Дигидрогена монооксид (гет)

Складывалось впечатление, что Джиробо был никому не нужен. Он никогда не был незаменим, но с гибели почти всей Четвёрки Звука прошло два месяца, и за всё это время Орочимару не дал ему ни одного поручения. Что уж там, он был бы рад, даже если бы его попросил о чём-то Кабуто, хотя терпеть не мог этого скользкого ублюдка. Однако день шёл за днём, а никто так и не подходил к нему.

Джиробо делал то, что считал должным и привычным — тренировался в тайдзюцу до изнеможения. Иногда бродил по пустым коридорам, завидя кого-то — сворачивал или молча обходил стороной. Он настолько отвык от общения, что не знал, как поведёт себя, если с ним заговорят. Может, ударит, а может, убежит. Перед сном он зажигал свечи и в душной комнате читал молитву о Таюе, Сакконе, Уконе и даже Кидомару. В конце концов, те были его семьёй, ему и надлежало о них заботиться. В углу стояла урна с прахом: он сжёг остатки тел Таюи и Саккона и ссыпал их туда вместе с пеплом от Кидомару. Можно было сказать, что Джиробо жил прошлым, но он был готов и жить дальше. Просто будущего ему никто не давал, а сам он его искать не привык.

Поэтому, когда Кабуто вежливо попросил Джиробо сходить в поселение за едой, он обрадовался, хотя прежде бы только с презрением сплюнул бы на землю, услышав такое. Он, элитный боец лучшего отряда Орочимару, должен заниматься унизительной рутиной? А сейчас и эта рутина была ему по душе.

Без Кидомару вопрос продовольствия в убежище стал особенно важным. Прежде готовкой руководил паук, еду часто добывал Кабуто. Однако теперь Кидомару был мёртв, а Кабуто уж слишком много времени тратил на свою новую ученицу Сакуру. Он утверждал, что ничего сложного Джиробо делать не нужно. В небольшом городке жил торговец, снабжающий их едой уже несколько лет — всякий раз, когда они прибывают в ближайшее убежище. Торговец догадывался, что поставляет провизию не совсем законопослушным гражданам, но в подробности посвящён не был. Джиробо должен был прийти, взять мешки с зерном, и уйти.

Глаза за время в полумраке отвыкли от яркого света, и Джиробо щурился на солнце всю дорогу. Кроме того, его мучил голод, несмотря на то, что он плотно позавтракал. Желание есть вообще часто не было связано с приёмами пищи. Он слегка волновался, а тревога всегда усиливала голод — никогда не проходящее чувство.

* * *

Сколько Джиробо себя помнил, он всегда хотел есть. Первое, что было в его жизни — запах плесени, грязи и сточных канав с помоями. Чернота переулков, серые стены, побелевшие от холода ладони. Мышиный писк, грубые слова и завывания ветра. Казалось, он провёл в этом мире вечность. Он был ничем, пылью под ногами тех, кто хоть что-то умел — им он отчаянно завидовал. Всё, что у него получалось, это просить милостыню, и делал он это из вон рук плохо. Он был крупным ребёнком, смотрел враждебно, изподлобья, по-другому не знал как. Мелкие монеты были скорее удачей, чем заслуженной наградой за его старания. И всё равно он бы помер без деда. Он не знал, были ли он родным, но ближе деда у Джиробо всё равно не было. О прошлом деда Джиробо почти ничего не знал: только то, что тот был когда-то шиноби, но покалечился на войне и ушёл из деревни, чтобы не быть там обузой. Деду тоже мало подавали, но он всё равно делился с Джиробо. Монетки тот обменивал на хлеб, чёрствый и горчащий, но если размочить его в дождевой воде, то вполне съедобный. Джиробо не знал, что можно есть вдоволь, каково это — чувствовать сытость. Наверное, в неведении было лучше.

* * *

— Вы к папе? Проходите, проходите, не стойте на пороге!

