Капитан своей судьбы (гет)

Ночь стояла тихая, разве что изредка легкий ветер колыхал деревья в садах Валифа. Изредка по верхним улицам, что близ дворца бекаба, проходили ночные стражники, спугивая случайно забежавшего сюда бродячего пса или какого-нибудь любителя навещать чужих жен в спальнях. Порой стражники подходили друг к другу, перебрасывались несколькими словами или пересмеивались. Каждый держал в руке тусклый масляный светильник, поэтому никто особо не заметил, что светильников на улицах стало больше.

Тропа Контрабандистов вливалась в окраины Валифа незаметно. Обычно стража бывала там редко, но с недавних пор это место зорко стерегли днем и ночью — как говорили, так повелел сам бекаб, и хотя дни и ночи сменяли друг друга мирно, бдительности никто не ослаблял.

Стражники расхаживали вдоль окраин по двое. Тем, кто сумел бы заметить что-то подозрительное и вовремя поднять тревогу, бекаб обещал награду не то в двести, не то в триста монет серебром. Эта награда засияла перед глазами обоих стражников, заметивших в ту ночь среди скромных, порой заброшенных домов огонек.

— Гляди! — сказал один и толкнул товарища локтем. — Там! Это не может быть кто-то из наших.

— Похоже, идут со стороны берега, — ответил второй. — Укройся вон там, затени светильник и следи, а я пойду скажу прочим…

— Погоди, а если мы с тобой сами выследим их? Представь, сколько нам тогда заплатят! Может, даже двойную награду!

Второй стражник заколебался — ненадолго: раздумья его оборвал арбалетный болт в горло. Товарищ убитого, который прикручивал фитиль светильника, едва успел обернуться на шум, как тоже упал мертвым. Вынырнувшие из черных теней две фигуры тотчас вырвали болты из ран и забрали оружие и светильник. И вслед за этими двумя вскоре потянулись новые.

Они вошли в город, ловко избежав встречи со стражниками, — всех, кто нес дозор поблизости, отвлек внезапно вспыхнувший дом, давно нежилой. Некому теперь было увидеть, как в город входят люди, все при оружии, а кто-то — с крытыми жаровнями, полными особой горючей смеси: именно эти огоньки менее усердная стража принимала за светильники товарищей. Неизвестные шли быстро и уверенно, словно знали город, как свои пять пальцев: один отряд зашагал вниз, к порту, другой — к дворцу бекаба.

Сам же бекаб, не подозревая ни о чем, отдыхал в своей опочивальне, погруженный в сокровенные мечты о недоступной пока женщине — и не пренебрегающий женщиной доступной. Курились в медных жаровнях благовония, чей запах мешался со сладким ароматом вьюнка на оконных решетках. Бекаб лениво растянулся на смятом ложе, с которого свесились наполовину простыни и попадали подушки, а на одной из них изгибалась в подобии томного танца ненасытная Дзинада.

Казалось, она не видит равнодушия господина — утолив телесные желания, он едва замечал ее. Дзинада то вздыхала, то заливалась звонким смехом, то льнула к Ширбалазу, осыпая его поцелуями. Он чуть отстранил ее и поглядел ей в глаза, медленно накручивая на руку прядь ее длинных волос. С томным вздохом она выгнулась, грудь ее трепетала. В тот же миг снаружи громыхнули шаги.

Бекаб нахмурился и выпустил волосы Дзинады — шаги не походили на обычный ночной обход стражи. Топот стал громче и чаще, в него вплелись сперва отдельные голоса, затем крики, будто вопила толпа на многолюдной площади. Вскоре к крикам добавился звонкий лязг и пистолетные выстрелы — и звуки эти приближались.

Дзинада с визгом кинулась на ложе, за спину бекаба. Он же приподнялся рывком, но встать и одеться не успел, как и схватить саблю или пистолет. Дверь в опочивальню распахнулась от мощного удара, едва не слетев с петель.

* * *

— Пожар! На помощь! Спасите!

