Рифы и короны (гет)

В эту ночь воздух звенел от ритуальных песнопений. Повсюду — вдоль извилистых троп, на склонах зелёных холмов, у древних святилищ и возле каждого жилища — пылали костры. Их огненные языки, переплетаясь с тенями, рисовали на стенах причудливые узоры, а отблески плясали на водной глади бухты, превращая Аяваку в огненную реку, что струилась с гор к бескрайнему океану.

Главным местом торжества стала площадка у Храма Трёх Крон, где величественная скала нависала над землёй, подобно крылу могучей птицы, оберегающей свой выводок. В самом сердце ритуальной площадки полыхал огромный костёр. Его пламя, взмывая к звёздам, озаряло древние резные письмена на стенах священным светом и осыпало собравшихся дождем золотых искр.

У каменной стены расположились юные претенденты на тотемы — шестилетние дети в расписных деревянных масках. В их серьёзном взгляде и уверенной осанке читалась сила, неведомая детям материка.

Вокруг костра кружилась толпа в торжественном танце, подчиняясь повелительному ритму барабанов. На расшитых бисером нарядах женщин играли отблески пламени, создавая причудливую игру света. Мужчины с голыми торсами, чьи тела были расписаны священными узорами, двигались в едином порыве. Их крепкие, блестящие от пота тела казались отлитыми из металла, а костяные подвески на поясах мелодично звенели в такт шагам. Маски тотемных животных скрывали лица танцующих, придавая всему действу потустороннее, мистическое ощущение.

В воздухе витал упоительный аромат жареного мяса, спелых фруктов, овощей и благовоний. Каждый присутствующий чувствовал себя частью чего-то большего — не просто собрания людей, а древнего обряда, связывающего прошлое с настоящим, живых с предками, земное с божественным.

На возвышении, за спинами собравшихся, сияло выкованное изображение солнца, озаряя всё вокруг своим зеркальным блеском. Здесь восседала Семья Солнца, наблюдая за священным действом с высоты своего трона.

Айолин занимала место в резном кресле из тёмного дерева, позволяя взгляду скользить по толпе сквозь прорези перистой маски. Её длинное темное платье из тончайшего льна казалось воплощением священных узоров ночи, а накидка, оттороченная перьями скопы, мягко окутывала плечи. Головной убор с чёрными лучистыми перьями венчал образ, завершаясь у носа изящным клювом. От висков к груди струились бусы, рассыпая искры света при каждом едва уловимом движении.

По правую руку от неё восседал верховный вождь — её отец. Его одеяние соответствовало его величаю: туника из шкуры зверя, расшитая золотыми нитями, на плечах покоилась мантия из белоснежных перьев орла, каждое из которых было аккуратно пришито вручную. На груди блестел массивный медальон с изображением орла, распростёршего крылья над островом, а на голове возвышался убор, украшенный орлиными перьями и свисающими деревянными серьгами.

Отсутствие кресла для Кочиса говорило само за себя — отец прекрасно знал, что его не будет в ближайшее время. Айолин занимала место со стороны матери, хотя сидела в кресле с менее высокой спинкой, что подчёркивало её особое положение в семье, но не равнялось статусу верховного вождя. Над её головой красовалась искусно вырезанная эмблема трёхлистного цветка — символ единства кровей.

В первом круге от костра кружились жрицы, их голоса сливались в древнем гимне. Отец, не скрывая своего участия, прихлопывал в такт музыке, а его губы беззвучно вторили словам песни.

Внезапно из пещеры, где высокие врата были широко распахнуты навстречу праздненству, пробился мерцающий огонёк. В проёме появилась фигура Верховной жрицы Веденты. Её силуэт, окутанный дымкой священного сумрака, казалось парил над землёй.

Музыкальные инструменты, до этого наполнявшие пространство торжественным ритмом, внезапно смолкли. Лишь отрывистые удары барабана, похожие на биение древнего сердца, продолжали звучать в наступившей тишине.

Жрица медленно спустилась по извилистой лестнице, направляясь к центру священного действа. Народ почтительно расступался перед ней, образуя живой коридор к королевскому возвышению. Её сгорбленная фигура поглотилась толпой, но пылающий факел в руках продолжал парить над головами собравшихся, рассекая тьму своим неземным светом.

Когда она вышла вперёд, её тёмные, как колодцы, но поразительно ясные, для старухи глаза встретились со взглядом Верховного вождя. Проход, через который прошла жрица, не сомкнулся, словно за её спиной тянулся невидимый кортеж — незримые духи рода Айкару. Их присутствие ощущалось в лёгком дуновении ветра, в тихом шелесте амулетов на ее посохе и пламени факела в руках, которое вопреки всем законам природы, не дрожало и не колебалось.

Амо поднял руку. Барабаны мгновенно умолкли. Все поднялись со своих мест и площадка погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шёпотом ветра и шорохом костра.