Джиробо с любопытством разглядывал стоящую перед ним девушку. Взгляд из-под насупленных бровей так и остался с ним с детства, но девушка будто бы не испытывала перед ним страха, хотя он был выше неё на две головы. Золотистые волосы были заплетены в сложную причёску, одежда довольно дорогая, роскошная: либо дела у её отца-торговца шли очень хорошо, либо тот до безумия баловал дочь.

— Папа задерживается, но будет через час. Вы, наверное, устали с дороги? Давайте я угощу вас ужином, — продолжала тараторить девушка, не отрывая взгляда светлых глаз от Джиробо.

Тот продолжил смотреть на неё. Должно быть, он слишком отвык от того, чтобы разговаривать с людьми в принципе. Она была слишком шумной и невыносимо яркой во всём — в том, как себя вела, говорила, даже глядела.

— Ох, какая же я грубая! — всплеснула руками девушка, по-своему поняв молчание Джиробо. — Совсем забыла представиться! Меня зовут Акико.

— Джиробо, — даже имя удалось произнести с трудом.

А дальше всё было как в тумане. Акико, не прекращая болтать о каких-то пустяках, накрыла стол. Запахи горячей пищи совершенно вскружили голову Джиробо. Он ел медленно, почти церемонно, чувствуя вкус каждого куска. Конечно, он уже давно не голодал, но и еду, приготовленную с такими заботой и усердиями, он ел редко.

Оказалось, Акико и не нужно было, чтобы он говорил. Ей достаточно было того, что он слушал. А ему… того, что вечный голод понемногу отступал, когда он ел то, что готовила она.

* * *

Великий глад начался внезапно. Наверное, для взрослых он был более предсказуемым: они-то знали и про заморозки, сгубившие посевы, и про конфликты на границах, из-за которых почти перестали ездить торговцы. Джиробо понял, что что-то не так, только когда прошёл день, второй, а ему не подали ни единой монетки. Тогда же по улицам стали ходить странные люди. Они были дружелюбны и приветливы, это-то и пугало: Джиробо раньше таких не видел. Они искали детей — сирот и тех, кого не могли прокормить родители-бедняки. Их забирали в приюты, где обещали обеспечить сытую жизнь, даже лучше, чем на улицах. Хотелось в это верить, но дед Джиробо не пустил: только наградил крепким подзатыльником за одну мысль о том, чтобы пойти за теми людьми. «Хотя бы умри человеком», — сказал он, и Джиробо тогда ничего не понял. Годами позже, Джиробо узнал от Кабуто, что это были люди Корня. Возможно, ему стоило пойти с ними, но сожалеть о прошлом было бессмысленно.

* * *

Сухо распрощавшись с пришедшим торговцем, Джиробо вышел из дома, пообещав себе обязательно вернуться как можно скорее. И это обещание он сдержал: он приходил в тот дом каждую неделю, к радости Кабуто беря на себя всю возню с продуктами. Всё было лишь ради того, чтобы сидеть, есть стряпню Акико и слушать её. Джиробо не запомнил ни одной из её историй, попроси она повторить, он бы и это не смог. Куда важнее была её улыбка, то, как она то и дело широко раскрывала глаза и сводила брови. Ей было за двадцать, а ему — всего пятнадцать, но он не задумывался об этой разнице. Ему ведь от неё ничего было не нужно: только, чтобы она была рядом. Он с тоской думал о том, что они вот-вот опять поменяют убежище, и ему придётся надолго расстаться с Акико.

Однажды что-то поменялось. Акико открыла дверь опечаленная и осунувшаяся, молча накрыла стол и ушла наверх, в свою комнату. Тогда Джиробо поднялся к ней и сказал, наверное, одни из первых своих слов ей:

— Что случилось?

Акико рассказала: отец договорился о помолвке. Он любил дочь, но в этом вопросе не допускал никаких пререканий. Акико жених ни в коем случае не устраивал: как минимум потому, что это был бы его третий брак. Акико фантазировала о побеге, но ей было некуда идти. Это было не больше, чем пустые рассуждения о том, чему никогда не бывать.

