Обретая близость (гет)

Ноги еле повиновались Линее; она спотыкалась, хотя выпавший глубокий снег полностью скрывал камни и выступающие корни. Девушку трясло от ужаса, а в горле застрял крик, которому она не могла дать выход. Дан шёл чуть впереди, крепко сжимая её руку, не давая упасть. Он, напротив, был полон, какой-то зловещей уверенности, словно сам лес был его союзником. Он вёл свою пленницу по едва заметной в снегу тропинке. Огни, шум города, надежда на спасение остались далеко позади, кругом — лишь глухой лес.

Сквозь туман, закрывающий глаза, Линея увидела силуэты дома; она не испытывала ничего, кроме липкого, ледяного страха, который сжимал её сердце. Всё вокруг — лишь чёрно-серая дымка, и только фигура Дана впереди кажется единственным твёрдым, реальным объектом в этом сюрреалистическом мире. Остановиться? Отказаться? Такой мысли даже не возникает. Нельзя. Нельзя ни отстать, ни повернуть назад, попытаться бежать. Линея зажмурилась на секунду, пытаясь сфокусироваться. Да, это деревянный домик. Он стоял там, словно призрачное видение, из ниоткуда. Его контуры были размыты в темноте, но девушка увидела покатую крышу, маленькие окна, тёмный силуэт крыльца. Что её ждёт там? Что это за место, куда Дан так упорно её ведёт? Шаг, ещё шаг, и каждый из них отдавался в висках гулким эхом.

Дан быстро открыл дверь, и распахнул дверь, приглашая Линею войти первой. Девушка послушно шагнула через порог, понимая, что в нынешней ситуации ей лучше не провоцировать агрессию похитителя. Дверь захлопнулась за её спиной, отрезая от привычного мира. Как только она оказалась внутри, Дан последовал за ней и щёлкнул выключателем. Мягкий свет, заливший всё пространство, на мгновение ослепил Линею, и она инстинктивно прикрыла глаза. В тёмном багажнике, где Дан её вёз, и в густом вечернем лесу, куда они приехали, было очень темно, поэтому привыкнуть к резкому перепаду освещения было непросто. Когда глаза наконец сфокусировались, Линея смогла осмотреться.

Всё внутри говорило о том, что кто-то здесь тшательно готовился к Рождеству. В углу, у окна, стояла небольшая, но пушистая ёлочка; каменный камин был закрыт чугунными дверцами, за которыми не было видно огня, но от него всё ещё исходило остаточное тепло, видимо, прогретая за день, каменная кладка медленно отдавала накопленное тепло. Рядом с камином стояло массивное, уютное кресло, а напротив — широкий диван, обитый тёмной тканью, с разбросанными по нему подушками и мягким пледом.

Эта неожиданная картина вызвала у Линеи ещё больший шок. Это было слишком идеально, чтобы быть правдой: милый рождественский домик, сошедший прямо с открытки. Казалось, что именно здесь, укрывшись от непогоды, можно наконец-то расслабиться и забыть обо всех тревогах. Но для Линеи эта идиллическая картина была лишь декорацией для её личного кошмара.

Этот уют был пугающим, он казался неестественным. Тело Линеи ощутило тепло пространства, видимо, Дан был здесь днём и всё подготовил, но внутри всё сковал леденящий ужас. Её мозг отказывался принимать происходящее: как эта рождественская атмосфера могла стать частью её похищения? Она чувствовала себя птичкой, попавшей в силки. Дан спланировал всё это, и его одержимость напугала её до глубины души. Он создал эту ловушку, где уют и красота были лишь обёрткой для его безумия.

—Тебе нравится? — голос парня прозвучал так близко, что Линея вздрогнула. Его слова пронзили её, словно острый нож. Он подошёл к ней, практически неслышно, и, улыбаясь, заглянул в глаза. В его взгляде не было любви, а лишь безумная жажда обладания, которая заставляла Линею съёживаться.

— Это тот сюрприз, о котором я говорил. Мы встретим Рождество вместе. Всё будет как раньше, правда же, птичка?

Его улыбка, полная обожания, для измученной девушки была похожа на безумный оскал. Линея видела в его глазах сумасшедший блеск. Она чувствовала, как её надежда на спасение тает с каждым его словом. Дан был одержим, и его слова доносились до неё словно сквозь ватную пелену. Ей было холодно, но это был не просто холод — это был леденящий ужас, который сковал все её чувства и лишил последних сил. Уютная атмосфера дома стала насмешкой над её беспомощностью, а тепло камина — напоминанием о том, что она заперта в этом жутком праздничном аду.

