Вальс проклятых (гет)

Москва, бар “Подвал”, наши дни.

В этот раз призрачные посетители бара не прячутся. Они замирают, как экспонаты в музее, обратив незрячие лики к их столику. Даже стены, кажется, прислушиваются. Нет музыки, лишь аритмичный стук старых часов, похожий на биение сердца, вгрызающийся в тишину. Воздух над столом струится и мерцает, искажая свет, словно над раскаленным асфальтом в зной.

Между Сэй-ти и Мерит на столе — совместная магическая схема, гибрид его геометрической печати и ее вихревых узоров. Она не статична — золотые линии и черные завитки медленно перетекают, адаптируясь друг к другу, находя устойчивые конфигурации. Это не ритуал, а бессознательный процесс, демонстрация их нового состояния.

Сэй-ти замечает, что Хранитель перестает протирать бокал. Он смотрит на их работу. В его стертых временем глазах вспыхивает искра чего-то похожего на глубокое, усталое удовлетворение. Он медленно кивает, будто ставя галочку в невидимом списке.

Они молчат. Демоны не спят. Просто… наблюдают. Как будто ждут команды. Или… окончательного выбора, — Мерит говорит тихо, почти про себя, и не отрывает глаз от схемы.

— Они — часть системы, — говорит Сэй-ти, и в его голосе теперь звучит отзвук безличной ясности, будто говорит сама структура мироздания. — Системы, которую мы вырастили из боли. Боль была топливом, демоны — клапанами. Теперь боль не горит, а тлеет под слоем понимания. Клапаны можно перенастроить. Они могут стать не паразитами, а нервными окончаниями. Теми, что чувствуют боль мира, чтобы мы могли ее унять, а не питаться ею.

— Интерфейс? Ты говоришь, как тот сумасшедший «доктор В.» из своих журналов, — Мерит, наконец, смотрит на него.

— «Доктор В.» видел симптомы и ломал пациентов, пытаясь найти орган. Мы видим болезнь изнутри. Мы — сама болезнь. И теперь у нас есть шанс стать… ремиссией, — уголок рта Сэй-ти дергается тенью улыбки.

Хранитель выходит из-за стойки. Его шаги бесшумны, но каждый клиент бара чувствует его движение. Он несет не напитки, а простой деревянный ящик, покрытый пылью и восковыми печатями. Ставит его на их стол рядом со схемой. Печати сами собой трескаются и осыпаются.

— Вы закончили черчение карты. Пора изучать маршрут, — его всегда тихий голос звучит отчетливо, словно каждое слово вырезано из тишины.

Он садится на свободный стул, занимая позицию арбитра, но не учителя. Равного.

Фигуры Сэй-ти, Мерит и Хранителя за столом образуют треугольник в свете лампы. Бар отступает от них. Остается лишь капсула тишины вне времени.

Хранитель открывает ящик. Внутри свертки пергамента, глиняные черепки с письменами, странные, выточенные из кости инструменты. Он прикасается к ним — и они издают тихий звон, будто откликаясь на его присутствие.

— Мои предки не наблюдали. Они держали край разрыва, — он берет в руки глиняный черепок, и тот светится тусклым золотом. — Когда два начала — Кость и Кровь мироздания — впервые обрели волю в вас, вы не просто попытались их соединить. Вы заставили их спорить на языке любви и ненависти. Разрыв стал не вашей раной. Он стал шрамом на лике всего сущего. А этот бар… — он обводит взглядом зал, — не заплатка. Это шов. И я — нить, что его стягивает.

Сэй-ти берет в пальцы и изучает черепок. Он еще древнее их самих. Древнее пирамид его Родины.

— Эти символы… старше египетских. Намного старше. Вы… сглаживали последствия. Веками, — говорит он.

— Мы замазывали трещины, — поясняет Хранитель. — Вы же продолжали долбить отбойным молотком по стене, за которой был обрыв. «Подвал» — не бар. Это костыль. Наложенная на Разрыв заплата, чтобы гной не растекался. А я — медбрат, меняющий повязки.

— Он наш ребенок. Проклятый, голодный, безумный, — говорит Мерит. Сэй-ти понимает, что ее мысли возвращаются к Исказителю.

— Не ребенок. Симптом. Гнойник. Реальность, пытаясь заживить ваш Разрыв, вырастила нездоровую ткань — Исказителя. Он не личность. Он — процесс. Процесс упрощения, стирания конфликта через уничтожение конфликтующих сторон. Чтобы «вылечить» его, нужно вылечить саму рану, — продолжает объяснять Хранитель.

— Три нити. Правда. Принятие. Жертва. Это этапы лечения? — спрашивает Сэй-ти.

Хранитель берет из ящика три длинных шипа, желтоватых от времени, выточенных из кости. Они холодные на вид и пахнут старым пеплом. Он не кладет их на схему, а медленно, с ощутимым давлением, вонзает в дерево стола, окружая мерцающий узор.