Вопли метались над Валифом подобно пламени. Город вспыхнул со всех сторон: горели дома, богатые и бедные, горели корабли в порту — и, к ужасу горожан и стражи, сам дворец бекаба. Среди огненного и дымного безумия носились туда-сюда люди, почти все едва одетые. Матери истошно звали детей и бросались за ними в горящие дома; мужчины с топорами и толстыми кольями пытались ломать стены и ограды, чтобы остановить пожар, — тщетно. Осознав, что бороться с огнем бесполезно, почерневшая перепуганная толпа повалила прочь из города, в горы.

— Спасайтесь, люди, пока не поздно! — кричали во все горло беглецы. — Бегите, иначе всех убьют!

— Это разбойники спустились с гор, чтобы стереть Валиф с лица земли!

— Нет, это пираты нагрянули, кто же еще?

— Бегите, это Гьярихан! Горе нам! Спаси нас, Всемогущий!

Среди этих воплей, грохота и людского хаоса находились и те, кто пытался угомонить горожан и тушить пожары; кое-где это даже удалось. Валиф затянуло черным дымом, зарево от полыхающих в порту кораблей освещало город, будто солнце — днем. Некоторые хватали оружие и все, что могло сойти за него, готовясь защищаться от неведомых врагов. Но врагам не было дела до города и его перепуганных жителей.

Целью их был дворец.

Половине своих людей во главе с Вазешем Тавир приказал заняться кораблями в порту, а потом прикрыть отход, когда потребуется. Сам же он повел свой отряд на дворец бекаба, рассчитывая на внезапность и суматоху, а не на численное превосходство. И больше всего на быстроту, ибо дворец тоже предстояло поджечь — и успеть вывести оттуда Дихинь, прежде чем огонь перекинется на гарем.

Время нападения пираты рассчитали точно. Они прибыли в Бухту контрабандистов три дня назад и обе минувшие ночи тайно караулили близ дворца, замечая, сколько стражников, где они стоят и как часто сменяются. Теперь, как казалось всем, дело оставалось за малым.

В боковую калитку Тавир проник без труда: стражники по ту сторону заметили движение и тотчас, распахнув калитку, бросились наружу. Когда их обоих схватили и тут же перерезали горло, Тавир повел своих к дворцу, перед тем сделав знак пиратам с жаровнями — смесь поджигала что угодно, и ее было не погасить, пока она сама не прогорит. Как ни манило Тавира невысокое здание гарема, путь к нему лежал через сам дворец — и через труп Ширбалаза.

Стражу у запертых главных ворот и у входа тоже удалось снять бесшумно. Тавир уже открывал тяжелые двойные двери, окованные медью, когда товарищи рядом зашептали: «Кто-то идет!» Прежде чем они успели спрятаться, из-за угла показались трое стражников — видимо, смена тех, кто лежал сейчас мертвым на крыльце и у ворот.

— Проклятье! — выдохнул Тавир с досадой. — Они сменили время развода постов!

Теперь уже было поздно — стражники заметили их. Двоих прикончили из арбалетов, третий же сбежал, и его вопль: «Тревога!» прозвенел на весь дворец не хуже ружейного выстрела.

— Скорее!

Тавир повел своих внутрь дворца, и ни один не посмел помедлить или отступить. В первом же коридоре им встретились еще четверо стражей — все они тотчас пали мертвыми. Зато один успел выстрелить из пистолета, и эхо выстрела вскоре отозвалось в глубине дворца звоном оружия и тревожными голосами.

— Вперед, к Ширбалазу!

На один лишь миг у Тавира мелькнула мысль отложить расправу с бекабом и пойти за Дихинь, но тотчас развеялась. Нет, нельзя оставлять врага за спиной — пока он жив, покоя не будет никому. Минуя длинные лестницы, галереи, сводчатые залы, Тавир вел своих людей вперед, а они брызгали там и сям горючей смесью из жаровен, поджигая занавеси, резные деревянные украшения или просто выливая на пол.

Оружие и крики позади звенели все громче. Из боковых коридоров выскакивали стражники и слуги, и с каждым разом бои с ними делались все дольше. Скрепя сердце Тавир оставил небольшие отряды биться в коридорах, сам же, окруженный всего десятком, поспешил к покоям бекаба.

— Сюда! На помощь! Повелитель!