По поведению Дана явно было понятно, что он наполнен лихорадочным возбуждением. Для него вся эта жуткая ситуация была триумфом. Он ждал этого момента. Наконец они были вдвоём, в месте, которое он так старательно готовил. В его голове не было ничего, кроме их будущего, где они будут счастливы, как раньше.

Он наблюдал страх в глазах девушки, и это вызывало в нём странное чувство удовлетворения. Так он чувствовал свою власть над ней. Линея обязательно оценит его старания, ведь это самый лучший подарок, который он мог ей сделать.

Его руки нежно, но решительно обхватили лицо девушки. Он коснулся большим пальцем её скулы, его губы растянулись в полуулыбке. Линея смотрела на него, и ее сердце разрывалось. Она знала, что эта нежность лишь иллюзия, маска, что это лишь затишье перед бурей, и что в любой момент его глаза могут наполниться яростью.

— Всё будет как раньше, правда же, птичка? — Это было не вопросом, а скорее утверждением, полным одержимости. Он был готов на всё, чтобы вернуть их прошлое, даже если для этого придётся запереть её в этом "идеальном" рождественском домике навсегда.

Волна тошноты подкатила к горлу, и Линея почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Горячий лоб будто сжимал стальной обруч, а в висках кровь стучала, как молот. Она попыталась упереться рукой в стену, но силы оставили её. Комната поплыла перед глазами, и она едва слышала, как Дан что-то говорил.

Его голос, полный радостного возбуждения, вдруг стал глухим и тревожным. Золотистые отблески от украшений на ёлке, увешанной шарами и маленькими фонариками, играли в свете лампы, но для Линеи всё это сливалось в одно расплывчатое пятно.

​— Линея? Что с тобой?..

​Она хотела ответить, но не могла. Мир сузился до единственного ощущения: пол качается под ногами, а окружающие запахи вызывают лишь новый приступ тошноты. Девушка пошатнулась, и его руки тут же подхватили её. В этом прикосновении была странная, почти отчаянная забота.

​— Ты горишь, — пробормотал парень прижав ладонь к её лбу.

— Чёрт...

​Дан быстро подхватил её на руки, легко, как ребёнка, и понёс. Её голова безвольно упала на его плечо, а перед глазами плыл расплывчатый узор из теней и света. Мимо промелькнули яркие гирлянды, подвешенные под потолком, и силуэт наряженной ёлки, но Линея воспринимала их лишь как мелькающие цветные вспышки. ​Дан легко нёс девушку, словно она ничего не весила. Они оказались в одной из комнат, аккуратно уложил на кровать и склонился над ней. В его глазах отражалась настоящая, неподдельная тревога, словно он боялся потерять то, что только что так жестоко заполучил.

-Тише, тише, всё хорошо,- произнёс он, прикладывая тыльную сторону ладони к её лбу. Услышав его слова, Линея лишь ещё сильнее вздрогнула. Она ждала подвоха, какого-то нового извращённого акта контроля. Но Дан, казалось, был совершенно сосредоточен на её состоянии. Он вышел ненадолго и скоро вернулся с чашкой горячего чая и какой-то таблеткой, которую выложил на ладонь.

-Выпей. Это поможет, уберёт жар.

Линея посмотрела на него, а затем на лекарство; она боялась, что в чае что-то подмешано, а таблетки лишь усыпят её, и Дан воспользуется её беспомощностью, и отпрянула, прижимаясь к изголовью кровати.

-Пожалуйста,- тихо сказал парень, его голос был почти неслышен.

— Мне нужно, чтобы с тобой всё было хорошо.

Линея не решалась открыто сказать Дану о своих страхах, ведь слова замерли. Как объяснить своему похитителю, что ты боишься его? Как сказать, что каждый его шаг, каждое его движение, каждое слово вызывают в тебе леденящий ужас? Линея не могла найти нужных слов, потому что они казались абсурдными даже для нее самой.

Дан смотрел на нее спокойно, без признаков раздражения или злости.

-Ну же птичка, тебе нужно отдохнуть, выпей лекарство.

Линея чувствовала, как сильно ослабела, как тело и мысли не слушаются ее. Ей было ясно, что Дану не нужно никаких хитростей, чтобы ее усыпить, — она и так была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Если он захочет взять её, она не сможет ничего сделать... Девушка медленно взяла таблетку и чай, мысли путались, и она боролась с желанием провалиться в забытье, но одновременно боялась, что это забвение окажется ловушкой. Лекарство подействовало быстро, сознание Линеи, измученное пережитым стрессом, поплыло, и она почувствовала, как проваливается в глубокий сон, который окутал ее, как густой туман. Она пробовала бороться, пытаясь остаться в сознании, но ее усилия были тщетны. Последнее, что она услышала, был шорох пледа, которым Дан заботливо укрыл ее.