Она склонила голову в почтительном поклоне:

— Благословенной ночи семье Солнца! — произнесла жрица. — Благословенной ночи народу Айкару!

— Благословенной ночи семье Солнца и народу Айкару, — гулко вторила толпа.

— О, духи предков! — начала она, раскинув руки, словно охватывая всё пространство перед собой. — В эту священную ночь вы явились к нам, чтобы открыть истину. Вы показали мне, какие тотемы заключены в сердцах этих детей.

Посвящённые дети, словно зачарованные, придвинулись ближе к жрице. В их глазах читалось нетерпение, а маленькие руки трепетно сжимали праздничные одежды.

— Има, — жрица извлекла из-за пояса фигурку дикой кошки. Девочка с россыпью золотистых веснушек на носу и тёмными косами, заплетёнными в причудливые волнообразные косы, шагнула вперёд. — Я вижу в тебе несгибаемую волю и храброе сердце. Тебе даруется тотем ягуара.

Жрица бережно надела фигурку на шею девочки, и та, гордо выпрямившись, коснулась амулета рукой.

— Тебе Мика, — обратилась жрица к высокиму мальчику с непослушными каштановыми волосами. — Я дарую тотем колибри. Твоя душа полна света и радости, ты умеешь находить красоту в простых вещах.

Мальчик с трепетом принял свой тотем.

— Тахода, — жрица повернулась к смуглому мальчику с глазами цвета тёмного мёда. На его шее уже виднелся узорчатый кулон, переданный от матери. — Тебе предназначен тотем медведя. Твоя сила в преданности и верности, ты надёжен как скала.

Один за другим дети подходили к жрице, получая свои тотемы. Среди них был темноволосый мальчик с пронзительно-зелеными глазами, тихая девочка с россыпью родинок на лице, юный воин с шрамом на лице от падения с дерева.

Когда последняя девочка, с очаровательными ямочками на щеках, получила свой тотем, жрица подняла руки к небу:

— Пусть ваши тотемы хранят ваши души и направляют по верному пути! — провозгласила она. — Помните, дети мои, что в каждом из вас живёт сила, достойная великого предназначения! Славься народ Трёх Крон! — возгласила жрица.

— Славься народ Трёх Крон! — эхом откликнулся народ.

Айолин и Верховный вождь спустились благословить детей: Айолин лёгким движением рисовала на их лбах священные узоры, а отец возлагал ладони, передавая силу рода. Ее взгляд то и дело возвращалая к Хибе, что стояла в первых рядах в маске выдры. Её глаза блестели, как искры костра, выдавая искренний трепет.

Отец Айолин громко произнёс:

— Сегодня великий день для нашего народа! Дети получили свои тотемы, и теперь они — полноправные члены племени. Пусть духи предков хранят их, а тотемы направляют по верному пути. Веселитесь, народ Айкару! Пусть эта ночь запомнится вам как ночь новых начинаний и светлых надежд!

Музыка обрушилась на толпу, словно небесный водопад, наполняя пространство новыми торжественными звуками. Ряды танцующих сомкнулись. Старшие дети, вероятно, родственники и друзья новоиспечённых посвящённых, с задорным смехом подхватили малышей, вовлекая их в весёлый танец.

Ведента опустила факел в костёр. Искры взлетели роем светлячков и тут же растаяли в темноте.

Хиба, изящно проскользнув между танцующими фигурами, приблизилась к Айолин. Заметив её усталость, она тихо произнесла:

— Может, хотите подкрепиться? — Хиба легко коснулась её запястья, — Праздник только начинается, Вам нужны силы.

— Благодарю за заботу, Хиба, — улыбнулась Айолин, — Я бы съела что-то лёгкое. То, что подают в дни великих обрядов.

Их взгляды пересеклись. И в этом молчании уместилось больше слов, чем в целой песне. Хиба замерла на мгновение: она поняла, о чём говорит Айолин. Впереди — первая ступень обряда бракосочетания, а перед ней необходимо очищение тела и разума: строгая пища, лишённая излишеств, чтобы чувства не затуманились, а дух остался ясным. В её глазах промелькнуло волнение — не страх, а трепет перед ответственностью, но она быстро взяла себя в руки:

— Как пожелает принцесса. Я принесу то, что нужно.

С этими словами она грациозно склонила голову и направилась к праздничным столам.

Айолин проводила подругу взглядом, и повернулась чтобы догнать Веденту. Но жрицы уже не было среди танцующих. Лишь чёрный проём врат, ведущих в храм, манил тёмной тишиной, и оттуда всё ещё тянулся тонкий аромат благовоний, неизменно следующий за Верховной жрицей.

