XOXO, Gossip Witch (гет)

Гермиона узнала о симпозиуме за неделю до него. МакГонагалл сообщила об этом между делом, тем самым спокойным, почти будничным тоном, которым обычно объявляют о переносе занятия или смене аудитории.

— Мисс Грейнджер, вас включили в делегацию Хогвартса. Межшкольный интеллектуальный симпозиум. Один день, закрытые обсуждения, практические задания. Выезд не потребуется, всё пройдёт в Восточном крыле.

Она кивнула сразу. Только позже, уже в спальне, когда вокруг стало тише, она поймала себя на том, что держит письмо с приглашением слишком долго. Перечитывает заголовок, список тем, имена кураторов из других школ. Пальцы скользили по пергаменту медленно, как будто от этого текст становился реальнее.

Это было не то волнение, от которого дрожат руки. Скорее, ощущение внутренней готовности, как перед сложным экзаменом, когда ты точно знаешь: готовилась не зря. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и мысленно перебирала возможные форматы обсуждений, представляла, какие аргументы могут прозвучать, какие вопросы окажутся самыми неудобными. Её радовало не столько само признание (хотя и оно грело), сколько направление. Это был шаг вперёд, не по школьной лестнице достижений, а куда-то дальше, в пространство, где её знания и упорство могли стать чем-то большим, чем просто отличными оценками.

В следующие дни симпозиум стал её тихой внутренней опорой. Она не говорила о нём много, почти не возвращалась к теме в разговорах. Джинни знала, Гарри тоже, а Рон отреагировал привычно просто:

— Ну, это же ты, — сказал он, пожав плечами. — Кто, если не ты?

И всё же для самой Гермионы это было чем-то более личным, чем очередное «ты справишься». Она ловила себя на том, что задерживается в библиотеке не потому, что нужно, а потому что хочется. Хотелось снова почувствовать удовольствие от процесса учебы, без оглядки на чужие ожидания, без ощущения, что знания нужны лишь для того, чтобы кого-то спасать или что-то чинить.

Она готовилась по интуиции, отдавшись внутреннему зову. Перечитывала старые конспекты по древним рунам, возвращалась к пометкам на полях учебников, которые когда-то делала наспех. Доставала книги, стоявшие на полке «на потом», и вдруг понимала, что это «потом» наступило. Делала записи без привычной аккуратности, иногда спорила с автором вслух и сама же себе возражала. В эти часы Gossip Witch казалась далёким шумом, а переписка с PureSoul — чем-то померещившимся ей в полузабытом сне. Симпозиум постепенно занял всё пространство её мыслей.

Это было похоже на то, как перестаёшь слышать ход часов, когда погружаешься в работу. Мир вокруг продолжал двигаться, но она существовала в собственном ритме. И это было прекрасно.

Утро симпозиума выдалось серым и прохладным. Гермиона проснулась раньше будильника и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к дыханию спальни. В голове не было тревожной суеты, она точно знала, что делать.

В Большом зале уже собирались студенты из других школ. Манеры держаться, акценты, оттенки мантий, всё это сразу создавало ощущение масштаба. День начинался иначе, чем обычный учебный. Когда МакГонагалл позвала участников, Гермиона почувствовала предвкушение, которое только нарастало с утра.

Восточное крыло было преобразовано для работы. Столы стояли группами, на стенах висели магические схемы и зачарованные диаграммы, в воздухе звучал негромкий, сосредоточенный гул. Задания оказались сложными и требовали не только знаний, но и гибкости ума и остроты мышления. Гермиона говорила больше, чем обычно. Мысли выстраивались чётко, формулировки находили форму без лишних усилий. Вопросы не сбивали её, а, наоборот, помогали углубить аргумент. В какой-то момент она осознала, что получает настоящее удовольствие, почти физическое, от того, как идея развивается прямо в разговоре, как спор не разрушает, а проясняет. Здесь не было фона из тревоги. Не было ожидания катастрофы. Не нужно было никого спасать. Только мысль, доведённая до конца.

К концу дня у неё слегка гудела голова и дрожали пальцы от усталости, но это была та самая усталость, после которой остаётся удовлетворение, как от тяжелой тренировки в спортзале. МакГонагалл обменялась с ней коротким взглядом и едва заметно кивнула. Чувство внутреннего триумфа приятно растекалось по телу сладкими волнами. Когда всё завершилось, к ней подходили с вопросами и комментариями. Куратор из Дурмстранга уточнил детали её аргумента. Ведьма из Бобатона назвала её подход «неожиданно элегантным». Эти слова подтверждали, что она действительно была услышана.

Гермиона шла по коридору Восточного крыла вместе с остальными участниками, и разговоры вокруг звучали быстро, оживлённо, перебивая друг друга. Кто-то спорил о последнем задании, кто-то уже договаривался о переписке. Она улыбалась почти постоянно. Её выступление получилось именно таким, каким она его представляла. Мысли не подвели.