* * *

Сначала была бесконечность. Не тьма, а что-то более пустое, более бездонное, чем тьма. Это была Гиннунгагап, та самая изначальная бездна, о которой Линея читала десятки раз. Она падала. Не стремительно, не с криком, а медленно, будто растворяясь в вязком, ледяном эфире. Каждый мускул её тела, каждая нервная клетка — всё кричало от боли, но голоса не было. Это было падение, которое длилось вечность, а сама Линея была лишь крохотной, незначительной точкой в этом первобытном хаосе.

Она чувствовала холод, который проникал под кожу, замораживая кровь в венах. Это был не обычный мороз, а холод самой пустоты, Нифльхейма, который стремился поглотить её полностью. Он был не просто температурой — он был шепотом, который проникал в самую суть её души, убеждая, что она ничто, что её падение никогда не закончится. Он обещал ей забвение, если она просто сдастся. Этот шепот был соблазнительно тихим и умиротворяющим, но Линея знала, что за ним скрывается полное растворение её личности.

Но Линея не сдавалась. Она цеплялась за крохотные искорки себя, за воспоминания: об отцовских ладонях, крепко сжимавших её руку, когда она была маленькой; о запахе книг в библиотеке, где она любила проводить время, об Андреасе его улыбке, глазах, голосе.

Девушка знала, что есть что-то еще по ту сторону бездны. Она знала, что где-то там, далеко, есть свет и жар, и эта мысль стала единственной нитью, за которую она могла ухватиться.

И тогда, когда её отчаяние достигло пика, внизу, в самом сердце бездны, зародился свет. Он был неярким, но тёплым, как первый солнечный луч после долгой зимы. Это был искрящийся жар, тот самый огонь, который когда-то растопил лёд и дал начало жизни. Свет начал расти, заполняя собой бездну, и его тёплые волны стали подхватывать Линею, обволакивая её тело. Холод начал отступать, сменяясь приятным теплом. Её тело расслабилось, боль отступила, и падение закончилось.

Теперь Линея не падала, а поднималась. Свет подталкивал её вверх, вытаскивая из бездны. Она чувствовала, как с каждой секундой её силы возвращаются, как боль уходит. Она больше не была беспомощной, не была жертвой обстоятельств. Она была частью этого великого процесса — возрождения из хаоса, создания нового мира из пустоты. Её падение было не провалом, а подготовкой. Она не утонула в своей бездне, а нашла в ней силу для борьбы.

Проснувшись, Линея не сразу поняла, где она: в реальности или всё ещё во сне. Граница между мирами стёрлась, оставив после себя лишь эхо пережитых ощущений. Сны, которые обычно тают на рассвете, оставили после себя не просто воспоминания, а глубокий след, отпечатавшийся на сетчатке. Всё, что ей привиделось, было настолько живым и реальным, что девушка не могла поверить в то, что это был просто сон.

Озноб, что ещё недавно мучал её тело, отступил. Слабость ещё чувствовалась, но, тем не менее, сознание было чистым. Линея чувствовала, как внутри неё пробуждается новая, неведомая сила. Она была незримой, но ощутимой, словно проросшее зерно, которое вот-вот проклюнется.

Линея присела на кровати, пытаясь осознать, где заканчивается сон и начинается реальность. Её взгляд блуждал по комнате, скользил по стенам, но не мог зацепиться ни за что знакомое. В голове ещё звучало эхо падения в бездну, а тело ещё ощущало невесомость. Но потом она увидела окно. За ним было смутное серое утро. Зимнее небо, словно пропитанное молоком, обещало лишь холод и тишину. Однако Линея не чувствовала ни отчаяния, ни страха. Наоборот, она чувствовала себя иначе — лучше.

Всё было так, как будто её падение в бездну, в ту самую Гинунгагап, было не падением, а очищением. Оно выжгло из неё весь страх и всё отчаяние, оставив только чистое, нетронутое ядро — её собственную волю. И это ядро сияло.

Она была одна. И эта мысль, которая ещё вчера могла бы вызвать панику, теперь вселяла слабую надежду. Дан, если и заходил к ней в то время, когда она спала, ничего не сделал с ней. Линея впервые за долгое время по-настоящему вдохнула. Глубоко, полной грудью, чувствуя, как кислород наполняет лёгкие, как каждая клетка тела отзывается на этот глоток свободы. Она почувствовала, что её борьба ещё не окончена. Она только начинается. Она будет бороться за свою жизнь, за свою свободу. И она победит, она вернётся к единственному человеку, с которым хочет быть — к Андреасу.