Принцесса обвела взглядом торжество. Её отец величественно приветствовал гостей — его голос, низкий и уверенный, пробивался даже сквозь гул музыки и смех. Полукругом стояли старейшины в светлых, прошитых золотом одеяниях. Один из них — старейшина Митока: высокий, в маске кипариса из тёмного дерева, с мерцающими кусочками камня в глазницах. Он что‑то сказал, и по группе старейшин прокатился сдержанный смех. Народ же веселился, кружась в ритуальном танце, отбивая ногами синхронный ритм. Она пыталась найти Кочиса: его должна была выдать белая перьевая маска цапли с выразительным тонким клювом, или Мако в его маске черепахи, что всегда казалась чуть тяжеловатой для его лёгкой походки. Но их не было видно в пёстром вихре танцующих.

Она снова отыскала взглядом Хибу. К той уже подлетели подруги — обняли, защебетали. Хиба тепло улыбнулась, прижала их к себе и тут же отстранилась, словно давая вежливо понять что «ей сейчас не до разговоров». Подруги поняли без слов, рассмеялись и тут же растворились в праздничной суете.

У стола мелькали фигуры — набирали угощения, торопились, сталкивались локтями. Только один мужчина двигался иначе: нарочно неторопливо, подбираясь всё ближе к Хибе.

Хиба между тем по-прежнему внимательно изучала каждую чашу, принюхивалась к ароматам, проверяя, всё ли соответствует строгим правилам обряда. Её пальцы невесомо скользили по краю тарелок, она то и дело подносила к носу бокалы, угадывая содержимое по тонкому шлейфу запахов, пробовала блюда и напитки.

Незнакомец наконец остановился рядом. Его звериный лик было трудно разобрать со спины, однако Айолин успела заметить тёмные узоры у него над воротником: они вились, словно живые стебли с цветами, оплетая шею. Было видно, что они о чём‑то говорят: пальцы Хибы на мгновение дрогнули, но она тут же вернула себе прежнюю собранность и ловко погрузила пару фруктов в свою тарелку. Он кивнул, улыбнулся и протянул ей плод. Хиба чуть смутилась, но приняла подарок. Их ладони встретились. Всего на миг. Но в этом миге было столько волшебства, что Айолин невольно улыбнулась. Пламя костра мягко сверкало между их лицами, играло светом в волосах, вырисовывая контуры профилей… и это тихое созерцание вдруг разорвал знакомый голос за спиной:

— Птенец вернулся в родное гнездо, — прозвучало сквозь гомон праздника.

Айолин обернулась. Из танцующего моря огней выступил дядя. На его лице величественно покоилась маска Ястреба — из темного дерева и настоящих перьев, тяжёлых и бархатистых, впитавших в себя ночную глубину. В руках покачивался бокал с алой жидкостью, а на серебряной тарелке покоился кусок мяса, от которого исходил пряный металлический аромат.

И при всей величественности маски, при всей тяжести тотема из птичьих когтей на груди, Орей выглядел поразительно молодо. Моложе отца — моложе, чем должен был выглядеть обычный человек, прошедший через столько битв и лет службы. В его движениях не было старческой осторожности: они были стремительны и точны, будто он всё ещё был тем самым главнокомандующим, что одним жестом останавливал армии. Даже в том, как он держал бокал, сквозила та самая дерзкая лёгкость, которую годы обычно стирают без следа.

Айолин на миг задержала взгляд на узорах, вьющихся по его шее, и, она знала, бесконечным лабиринтом уходящих под одежду, выглядывающих из под рукавов на пальцах и выныривающих тонкой линией символов по правой части лица — это печати его клятв. Она знала и другое: молодость даровало Древо. Сок, который пили пробуждённые, не просто продлевал жизнь — он словно замедлял само время, позволяя телу оставаться крепким, а движениям — лёгкими и стремительными. Но у этого дара была своя цена: сок требовал отдачи, сплетая силу тотема с самой сутью человека, выжигая в нём новые обязательства перед островом, которые нельзя было сбросить, как тяжёлый плащ.

Имаан нёс на себе груз лет честно — каждая морщина была следом принятого решения, каждый седой волос — отголоском бессонных ночей. А Орей будто шёл рядом с этой историей, но не позволял ей себя сломать. Его молодость была не даром природы, а платой за иной выбор — за право стоять на страже. И в этой разнице было что-то одновременно прекрасное и тревожное.

— О том складывают стихи уже на дальних островах, — улыбка осветила его лицо, словно солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. — Рад видеть тебя, племянница. Сердце радовалось заранее, стоило только подумать, что скоро ты снова будешь здесь. Как же долго мы не виделись…

Айолин склонила голову в знак уважения:

— Да, дядя.

Он окинул её внимательным взглядом, не спеша, будто хотел разглядеть в ней не только черты повзрослевшей девушки, но и тень той маленькой Айолин, что когда‑то бегала по этим лесам.

— Ты словно расцвела, как редкий цветок после дождя. Неужто твоя поездка была не работой, а отдыхом? — Его смех рассыпался в воздухе серебряными колокольчиками. Но тут же спохватился: — Ох, мои манеры! Позволь угостить тебя.

Он протянул яства, и жидкость в бокале заиграла оттенками рубина, поднимая в воздух сложный аромат спелых фруктов, пряных трав и чего-то неуловимого, знакомого, что Айолин не могла разгадать.