— «Правда», — говорит Хранитель, и первый шип входит с тихим скрежетом. Схема вздрагивает — и золотые линии на миг вспыхивают ослепительно. — Вы прошли этот этап. Узнали и признали свою общую вину, свой страх, свою ошибку. Вы сняли ложь с раны. «Принятие», — и второй шип вонзается рядом. Черные завитки Мерит тут же обвивают его, как плющ, и свет становится ровным, холодным. — Вы в процессе. Принимаете друг друга не как врагов, а как части целого. Принимаете последствия. Принимаете, что Исказитель — ваше создание, ваша ответственность. Но этого недостаточно. Рана все еще открыта.

Хранитель смотрит сначала на Мерит, потом на Сэй-ти, словно проверяет, что они верно его понимают.

— «Жертва», — третий шип он не вонзает, а лишь приставляет острием к центру спирали. Древесина под ним темнеет, словно обугливается. — Не жертва жизнью. Не жертва друг другом. Жертва самоопределением. Вы должны добровольно отказаться от того, что делало вас вами все эти тысячелетия. Он, — кивает на Сэй-ти, — от служения слепому Порядку как высшей ценности. Ты, — смотрит на Мерит, — от власти над Хаосом, от демонов, что кормились твоей болью. Вы должны принести в жертву силу, которая держала рану открытой.

Опускается тяжелая завеса молчания. Капля воды, падающая из крана за баром, кажется пушечным выстрелом.

— И что тогда? Мы станем обычными людьми? Умрем? — сжимает кулаки Мерит.

— Вы станете тем, кем должны были стать. Хранителями Границы. Не через силу, а через понимание. Вы будете не сражаться с аномалиями, а перенаправлять энергии, лечить малые разрывы, поддерживать хрупкий баланс. Ваша спаянность станет не проклятием, а инструментом. Вы будете жить. Но ваша жизнь будет службой. Вечной. И одинокой для всех, кроме вас самих, — отвечает Хранитель.

— А вы? — Сэй-ти ловит любой отблеск в его глазах.

— Моя семья веками носила этот груз. Кто-то должен был держать фонарь, пока вы бродили в темноте. Если вы согласитесь… фонарь можно будет передать. А усталому сторожу… наконец позволить себе отдохнуть, — и впервые на его лице появляется усталая улыбка.

После этих слов давление в “Подвале” будто спадает. Тени клиентов начинают шевелиться, слышен далекий скрип иглы на забуксовавшей пластинке. Мир возвращается, но они трое остаются в своем пузыре принятия судьбоносного решения.

— Отказаться от демонов… — голос Мерит становится плоским, пустым, как высохшее русло. — Это не отрезать. Это заставить замолчать внутренний орган, который тысячелетия бился в такт со всем миром. Я слышала через них все: желание, страх, ярость. Без этого... я буду глухой. Я буду пустой.

— Я не знал, кто я без долга. Пока не умер в тоннеле. Это… больно. Но боль роста, а не гниения, — отвечает ей Сэй-ти, но смотрит на свои руки. — Я уже начал. Отказался от догмы. Печати теперь служат не для уничтожения хаоса, а для придания ему формы, безопасной для мира. Твои демоны… они могут стать не голодными псами, а… чувствительными щупальцами. Частью новой системы восприятия.

Хранитель встает, словно его часть миссии уже выполнена.

— Вам не нужно решать сейчас. Вам нужно пойти и совершить первую жертву сознательно. Ритуал Принятия. Примите друг друга и свою боль полностью. Тогда вы увидите, готовы ли вы к последнему шагу. Исказитель ждет. Он чувствует ваше колебание. Следующая его атака будет последней.

Хранитель закрывает пустой ящик и отодвигает его к Сэй-ти.

— Инструменты вам больше не понадобятся. Вы сами — инструмент. Здесь есть комната. Там тихо. Никто не помешает. Решайте, — заканчивает он и кивает на уже знакомую им лестницу.

Хранитель отходит к стойке бара. Его фигура кажется менее плотной, словно он растворяется в фоновом шуме “Подвала”. Сэй-ти и Мерит остаются за столом одни. Совместная схема на столе замирает, приняв завершенную форму: двойная спираль, заключенная в круг.

— Комната. Опять. У нас, кажется, дурная привычка решать все в четырех стенах, — Мерит делает глубокий вдох, затем выдох.

— На этот раз — чтобы что-то построить, а не разрушить, Сэй-ти встает и ждет ее, давая время на окончательное решение.

Мерит смотрит на него, потом на спираль на столе. Она колеблется.

— Я боюсь, — признание звучит шепотом. В нем нет слабости, только хрупкость.

— Я тоже. Но я боюсь мира, в котором мы снова начнем эту игру, еще больше. И боюсь мира без тебя — больше всего, — отвечает ей Сэй-ти. Его голос срывается.

Мерит встает, словно его слова придали ей сил. Без слов они поворачиваются и идут к лестнице, ведущей в верхние комнаты «Подвала».

Хранитель смотрит им вслед. Его тень на стене на миг кажется огромной, древней, изможденной, а затем резко съеживается до обычных размеров. Он берет свой безупречно чистый бокал, смотрит на отражение — и оно в стекле уже не его, а чье-то другое, стертое временем. Хранитель ставит бокал на полку и гасит ближайшую лампу. Бар погружается в еще большую темноту, и в этой темноте его уже не разглядеть. Работа почти окончена.