Её окликали по имени, спрашивали мнение, благодарили за идею. Она отвечала, смеялась, обещала продолжить разговор позже. У лестницы она попрощалась с группой, всё ещё находясь на подъёме. В голове уже складывались формулировки, которые хотелось записать, мысли, которые не хотелось потерять. Ей хотелось подняться в спальню, достать пергамент и сохранить этот день, чтобы не расплескать.

Она открыла дверь, и улыбка начала медленно сходить с её лица. Рон сидел на её кровати с планшетом в руках.

— Ты рано, — сказала Гермиона, чтобы чем-то заполнить тишину, повисшую в воздухе.

— А ты поздно, — ответил он. Голос был ровный, но под ним чувствовалось напряжение. Она закрыла дверь и сделала пару шагов внутрь.

— Всё прошло хорошо, — начала она, всё ещё надеясь удержать это состояние. — Правда, очень хорошо. Я...

— С кем ты переписываешься по ночам? — тихо перебил он.

— Что?

— Я спросил, с кем ты переписываешься, — повторил он. — Потому что, судя по всему, это происходит не первый вечер.

— Ты… — она медленно выдохнула. — Ты рылся в моих вещах?

— Я искал тебя, — резко сказал он. — А нашёл это.

Он поднял планшет чуть выше, словно это было доказательство. Гермиона почувствовала, как остатки её эйфории рассыпаются, как стекло под ногами.

— Там нет ничего, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Ничего такого.

— Я видел, — ответил он. — И именно это меня и бесит. Там ничего такого, но ты пишешь кому-то ночью. А мне говоришь, что у тебя болит голова.

— Рон, — она сжала пальцы. — Это просто разговоры.

— С кем?! — он повысил голос. — С каким-то человеком, которого ты даже не знаешь!

— Я знаю достаточно, — резко ответила она, и тут же поняла, что сказала лишнее.

Он замолчал на секунду, будто переваривая это.

— Вот именно, — тихо сказал он. — Ты знаешь достаточно. А я, выходит, нет.

Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Ты меня не понимаешь, — сказала она. — И сейчас даже не пытаешься.

— А ты пытаешься понять меня? — он встал. — Ты живёшь в своей голове, Гермиона. В своих мыслях, своих разговорах, своих проектах. А когда тебе хорошо — ты там. Не со мной.

— Потому что мне нужен воздух! — сорвалось у неё. — Потому что я не могу всё время быть чьим-то ожиданием. Я не могу каждый раз выбирать между тем, что важно для меня, и тем, чтобы кому-то было спокойно.

— Я не прошу тебя выбирать, — сказал он глухо. — Я просто хочу быть рядом. А ты будто постоянно где-то ещё.

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Гермиона вдруг ясно поняла: симпозиум дал ей крылья, а этот разговор будто проверял, позволено ли ей вообще взлетать.

— Я не делаю ничего плохого, — сказала она тише. — Но мне нужно пространство. И если ты этого не видишь… значит, мы сейчас смотрим в разные стороны.

Рон сжал челюсть, потом опустил взгляд.

— Отлично, — сказал он наконец. — Тогда, видимо, я просто лишний в твоём идеальном мире.

Он положил планшет на кровать и вышел, не хлопнув дверью (что было гораздо хуже). Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как день, начавшийся так высоко, обрывается.

Она ещё несколько секунд не двигалась, будто не совсем верила, что разговор действительно закончился. Внутри всё ещё глухим эхом звучали его слова. Медленно она опустилась на край кровати. Матрас чуть пружинил под весом, планшет лежал рядом — его чёрная поверхность отражала её лицо, бледнее обычного, с напряжённой линией губ.

Ещё совсем недавно она шла сюда с ощущением, что мир наконец становится шире. Что её голос имеет вес. Что впереди — возможности. Теперь пространство комнаты казалось тесным.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь выровнять дыхание. Первой пришла злость. Он рылся в её вещах. Он взял её планшет, нашёл переписку, читал. Будто имел право.

Гермиона сжала пальцы в кулак, ощущая, как внутри поднимается жёсткая, колючая обида. Это было вторжение в её личную жизнь, в её мысли, в её... чувства?

Она взяла планшет и разблокировала экран. Переписка с PureSoul открылась автоматически, будто ждала её возвращения. Сообщения выглядели почти безобидно. Никаких откровений, которые нельзя объяснить шуткой. Никаких фраз, за которые можно было бы обвинить. И всё же, перечитывая их сейчас, она чувствовала, как под кожей разливается неприятное тепло.

Потому что это было не «ничего». Если всё это абсолютно невинно, зачем тогда скрывать?

Злость начала смещаться, уступая место более тяжёлому ощущению — вине. Она не переходила границ, не делала ничего запрещённого, но она не рассказывала. И не рассказывала именно потому, что знала — ему это не понравится. Знала заранее.

Она провела рукой по волосам и откинулась к стене. Внутри было ощущение двойного предательства: он нарушил её личное пространство, а она — его доверие.

Она перечитала последние сообщения.