Тавир разрядил пистолет в бегущего первым стражника, рубанул саблей второго, свалил рукоятью еще одного и махнул своим сдерживать прочих. Товарищи кивнули: стреляли они не все разом, давая друг другу возможность перезарядить оружие. Сам же Тавир ударом ноги распахнул дверь в спальню Ширбалаза.

В нос ударил душный запах благовоний, который вмиг заглушил едкую вонь гари от смеси. Бекаб не спал: в накинутом на голое тело кафтане, он выпустил рукоять сабли, которую почти вынул из ножен, и отшатнулся к дальней стене. Тавир успел перехватить его взгляд, прежде чем броситься следом: гнев бекаба мешался с ужасом — значит, понял, кто перед ним. С разворошенной кровати послышался истошный женский визг; Тавир дернулся было туда, но тут же разглядел среди простыней и подушек черные волосы рабыни. Он отвлекся всего на миг — и этого мига достало Ширбалазу, чтобы нащупать на стене скрытый рычаг и сбежать потайной дверью.

Тавир кинулся за ним, в ярости ударил рукоятью по закрывшейся стене, но, сколько ни смотрел, так и не отыскал рычага. Сзади громыхнули чьи-то шаги, он обернулся: в спальню вбежал почерневший от дыма и крови Абтах.

— Что там, Гьярихан?

— Сбежал, — скрежетнул зубами Тавир. — Надо спешить.

— Плохо дело, капитан, — сказал Абтах и оглянулся. — Стражники наседают со всех сторон. А наши-то будто обезумели: кинулись грабить вместо того, чтобы сплотиться. Не знаю, уйдем ли…

— Довольно.

Тавир развернулся и вышел в коридор. На самом пороге он едва успел прикрыть дверью себя и Абтаха от копий двух ретивых стражников — по счастью, копья застряли в двери, а оба стражника тут же пали мертвыми. Женщина в спальне завизжала еще громче, раздался скрежет и дружный топот. Тавир глянул в дверной проем: из потайного хода выскочили не меньше двух десятков стражников.

— Отрезаны!

Тавиру оставалось лишь отступать в коридор — из десятка пиратов, что бились там, уцелела едва половина. С горечью он понял, что помощи ждать неоткуда: они слишком рассредоточились по дворцу, да и алчность сыграла с ними злую шутку. «Быть может, хоть кто-то сможет отступить и уйти Тропой», — подумал Тавир, прежде чем отбросить все мысли и чувства, все человеческое, что в нем оставалось, и устремиться в последний свой безнадежный бой.

Один за другим пали оставшиеся товарищи, что прикрывали спину Тавира, — их стражники не щадили, в отличие от него самого. Он угадал их намерения. «Ну уж нет!» — беззвучно прорычал он и бросился в самую гущу сражения, разом зарубив троих.

Стражники накатывали волнами, пытаясь окружить Тавира или прижать к стене. Он же возвел вокруг себя бастионы из трупов и раненых, миг за мигом прибавляя к ним новые тела. Кинжал в левой руке разил столь же проворно, как сабля в правой, и не знал промаха. Кровь залила глаза и струилась по телу, своя и чужая. И все же враги по-прежнему боялись бить насмерть.

Тавир увернулся от копья, принял удар древка на левую руку. Удар пришелся по локтю, который тотчас зажгло болью, рука отнялась. Стражники взревели, Тавир отозвался, перекрывая их всех. Один схватил было его за раненую руку и тотчас получил клинком сабли по лицу. Сражаться приходилось между трупов или даже стоя на них, недавно блестящий мраморный пол залило кровью, и удушливо тянуло из коридоров дымом.

Новое копье пролетело совсем рядом, задело спину. Тавир пошатнулся, стражники радостно завопили, а он, распрямившись, сразил еще двоих. «Ты так и не узнаешь ничего… — металась в голове единственная мысль, точно узник в тесной темнице. — Так и не узнаешь, что я приходил за тобой… Я умру здесь, а ты будешь жить у Ширбалаза, считая меня своим врагом, — ведь этот изменник, конечно, все рассказал тебе…»

Эта мысль поразила Тавира сильнее любого оружия. С яростным ревом он смел еще нескольких стражников, но те почти не заметили потерь — из потайного хода и из прочих коридоров со всех сторон бежали новые. Пробиться в затянутый черным дымом коридор Тавиру не удалось, хотя это стоило жизни еще пятерым. Вытянулись вперед копья стражи, защелкали курки пистолетов.

