я тебя спасла...

— Это был мой выбор. У тебя был свой. Почему ты не осталась жить?!!

Только ужас перед тем, как непоправимо всё переломано внутри её тела, не позволял ему трясти её, выбивая непонятные ответы на бесполезные вопросы.

— Однажды ты спас мою́ жизнь, Юй Цзилинь. Я не забыла...

Мужчина с потерянным и вновь обретенным сердцем, заливаясь слезами, обнимал тело ушедшей женщины, оплакивая самую большую свою потерю. Теперь для этого у него появилась целая вечность. Память, проклятая и горькая, будет хранить воспоминания, полные сладости и неизбывной боли. Князь тьмы, единственный, кто сохранил сердце и человечность.