На серебряной тарелке лежал кусок мяса, окружённый несколькими ломтиками овощей: золотистыми кусочками запечённой тыквы, тёмно‑зелёными стеблями спаржи и дольками томатов, будто нарочно выложенными так, чтобы блюдо выглядело безупречно.

Айолин посмотрела на мясо. В груди на миг всё сжалось, а к горлу подкатил знакомый приступ тошноты. Она поспешно перевела взгляд на овощи, стараясь удержать на лице спокойную улыбку. Вежливо, но твёрдо покачала головой:

— Благодарю, но я воздержусь.

Дядя на мгновение опешил, будто споткнулся о невидимый порог и медленно отвёл поднос:

— Ах да, конечно, — с легкой тревогой кивнул он, осознав, что чуть не пересёк запретную черту, — Подготовка к встрече с Кукульканом...

— Послезавтра, — подтвердила она.

— Наверняка волнуешься?

— Он могущественный правитель, — признала Айолин. — И я благодарна ему за помощь в мое отсутствие.

«Должна быть благодарна», — эхом отозвалось в мыслях горьким привкусом.

Дядя кивнул, но в его глазах промелькнула тень беспокойства:

— Представляю, как это тяжело. Вернуться домой и понять, что он уже не тот, каким ты его оставила. Что пока ты шла по чужим дорогам, здесь выросли новые стены. И ты не выбирала, где их ставить.

— Я дала своё согласие много лет назад, — повторила Айолин слова отца, встречая его взгляд. Словно её «да» действительно звучало на великом совете, когда решалась судьба острова.

Его глаза в узких прорезях маски чуть блеснули, выдавая, что он посвящён в дела больше остальных.

— Конечно! Конечно, — мягко успокоил он. — Никто не сомневается в твоей самоотверженности. Ты всегда была верна острову.

Он окинул взглядом толпу, чуть поморщился, будто сам себе не понравился следующий образ, но все же произнес его:

— Порой мне кажется, что наш остров - как старый храм на утёсе. Он стоит веками, и каждый, кто приходит к нему, приносит свою жертву. Кто-то — золото, кто-то — песню, кто-то — слезу... Те кто служит его богам, вынуждены отдавать самое дорогое, даже не понимая, что именно у них забирают. Твой отец не хотел быть жестоким. Но когда видишь, как зло надвигается на твой дом, ты бросаешь в костер то, что горит ярче всего — чтобы свет отогнал тьму. Ещё до твоего рождения жрецы читали знаки в корнях Древа и видели одну и ту же картину: мост между мирами, объединение народов — единственный путь, чтобы спасти и Иц-Тлалли и те земли, что лежат за горизонтом. Твой отец свято верил в это пророчество. Он видел в тебе не звено в чужой игре, а опору, на которой должен держаться этот мост.

В его голосе мелькнуло что-то горькое, почти стыдное:

— И, похоже, время пришло.

Он не сказал этого вслух, но воспоминание о разорванном союзе с Вакандой вспыхнуло между ними, как старая рана, которая ноет перед бурей: как они верили, что это и есть пророчество, как всё рухнуло, когда Т’Чака узнал о её бессмертии, как остров тогда едва не раскололся от стыда и страха.

Дядя опустил бокал на поднос и отложил блюдо на рядом стоящий пень:

— Решения принимались в твоё отсутствие не потому, что тебя не ценили, — продолжил Орей уже твёрже, — Наоборот — потому что ценили слишком сильно. Он хотел уберечь тебя от самого удара, от тяжести, которая способна сломать даже того, кто умеет укрощать штормы. Чтобы ты не стояла на самом краю обрыва, когда под ним уже рушилась земля. Но я понимаю, как это выглядит со стороны: словно ты главная фигура на доске, а ходы за тебя делают другие. И оттого особенно горько, что ты не просто участвовала в этой игре — ты была её смыслом. А правила тебе вручили уже после того, как партия началась.

— Как это мило, — Айолин чуть склонила голову, и в её голосе проскользнула нота насмешливая, тонкая, обоюдоострая. — Даже спустя столько лет ты заботишься о младшем брате...

— Предпочитаю сглаживать углы, пока они не стали совсем острыми, — спокойно кивнул Орей, будто ставил точку в разговоре.

Он чуть наклонил голову, и в свете костра прорезь его маски на мгновение скрыла взгляд, словно он специально прятал то, что сейчас было слишком личным, чтобы показывать даже племяннице.

— Мы с братом — разные, и порой я презираю его решения, — дядя произнёс это без горечи, как произносят давно принятую правду, к которой уже перестал испытывать обиду. — Но это не значит, что я не понимаю его мотивов. Он просто хотел защитить тебя. И в этом была и любовь, и страх, и огромная, почти невыносимая ответственность, которая давит на плечи всякого, кто носит корону, — будь то золотую или невидимую. Но знаешь, — он скрестил крепкие руки на груди, — защита бывает разной. Можно спрятать человека за стеной и думать, что спас его от ветра. А можно дать ему щит и сказать: «Смотри, вот откуда дует. Вот где трещит. Держи рядом со мной, и мы вместе удержим». Тебе всё это время давали только стену. В этом — мы разные.