— Сдавайся, Гьярихан, ты один!

— Этого достаточно… — процедил сквозь зубы Тавир и, кое-как оттолкнувшись раненой рукой от стены, бросился вперед.

Но под ногами было слишком много крови.

На один лишь краткий миг, меньше легкого вдоха, Тавир оступился. Стражники тотчас кинулись на него, вцепились в локти, в плечи. Развернувшись, он стряхнул их, зарубил одного, второго — а третий, весь израненный, вырвал саблю из его руки.

На спину обрушился удар древком. Тавир устоял, обернулся, точно затравленный охотниками лев. В грудь ему тотчас уперлось не меньше десятка копейных остриев, тускло блестящих в полумраке. Прочие же стражники навалились сзади, не давая броситься грудью на копья.

* * *

Ширбалаз восседал на низком деревянном ложе, наскоро застеленном спасенными из дворца коврами. По счастью, никто из воинов и придворных не видел его позорного бегства почти нагишом: верные слуги, несмотря на пожар, смятение и резню, вовремя принесли ему одежду, туфли и типур. Сейчас же бекаб оглядывал своих приближенных, что столпились вокруг, хотя им едва хватало места на заднем дворе его дворца. Вернее, того, что от него осталось.

Кругом ярко пылали в руках рабов светильники, масляные и смоляные. Конюшни и прочие службы остались далеко по левую руку — смрад от них не долетал сюда. Справа же лежал сад, из которого можно было попасть в гарем, тоже пострадавший от огня. Эта весть встревожила бекаба, хотя Хими и Джала вновь и вновь убеждали его, кланяясь, что все женщины спасены, даже Дзинада, едва не ставшая жертвой пиратов.

— Что с городом? — спросил Ширбалаз.

Сайгун и начальник стражи Умузар низко поклонились.

— Выгорела почти треть города, о могучий, — сказал советник. — А то, что уцелело, немало пострадало в суматохе, пока люди бежали прочь. Уже начались грабежи по местам, пришлось послать туда стражу. И, да простит меня повелитель… сгорели корабли в порту…

— Все? — Ширбалаз привстал на ложе.

— Да, о надежда Валифа. Потушить их было невозможно из-за пожаров и беспорядков в городе; там до сих пор бегают бунтари или просто глупцы и сеют слухи о нападении врагов…

— Слухи прекратить, — отрывисто приказал Ширбалаз и вздохнул. — Если понадобится, схватить самых ретивых болтунов и повесить. Что с пожаром во дворце?

— Огонь до сих пор не погас, о могучий, — сказал Хими. — Эту колдовскую смесь ничто не берет. Зато спасена казна, большая часть ковров, убранства и ценностей.

При упоминании казны и ценностей Ширбалаз вздохнул еще более горестно. Расходы предстояли громадные, сравнимые разве что со снаряжением войска или флота для султана. В Валифе выгорели целые кварталы, от богатых до ремесленных и бедняцких, сотни людей остались нищими, потеряв все, — и сколько погибших в огне и раненых! Если не оказать людям помощь, они взбунтуются — но если оказать, они станут требовать еще и еще. А когда о бедствиях Валифа узнают приезжие купцы, цены на хлеб и прочую снедь взлетят до небес.

— Сайгун, Касаши, — сказал бекаб, — распорядитесь открыть житницы и раздать горожанам хлеб. И пусть в городе объявят, что каждый мужчина, потерявший дом или потерявший дом и семью, получит из моей казны пять серебряных монет…

Бекаб умолк, не зная, что еще предложить. Оба советника поклонились, хотя от взора бекаба не ускользнула плохо скрытая досада — словно советники сочли предложенные меры слишком щедрыми.

— Все будет исполнено, о повелитель, — сказал Касаши и тихо прибавил с невеселой усмешкой: — Зато у них довольно углей, чтобы печь себе хлеб.