«Во мне хватит любви на целую вселенную».

«Стать чьим-то полностью».

Эти фразы казались слишком большими для экрана планшета. Слишком личными для случайного диалога. Её задело, что он потом отмахнулся — резко, почти холодно. Но сейчас больнее было другое.

Рон имел к этому отношение. Её обижало, что он не доверяет. Злило, что он проверяет. Ранило, что он считает себя лишним. И одновременно, где-то глубоко, но не так глубоко, как хотелось бы, ей было стыдно. Стыдно не за саму переписку, а за то, что в ней было больше честности, чем она позволяла себе в разговорах с ним. Стыдно за то, что с незнакомцем она могла обсуждать крайности, страхи, абсолюты — а с Роном выбирала аккуратные, сглаженные формулировки.

Она подтянула ноги к груди и уставилась в стену.

Если бы он просто спросил.

Если бы она просто рассказала.

Всё могло бы быть иначе.

Обида и вина существовали рядом, не отменяя друг друга. Она не чувствовала себя ни полностью правой, ни полностью виноватой. Только растерянной. И впервые всё время ей стало по-настоящему тяжело от того, что она не знает, как быть честной сразу в двух направлениях.

Это ощущение накрыло её, как бетонная плита. Тяжесть произошедшего опустилась резко и глухо, придавив к месту. Гермиона даже с какой-то странной благодарностью отметила, что уже сидит, иначе ноги наверняка подвели бы её. Она не знала, сколько времени пролежала на кровати, глядя в потолок. Минуты тянулись вязко, будто растекались по комнате вместе с вечерним гулом из гостиной. Когда веки начали тяжелеть, а мысли расплываться, раздался тихий звук входящего сообщения. Сон сняло как рукой.

📩 PureSoul: Хей, ты там жива?

Arithmancer: Да. А что?

📩 PureSoul: Давненько не выходишь на связь. Подумал, может, что-то случилось.

Arithmancer: Все впорядке, не стоило переживать.

📩 PureSoul: Слышала последнюю сплетню? Вот умора. Кто-то пустил слух, что в библиотеке «секретные свидания» проходят чаще, чем занятия. Бедная Пинс, ей теперь приписывают личную жизнь.

Гермиона начала печатать ответ, но стерла его. Ей совершенно не хотелось обсуждать чужие драмы. В голове было пусто и тяжело.

📩 PureSoul: Если я тебя обидел в прошлый раз, извини. Не воспринимай это на свой счет

Arithmancer: Не буду.

📩 PureSoul: Ты сегодня какая-то немногословная. Что-то случилось?

Гермиона долго смотрела на этот вопрос. В горле стоял ком, глаза жгло, и ей вдруг стало невыносимо держать всё внутри.

Arithmancer: Я сделала больно одному очень дорогому человеку.

📩 PureSoul: Намеренно?

Arithmancer: Нет. И от этого хуже.

Пауза.

Arithmancer: Я не соврала, но и не сказала правду. И, кажется, это одно и то же.

📩 PureSoul: Возможно, ты запуталась?

Arithmancer: Да. И злюсь на него. И злюсь на себя. И не понимаю, что из этого сильнее.

📩 PureSoul: Ты боишься потерять его? Этого человека.

Arithmancer: Боюсь. Кажется, я чудовище.

📩 PureSoul: Чудовища не переживают, что сделали больно.

Arithmancer: Значит, я просто эгоистка.

📩 PureSoul: Тогда ты была бы счастлива, а не сидела посреди ночи и не писала мне это.

Arithmancer: Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.

📩 PureSoul: Я не должен быть этим человеком для тебя.

Arithmancer: А кто должен?

📩 PureSoul: По всей видимости, тот, кому ты сделала больно.

Arithmancer: Я не знаю, как с ним теперь говорить.

📩 PureSoul: Но тебе всё равно придется. Рано или поздно.

Она долго смотрела на эти слова. Внезапно к ней пришла идея, и сердце бешенной скоростью застучало в груди.

Arithmancer: Можно с тобой встретиться?

Сообщение висело с пометкой «печатает…» так долго, что ладони успели похолодеть.

📩 PureSoul: Нет.

Arithmancer: Почему?

📩 PureSoul: Потому что ты сейчас хочешь спрятаться, а я — плохое место для побега.

Её дыхание стало неровным.

📩 PureSoul: И потому что если мы встретимся, это ничем хорошим не закончится.

Arithmancer: Ты боишься увидеть меня? Узнать, кто я?

📩 PureSoul: Да. И не без причины.

Через минут пять появилось ещё одно сообщение.

📩 PureSoul: Ты — одна из немногих радостей в этой школе. И я не хочу испортить это.

Arithmancer: Но почему испортить? Я просто хочу узнать, с кем говорю.

📩 PureSoul: Поверь, в реальной жизни мы никогда бы не стали друзьями. Кем бы ты ни была. Так что если тебе не наскучил наш диалог, выброси эту идею из своей головы раз и навсегда.