Джиробо еле сдержался, чтобы не предложить Акико пойти с ним. Кабуто давно намекал, что им нужен был кто-то на замену Кидомару. Не воин, не учёный, а просто человек, благодаря которому в убежище всегда будет что-то съедобное. Но как сказать об этом Акико? «Пойдём со мной туда, где в подземельях томятся узники, в лабораториях живьём режут людей, а мёртвые восстают из могил — там ты будешь счастлива»? А если утаить правду, чем он будет отличаться от агентов Корня, заманивающих детей в свою организацию?

* * *

Дед умер то ли от голода, то ли от старости, Джиробо так и не понял. Без него стало совсем худо. Тогда Джиробо начал есть землю. Оказалось, что она была разной: где-то чуть солоноватой, а где-то похожей на сухари. От земли болел живот и тошнило, но это помогало заполнить желудок. Иногда он ловил крыс. Дед говорил, есть их ни в коем случае нельзя, но Джиробо было уже всё равно. Пару раз везло, и он натыкался на собачие трупы. Собаки хватало надолго, но голод всё не уходил. Однажды он наткнулся на мертвеца: судя по одежде богатого, статного блондина. От чего он умер? Джиробо перевернул того и увидел перерезанное горло. С собой у мертвеца ничего не было: если он и держал при себе деньги, то их забрали убийцы. А затем у Джиробо потемнело в глазах, а когда помутнение ушло, Джиробо понял, что почти наелся. Богач был вкусным, и от осознания этого факта Джиробо стошнило. Он был бы рад почувствовать стыд, но все чувства внутри умерли, оставив только голод. Позже, когда господин Орочимару всё-таки подобрал его, он поражался, как Джиробо выжил: он ел столько дряни, что должен был непременно отравиться. Непримиримая жажда к жизни и выносливость — вот что привлекло Орочимару. И голод — никогда не утихающее чувство. К тому моменту Джиробо был готов перестать быть человеком — уже перестал — но от него это и не требовалось.

* * *

На следующий день Джиробо принёс Акико все свои деньги. Они у него, как ни странно, были — символические, их Орочимару иногда выдавал за выполнение поручений. Джиробо никогда не тратил их — ему просто не на что было. Одежду выдавали, еда была в убежище, о других радостях жизни он не знал и не мечтал.

— Это тебе, — два слова дались ему с трудом. Он долго думал, стоит ли их говорить, но это было всем, что он мог предложить Акико.

— А... — впервые Акико потеряла дар речи. — А как же ты?

Джиробо покачал головой, как бы говоря: "Мне не нужно".

— Уезжай.

Его сбережений должно было хватить, чтобы Акико уехала из города и обжилась на новом месте. Не то, что бы там было целое состояние, но Акико была смышлёной. Она сумеет правильно распорядиться деньгами.

— А ты? Ты мог бы поехать со мной?

Сердце, казалось, на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что звенело в ушах. Акико произнесла то, о чём он не смел и думать. Убежать. Быть с Акико. Интересно, она вообще знает, что он младше? Он ведь больше её... Глупые мысли лезли в голову одна за другой.

— Не могу, — выдавил он.

Проклятая печать — это не просто метка, это судьба, которую он выбрал, и от которой нельзя отказаться. Когда-то господин Орочимару спас его. Его могли звать чудовищем, монстром, демоном, но он сделал то, чего не сделали холёные шиноби деревень — спас умирающего ребёнка. И пусть он требовал за это цену — верную службу — Джиробо был готов её заплатить. Он останется в убежище до тех пор, пока от него там может быть хоть какая-то польза.

Акико резко поднялась навстречу и обняла его. Для этого ей пришлось встать на цыпочки, а ему — слегка наклониться.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала она ему, обдавая ухо горячим дыханием, хотя никто не мог подслушать их диалог.

Казалось бы, Джиробо должен был испытывать тоску или хотя бы печаль от расставания, но, возвращаясь в убежище с последними мешками зерна — они наконец-то переселялись — он испытывал только странное облегчение. Голод внутри него наконец-то затих, когда Акико обняла его. Может быть, всё это время его мучил не голод. но жажда человеческого тепла? Что бы ни ждало его дальше, он знал, что сделал правильный выбор.