— И еще, — продолжил Ширбалаз. — Нельзя допустить бегства людей из города, что бы их ни вело, страх или нищета. Надо поставить заслоны…

— Да простит меня повелитель, — поклонился Умузар, — у меня не хватит для этого людей. Стеречь дворец, выслеживать смутьянов на улицах, да еще охранять все ворота… даже если я поставлю к каждым по полудесятку — больше не смогу, — бунтари сметут их.

Ширбалаз похолодел.

— Так много погибших? — прошептал он и спросил громче, совладав с собой: — Скольких вы потеряли?

— Во дворце, о повелитель? — уточнил Умузар. — Мы еще не подсчитывали точно, из-за едкого дыма трудно находиться внутри и выносить трупы. Но моих людей погибло не меньше сотни…

При этих словах советники дружно ахнули и провели руками по глазам, призывая милосердного Макутху, Ширбалаз же качнул головой в тяжелом парчовом типуре и знаком велел Умузару продолжать.

— Если считать стражу и во дворце, и у ворот, повелитель. Как поведали мне мои люди, большая часть их пала от руки нечестивца Гьярихана — которого мы, хвала Всемогущему, взяли живым.

— Вы его взяли? — вскричал Ширбалаз.

Гул во дворе стал громче, заглушая долетающий из города шум и крики, даже советники не стыдились откровенной радости, будто вмиг позабыли о потерях, беспорядках и грядущих расходах. Бекаб же сорвал с пальца один из перстней и, подозвав Умузара ближе, вложил ему в руку.

— Каждый, кто сам участвовал в захвате этого пирата, получит от меня щедрую награду. Хвала Всемогущему — ради такой вести стоит претерпеть даже нынешние… неудобства. — Бекаб огляделся. — Пусть его приведут сюда. А что с его людьми?

— Во дворце их было немного, о светоч Валифа, — ответил Умузар, сияющий ярче светильников. — И некоторые предпочли грабеж сражению. Мы не брали их живыми, так что почти все они убиты. Хотя несколько могли сбежать, так сказали мне мои люди. И… да простит повелитель мою дерзость, но этот перебежчик, Гарешх, сослужил нам неважную службу, ведь он не исполнил твоего приказа и не заметил корабля Гьярихана.

— При случае я напомню ему об этом — когда он вернется, — кивнул бекаб. — Пока нам стоит подумать о другом. Дворец пострадал: всем известно, что желтый мрамор пускай и не горит, но разрушается от огня. Значит, придется строить новый. Пока же… — бекаб задумался ненадолго. — Пока мы переберемся всем двором в крепость Арсаба.

Сайгун тотчас кивнул, прочие советники поддержали дружным гулом.

— Верно, о надежда Валифа, Арсаба — самое крупное здание во всем городе. Да, она давно необитаема, но пригодна для жилья и, к тому же, устроена так, что ее нетрудно охранять малым числом.

Ширбалаз, хмуро слушая то, что и так было известно всем в Валифе, при последних словах впился в ладони ногтями. Пожар и нападение пиратов стоили жизни многим стражникам, и теперь их едва наберется сотня — и часть их придется послать на поиски пиратского корабля, на усмирение разбоя и суматохи в городе, на охрану городских ворот, на подавление недовольств, если они будут, — а они будут. Порадовавшись, что ему есть на ком выместить обиду и досаду, Ширбалаз подозвал Хими.

— Тогда пусть в Арсабу немедленно отправятся слуги вместе со всем, что удалось спасти, и часть стражи. Туда же отослать казну и гарем. Пусть приготовят все для жилья, пригонят баранов, доставят съестное и вино. — Бекаб прислушался и кивнул с торжествующей усмешкой. — Мы явимся туда чуть позже.

Хими и стоящий тут же Джала-огыш низко поклонились и сделали знак прочим слугам и рабам. Их примеру последовал Умузар, отрядив часть своих людей в Арсабу. Ширбалаз едва замечал эту суету, ибо со стороны дворца приближались другие звуки: шум голосов, смех, брань, позвякивание оружия — и тяжелый грохот цепей.

Гьярихана вели не меньше десятка стражников. Двое тащили его вперед, дергая за цепи на руках, еще двое держали за локти, прочие наставили на него копья. С досадой Ширбалаз заметил бледные лица, перекошенные рты и бегающие глаза стражников — они явно боялись пленника, даже безоружного. Досада тотчас ушла, стоило бекабу взглянуть на давнего своего врага.