— Ведента редко ошибается, — сказала она негромко.

— Но ты знаешь, каковы жрецы, — повернулся Орей, — Они служат огню, а не рукам, которые его греют. Если костёр начнёт гаснуть, они не задумаются подбросить в него полено. Даже то, что ещё живо, даже то, что ещё дышит. Для них благо острова — это пламя, и всё, что в него не входит, — лишнее. Им не нужна воля одного человека. Им нужен жар. И Ведента первой подаст факел, когда придёт время, потому что она верит: так правильно. Так было всегда.

— Я знаю, что для неё я — не Айолин. Я — часть пророчества — опора. И если однажды мост потребует новую жертву, она найдёт слова, чтобы объяснить, почему эта жертва — я. И сделает это с такой убеждённостью, что я сама поверю, будто так и должно быть. Но я не осуждаю её. Она верит в то, что делает. И в этом её сила, и в этом её слепота. Огонь не видит тех, кого сжигает. Он просто горит. И думает, что светит.

Орей долго молчал, и в этом молчании была не неловкость, а та тишина, которая наступает, когда человек находит внутри себя единственно верные слова и боится, что они прозвучат недостаточно.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, — наконец произнёс он совсем тихо и казалось, в темноте, у пылающего позади костра, мир сузился до двух лиц. — Что бы ни решили жрецы, что бы ни увидела Ведента в своих корнях и знаках, что бы ни потребовал остров у тех, кто его любит, — я всегда буду защищать тебя. Даже если на мне нет ни доспеха, ни знака, ни титула. Это не приказ. Не долг перед советом и не клятва у Древа. Это моя кровь. Мой долг перед тобой, как перед той, кто несёт в себе мою кровь. И если однажды костёр, о котором ты говоришь, потребует новое полено, я встану между тобой и пламенем. Не потому, что я сильнее огня. А потому, что таков мой долг. Тот, который я выбрал сам.

Айолин посмотрела на него. И в её глазах, обычно спокойных, как поверхность озера в безветрие, что-то дрогнуло.

Слеза? Слабость?

Нет.

То тихое движение, которое бывает, когда человек впервые слышит: тебя не предадут огню.

— Спасибо, — произнесла она просто.

В толпе танцевала фигура, щедро обвешанная перьями. Они подлетали вверх и опадали с каждым резким выпадом. На лице — маска чёрной птицы, хищной, с отливом ночи. Каждое движение было острым, как взмах крыла перед броском.

Айолин проводила её взглядом, и воспоминание о разговоре с отцом об Икаро обожгло изнутри: «Одиночки не наносят таких ран. Одиночки сгорают. А этот знал, куда бить, и бил в самое сердце».

Айолин смотрела на танцующую фигуру, на то, как перья вспыхивают в свете огня и тут же тонут в темноте, и ей вдруг стало казаться, что весь этот праздник — лишь тонкая завеса, за которой прячутся те, кто умеет бить в нужное место и быть незамеченным.

«А если таких звеньев много? — подумала Айолин, не отрывая взгляда от фигур в масках. — Если они разбросаны по всему острову, прячутся за улыбками, за танцами, за привычными лицами? Если кто-то из них сейчас здесь, среди этих людей, и ждёт лишь знака, чтобы снова ударить?»

Но вслух она сказала совсем другое, то, что должно было звучать как простая заинтересованность племянницы, вернувшейся домой:

— Глядя на этот праздник, трудно поверить, что когда-то наш народ был расколот из-за союза, — начала она, обведя рукой толпу, где люди танцевали и пели, где искры мерцали над головами, как живые светлячки, — Я вижу, как остров вырос... Отец сказал, что он готов к этому шагу...

Каждое слово — выверенный шаг. Она старалась говорить ровно, не позволяя голосу дрогнуть ни на мгновение. Её ложь была подобна осторожной разведке тропы в густом тумане: шаг за шагом, проверяя каждый выступ, каждую трещину, прежде чем перенести вес.

Она вспомнила предательство Такано и тех, кто выступал против союза с Вакандой, а теперь, возможно, и с Талоканом. Но ещё острее врезалось в память другое — Икаро. Тот мужчина. Его последние слова, хрип, тонкая струйка крови у рта: «Он убьёт вас всех».

Кукулькан.

Почему он так сказал? Айолин прокручивала этот вопрос снова и снова, и каждый раз ответ ускользал, как рыба в тёмной воде. Разве это то, что делают предатели перед смертью? Предупреждают своего врага? Тот человек умирал — и тратил последний вздох не на проклятие, не на молитву, не на мольбу. На предупреждение. Будто даже умирая, он пытался выполнить свой долг. Будто сам боялся того, о ком говорил.