Казалось, Гьярихан искупался в крови — столь обильно она покрывала его тело, длинные, почти до плеч, волосы и обрывки рубахи и шаровар. Под лохмотьями одежды виднелись бесчисленные раны, ноги были босы, как подобает пленному преступнику, но волосы и бороду ему не остригли — это делалось перед самой казнью. Шел он медленно, хромая, — не только из-за тяжести оков. Неким чудом в бою уцелели нити бус-оберегов, не меньше трех десятков, лишь две-три порвались; они тускло поблескивали из-под обвивающей шею цепи. Лицо же Гьярихана, покрытое кровавыми ссадинами, и взгляд серых северных глаз едва не заставили бекаба захлебнуться ненавистью.

Знаком он велел подвести Гьярихана ближе к своему ложу, сам же поднялся во весь рост, чтобы смотреть на пленника сверху вниз — стой Ширбалаз на земле, это бы не удалось.

— Ты похвалялся взять мой город, — произнес Ширбалаз с усмешкой, глядя в глаза врагу. — Ты похвалялся убить меня. Посмотрим, как ты сможешь это сделать теперь, когда ты в моих руках. Пускай справедливая длань Всемогущего порой медлит, но от его кары не уходит никто. Не ушел даже ты, гнусный разбойник, убийца, столько лет осквернявший своим зловонием Канаварское море.

Ширбалаз ждал ответа. Стражник рядом уже приготовился бить. Гьярихан же промолчал, лишь скрежетнул зубами и крепче стиснул челюсти. Окровавленные пальцы его сжали цепи, на почти обнаженных руках вздулись мышцы и жилы, словно он надеялся разогнуть звенья. Стражники, завидев это, рассмеялись, даже по рядам слуг и рабов пробежал насмешливый шепоток. Ширбалаз кивнул сам себе.

— Кончилась твоя удача, паршивый пес, — бросил он и сделал знак страже. — Рвите с него обереги.

Стражники повиновались. Разноцветный бисер брызнул во все стороны сверкающими искорками, на землю полетели нити, окрашенные свежей кровью. Гьярихан не изменился в лице, хотя сжатые губы его и пальцы побелели. Ширбалаз же подошел и растоптал обрывки бус.

— Так же я втопчу в землю твой гнусный прах! — почти прорычал он в лицо врагу.

Бекаб больше не смеялся: ему сделалось трудно дышать, гул крови в ушах заглушил все звуки вокруг, и тело объяла неистовая дрожь. Выпрямившись, он указал в сторону гор, что тянулись над Валифом и укрывали под своей сенью величественный и прекрасный Пушапам.

— Три года… Три года они ждут мести, — продолжил Ширбалаз, задыхаясь от давней боли — и от переполняющего душу торжества. — Мой храбрый сын, которого ты убил… Моя возлюбленная жена, которая не перенесла его смерти… Всеведущий Макутха мне свидетель, я возьму за каждую каплю крови Раважа по кувшину твоей! И за каждый волос Сураны — по клочку твоей гнусной шкуры! Ты будешь мечтать о скорой смерти, будешь молить о ней — напрасно. Сегодня я подумаю, какой казни тебя предать. Для такого, как ты, даже смерть на колу будет слишком легкой.

Ширбалаз умолк, словно у него перехватило дыхание, и вновь впился взглядом в лицо Гьярихана. Тот молчал по-прежнему, бледный, страшный, лишь ноздри раздулись, а посветлевшие глаза сделались похожими на два клинка, готовые разить насмерть. Такой ненависти, что горела в них, бекаб не видел никогда прежде — и всею душой отозвался на нее. За упрямство, за это высокомерное молчание, за пролитую кровь и прочие ужасы нынешней ночи проклятый пират заслуживал наказания и унижения.

— Подать сюда плети, — велел Ширбалаз. — Сотню полновесных ударов ему, здесь, сейчас.