И татуировка на его кисти: волк, сова, змея, коготь ягуара — знаки, которые говорили ей: он был своим.

Своим.

Изо всех сил она пыталась подавить ощущение собственного вранья, заглушить бешеное биение сердца, которое всё ещё отзывалось на тот грохот столкновения, на визг тормозов, на последний хрип, растворившийся в городском шуме. Бусины из вишаны, украшавшие верх её тотема, создавали силуэт затменного солнца над головой птицы, скрывая истинный аромат происходящего.

Она кинула контрольный взгляд на Хибу — и не нашла её на прежнем месте. Сердце дёрнулось, но тут же успокоилось: Хиба обнаружилась за дальними столами. Одна. Тот мужчина уже ушёл. Хиба стояла, склонившись над чашами, всё так же сосредоточенно принюхиваясь к блюдам.

— Ты же был тогда на посту, — продолжила она слегка праздно, стараясь вернуть самообладание. — Расскажи, как всё было? Как народ отнёсся к новому союзнику?

Орей задумчиво провёл рукой по подбородку:

— В те дни каждый видел союз по-своему, — произнёс он неторопливо, — Кто-то цеплялся за возможности: новые пути, новые знания, силу, которую можно обрести рядом с сильным союзником. Были и те, кто видел в этом угрозу. Кто-то боялся потерять независимость за мнимую безопасность, кто-то — традиции, а кто-то просто не хотел перемен. Для них любое «завтра» было страшнее любого «вчера».

Айолин кивнула, но мысли её уже текли в другом направлении. Мимо слов дяди, мимо праздника и веселья, туда, в тёмный проулок, где асфальт был ещё тёплым от чужой крови.

Икаро действовал слишком уверенно, чтобы быть одиночкой. Слишком… закономерно. Будто выполнял чью-то волю. Чью-то давно отданную команду. И пока он умирал, сжимая в последних словах имя того, кто «убьёт нач всех», — на острове о нём, об Икаро, никто даже не слышал.

История не вышла за пределы дворца. Отец позаботился об этом. Для всех остальных Икаро просто исчез. Как уходят многие из шпионов, когда путь уводит слишком далеко. Но его союзники — те, кто был с ним, кто верил в него, чьи поручения он выполнял, — они-то наверняка считали, что он жив. Что он там, на материке, в банде Кло, тянет нити, строит сеть, расставляет фигуры, готовит удар. Они не знали, что нити оборвались. Что сеть пуста. Что рука, которая их плела, давно остыла и больше не шевелится.

И пока они верили, что он жив, было время что-то выяснить, понять, подготовить...

Пока предатели не поймут, что тянут лук, в котором уже нет стрелы.

И это было страшнее, чем если бы Икаро был жив. Потому что живого можно найти. Живого можно выследить, схватить, допросить. А того, кто мёртв, найти сложнее — как и его союзников, пока они сами не выдадут себя. Пока не сделают ход, который раскроет всю структуру. Или пока не поймут, что ждут напрасно, — и тогда вместо осторожности начнётся отчаяние. А отчаяние, как знала Айолин, бьёт куда хитрее, чем расчёт.

— А как ты считаешь, те, кто был против… они еще есть? — она показательно сглотнула, и это не было совсем игрой. Да, чёрт возьми, ей и впрямь было страшно. Не того прошлого, о котором думал дядя, а того будущего, которое вырисовывалось перед ней, — тихого, тёмного, вражьего.

Но Орей не знал этого. Для него она была племянницей, которая вернулась домой и теперь боялась, что история повторится. Что снова будут допросы, снова площадь, снова та тишина, которая падает на толпу уже после, как прозвенит гильотина.

Она опустила взгляд, и в этом жесте была такая искренность, что Орей, казалось, забыл обо всём остальном. Он видел перед собой не разведчицу, не Вакан Танван, а девочку, которая однажды стояла на площади и стискивала зубы, чтобы не закричать.

— Не переживай, Айолин, — мягко произнёс он, легко похлопав её по плечу. — То, что было тогда, не обязано повториться. То было другое время, другая тревога. И твой отец тогда действовал так, как считал нужным, чтобы удержать остров. Но он не ищет врагов там, где их нет.

— Но они ведь не исчезли с годами... верно?

Орей чуть наклонил голову, в его взгляде мелькнуло понимание — не то чтобы он разгадал её ложь, но почувствовал, что за этими вопросами стоит не просто любопытство.

— У всех есть право на своё мнение, даже если оно идёт вразрез с волей вождя. Важно понимать мотивы людей, а не просто осуждать их за инакомыслие.

— Ты говоришь так, будто оправдываешь их, — прошептала Айолин, не поднимая глаз.

— Я лишь говорю, что мир не чёрно-белый, племянница. Нельзя бороться с тенью, не зная, откуда падает свет. Тот, кто выступает против, не всегда враг. Иногда он просто видит другую сторону правды, — он кинул взгляд на площадку, где пустели два трона, — Как твоя мать, например.