Неспешно он вернулся на ложе и устроился поудобнее, словно готовясь смотреть представление силачей и канатоходцев или изумляться чудесам бродячих магов. Двое рабов умчались за плетьми, стражники же бросили пленника ничком на землю: подняться сам он бы не смог — из-за ран и тяжелых цепей.

И все же Гьярихан приподнялся, опершись на скованные руки, взор его вмиг отыскал Ширбалаза и заставил содрогнуться: теперь эти глаза напоминали жерла наведенных пушек. Тут принесли плети, два стражника взяли их, взвесили в руках. Советники, слуги, рабы дружно загомонили, словно обычная уличная толпа в базарный день, подались было вперед — и тотчас смолкли, как один человек, едва первая плеть свистнула в воздухе.

Ширбалаз слушал эту тяжелую, каменную тишину, которую рассекал лишь голос плетей; даже стражники, начавшие было насмехаться над пленником, умолкли. Бекаб видел густые брызги крови и разорванное тело врага, видел, как тот порой вздрагивает — не более того. Гьярихан молчал, и все кругом молчали вместе с ним, даже ночь и ветер, лишь беспечно заливался где-то в саду влюбленный соловей.

— Сильнее!

После тридцати ударов стражники отступили, на их место встали другие и взялись за дело с двойным усердием. Они вновь принялись было за насмешки — и умолкли, так и не дождавшись ни ответа, ни хотя бы стона или крика боли, которые так надеялся услышать Ширбалаз.

Растрепанные волосы, пропитанные потом и кровью, закрыли почти полностью лицо Гьярихана. Один из стражников даже подбежал проверить, в сознании ли он: сгреб за волосы, вздернул голову — и тотчас разжал руку и попятился, едва встретил взгляд запавших, потемневших глаз. Ширбалаз вновь содрогнулся: «О Всемогущий, это человек или нет? Разве бывают у людей, твоих детей, такие глаза?»

Стражники сменились в третий раз и отсчитали положенную сотню. Лишь только плеть свистнула в последний раз, они отступили с явным облегчением, будто наказывали их самих. Вновь Ширбалаз нахмурился, заметив их бледные, перепуганные лица. Сам же он велел позвать лекаря, который обычно следил за здоровьем дворцовых рабов.

Стражники подняли Гьярихана с земли, не тая ужаса. Он был в сознании, на губах выступила кровь и стекала по бороде, на теле не осталось живого места, жалкие клочки одежды едва прикрывали его. Он тяжело дышал, по мокрому от пота лицу пробегали судороги, но взгляд горел все той же ненавистью, которая так возмутила и встревожила Ширбалаза. «Что ж, — подумал он, — значит, обычных мук для тебя мало. Придется как следует поразмыслить».

Подошедший лекарь осмотрел пленника быстро, выслушал биение крови на запястье, качнул головой при виде ран. Прежде чем он заговорил, бекаб подозвал его к своему ложу.

— Что скажешь? Только говори тише, мне одному. Сколько мук он выдержит, прежде чем умрет?

Лекарь поклонился, оглянулся на пленника, не тая невольной дрожи.

— Выдержит еще столько же, о надежда Валифа, — ответил лекарь, — и даже больше. Но если ты желаешь подвергнуть его особо изощренной казни, дай ему время оправиться, хотя бы несколько дней. Тогда он будет мучиться дольше, возможно, до трех суток. Его сердце сильно, а тело крепко, несмотря на раны и плети.

Ширбалаз кивнул и знаком отпустил лекаря, сам же нехотя вернулся к насущным заботам. Глубоко в душе колыхнулась неприятная мысль о том, что захват врага не принес ему особой радости. «Рано или поздно проклятый нечестивец отмучается и сдохнет. Тогда как мне… О Всемогущий, мне с моим Валифом предстоит мучиться много дольше. А когда дойдет до Хатшары… Что потом?»

— Ведите пленника в Арсабу, — приказал Ширбалаз стоящему здесь же Умузару. — Заключить его в подземную темницу, кормить, не трогать, но стеречь днем и ночью. Часть людей — в город и к воротам, прочие с нами.

Песок в часах главного покоя, погибших в недавнем пожаре, не успел бы высыпаться наполовину, когда бекаб со своим двором неспешно направился в Арсабу, надеясь отыскать отдых хотя бы в остатке ночи.