Айолин замерла:

— Мама была против?

Орей кивнул.

Она старалась не подавать виду, что эти слова задели её за живое. Но, казалось, они сдвинули в ней камень, который несгладимо влияет на течение. Конечно же, отец не говорил ей об этом. Он вообще редко делился тем, что могло поколебать её веру в него. А теперь вдруг оказалось, что даже рядом с этой стеной кто-то стоял и смотрел на трещины, которых она не видела.

Мать. Её мать. Та, чей образ в памяти Айолин был соткан из света и тихой уверенности, та, что казалась самой верной опорой отца, — тоже сомневалась. И не в пророчествах, не в острове, не в древних законах… а в нём самом. В его решениях. В том, куда он вёл их всех.

Вёл Айолин.

— Она помнила, чем закончился союз с дальней страной, — продолжил Орей, будто читал её мысли. — Помнила, как однажды мы доверились не тем людям, и это стоило нам слишком дорого. Тайна острова не должна быть в чужих руках. Мы храним её не из гордости, а из необходимости. Ваканда должна была стать нашим союзником, но даже союз — это тоже риск. Особенно когда на другой стороне есть те, кто помнит старые счёты.

Он посмотрел на площадку, где на фоне пылающего солнца стояли два пустых трона:

— Так что не всё так просто, племянница. Рамда, при всей её мудрости, тоже сомневалась. Не из слабости, а из любви. И это делало её человеком.

В толпе мелькнула высокая фигура Дария. Его маска с золотистыми пятнами ягуара переливалась в свете главного огня. Он был среди праздненству, но всё равно двигался с грацией хищника, охраняющего свои владения. Заметив Айолин, он замер, его взгляд на мгновение потеплел, но, увидев её не одну, он быстро собрался: кротко кивнул ей, ещё сдержаннее — дяде, и растворился в полумраке, будто его и не было.

— Удивительно дело,— начала Айолин, наблюдая за его удаляющейся фигурой. — Твой уход с поста командующего... Эта новость расстроила меня на материке, если не сказать, потрясла. Что заставило тебя так поступить?

Дядя закинул в рот кусочек батата, и задумчиво пожувал:

— Не всё можно измерить годами службы. Иногда судьба ведёт нас иными путями.

— Но ведь служба в Макуа — это твое призвание! — возразила Айолин, глядя на его тотем — когти птицы на цепочке, — Я не могу представить тебя вне армии.

Дядя медленно улыбнулся, не сводя взгляда от высоких языков пламени в костре:

— Время меняет всех нас, даже тех, кто кажется незыблемыми, как скалы. Тотем помогает нам найти свой путь, но мы сами решаем, как по нему следовать. И иногда наши мечты не совпадают с тем, что предначертано.

— А что стало с твоими мечтами?

— Мои мечты всегда были связаны с благополучием острова, — ответил он, и в его голосе прозвучала сталь, знакомая всем, кто слышал его приказы на поле боя. — Тотем дал мне силу, но я сам выбрал, как её использовать. Остальное — лишь путь к этой цели.

В этот момент из толпы фигур выступила Хиба. Её платье цвета тёмного мёда практически сливалось с сумраком. Лицо казалось напряженным, а глаза, обычно сияющие живым блеском, сейчас смотрели куда-то в сторону, словно избегая прямого взгляда. В руках она несла серебристое блюдо с глиняной чашей, горкой нарезанных фруктов и ломтиками запечённых овощей. Заметив, что на неё смотрят, Хиба тут же резко выпрямилась, будто солдат, получивший команду «смирно».

— Хиба, — склонил голову Орей с лёгкой улыбкой.

— Тла Орей, — Хиба почтительно опустила глаза, выполняя лёгкий поклон, — Пусть тотемы будут благосклонны к Вам.

— Принесла освежающий напиток для принцессы? — Орей окинул взглядом чашу в руках Хибы, его глаза на мгновение задержались на изящных пальцах, сжимающих глиняный край.

— Для меня честь заботиться о благополучии Айолин, Почтенный Орей. Я лишь исполняю свой долг.

— Отрадно слышать, — его глаза блеснули, и в этом блеске было что-то, что Айолин не могла разобрать: то ли одобрение, то ли предупреждение.

Орей обернулся к толпе, словно искал кого-то в пестроте праздничных нарядов:

— А где же наш Окими? — обратился он небрежно к Хибе.

— Командующий Дарий... — она прочистила горло, — исполняет свои обязанности. Проверяет посты.

Орей улыбнулся краешком губ, будто вспомнил что-то, недоступное другим:

— Думал, может, обсудить кое‑что важное… У нас с ним столько общих воспоминаний, столько тем для разговора, — он показательно поклонился, будто не грозный военачальник, а юный ухажёр на первом балу, — Пусть праздник продолжается, милые дамы, не смею больше смущать вас своим присутствием.

Он торопливо забрал поднос, будто вдруг вспомнил, что вообще‑то пришёл сюда не ради речей, и добавил чуть тише, уже на ходу:

— Проверю, как там старейшины, поищу Дария — у нас с ним есть пара старых историй, которые лучше рассказывать подальше от женских ушей.

Подмигнул, усмехнулся и, ловко лавируя между танцующими, исчез в пёстрой толпе, будто его и не было.

Айолин приняла бокал из рук Хибы. И когда Орей окончательно скрылся из виду, она наконец позволила себе спросить:

— Что с тобой?

Хиба опустила глаза:

— Меня поймал Дарий и... мягко напомнил о моих обязанностях.

— Ты не моя охрана, — мягко, но твёрдо ответила Айолин, — А я уж точно не ребёнок, который нуждается в няньке.

— Он сказал, что я не должна оставлять тебя без присмотра там, где много незнакомых людей в масках.

Айолин усмехнулась:

— Тогда пусть сам за мной следит. Ты моя подруга, а не страж.

Они отошли от шумной толпы. Над их головами, словно мерцали гирлянды из светящихся водорослей, а под ногами хрустела каменистая тропа, уводящая вглубь сада. Воздух здесь был прохладнее, пахло цветами и далёким морем.

— Я видела, ты говорила с кем-то, — негромко заметила Айолин.

— Да. Это были мои подруги.

— А мужчина..?

— А, это… — Хиба замялась, — Парень с нашей деревни. Его семья разводит овец, он помогает матери с поставками шерсти.

Айолин улыбнулась, глядя, как подруга нервно теребит браслет на запястье.

— Не просто знакомый, Хиба. Я видела, как вы держались за руки.

Кончики ушей Хибы вспыхнули алым, словно его коснулось пламя. Она опустила взгляд, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

В народе Айкару женщина всегда занимала особое место. Она была хранительницей трёх родов, дарила жизнь детям, заботилась о семье и вела хозяйство. Её сила текла в крови, как сок в стволе могучего дерева.

Но всё изменилось, когда Кхадимы уничтожили священное Древо. Народ Айкару оказался на грани выживания, и тогда старейшины поняли: нужно защитить то немногое, что осталось от древней силы. Так появились строгие правила прикосновений.

Женщина стала не просто хранительницей домашнего очага — она превратилась в носительницу священной энергии. Её кровь хранила память о древнем Древе, её тело было продолжением его ветвей, а жизнь — последней искрой древней силы.

Прикоснуться к женщине без её согласия стало равносильно преступлению против всего народа. Это было попыткой украсть то, что принадлежало не одному человеку, а всем Айкару.

Со временем, когда на острове возродилось древо, когда народ окреп, строгие правила сохранились только в семье Солнца, задачей которой и по сей день является укрепление крови Айкару. Для остальных правила смягчились, но значение прикосновений между мужчиной и женщиной не утратили свой важности.

Айолин перевела взгляд на мерцающие огоньки гирлянд. Они напоминали те самые звёзды, под которыми она когда-то позволила себе первый шаг навстречу судьбе, подарив прикосновение Т'Чалле.

Она сделала глоток из чаши:

— Рада, что ты нашла кого-то особенного, — искренне сказала она. — Пусть Ичпочтли хранит ваши сердца.

Она поднесла чашу к губам, но напиток вдруг показался горьким. Мысль о том, что Хибе, возможно, придётся последовать за ней, если Айолин останется в Талокане, легла, словно камень на сердце.

Второй глоток дался с трудом — ком в горле не давал пройти жидкости. Перед глазами всплыла картина: подводный город, узкие коридоры, незнакомые окрестности, где Хиба не сможет быть с тем, кого полюбила. Айолин вернула чашу на её поднос:

— Я пойду во дворец.

— Я с тобой! — тут же откликнулась Хиба.

— Останься, — мягко, но твёрдо произнесла Айолин. — Тебе явно здесь веселее, чем мне. Поздравь родных, пообщаться с друзьями. А я, кажется, уже отвыкла от этого всего. Хочу побыть в тишине. Праздник — это и твой вечер тоже. Развлекайся.

— Но... — начала было Хиба.

— А если Дарий опять что-то скажет, — перебила Айолин, подняв палец, — пошли его к Маниту и скажи, что я дала тебе отгул. Сегодня праздник, и все обязаны отдыхать. Если... ты конечно хочешь.

Хиба застыла, будто примеряя эти слова, как новое платье. Сначала не очень уверенно, потом с осторожной радостью:

— Ну, хорошо.

— Я лишь прогуляюсь до набережной и во дворец, — сказала Айолин, уже разворачиваясь, чтобы уйти, пока голос не дрогнул. — Ничего страшного. Просто хочу посмотреть на ночной океан.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и направилась прочь, погружаясь в свои тревожные мысли о будущем, которое могло разделить две любящие души.

А может и весь остров.