Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Гроза пришла без предупреждения — по крайней мере, без такого предупреждения, которое Иллидан удосужился бы заметить.

Позже, восстанавливая события дня, он понял, что знаков было достаточно. Птицы замолкли часа за два до заката — не постепенно, как обычно к вечеру, а разом, будто кто-то выключил их общий голос. Воздух стал тяжёлым и влажным, таким плотным, что казалось — его можно резать ножом. На западе, за верхушками деревьев, начали собираться тучи — не обычные белые облака, а тёмные, маслянисто-чёрные массы, которые выглядели так, будто кто-то разлил чернила по небу.

Но он был занят. Тренировка учеников шла полным ходом — они отрабатывали тактику засад в условиях ограниченной видимости, и Иллидан был слишком сосредоточен на том, чтобы объяснить Тсе'ло разницу между «притаиться» и «громко сопеть за кустом», чтобы обращать внимание на погоду.

— Нет, — говорил он, в третий раз за последние десять минут. — Смотри. Когда ты дышишь, твоя грудь поднимается. Куст перед тобой шевелится. Любой, кто смотрит в твою сторону, видит шевелящийся куст и понимает, что за ним кто-то есть.

— Но я не могу не дышать, — возразил Тсе'ло с искренним недоумением в голосе.

— Можешь дышать медленнее. Более поверхностно. Животом, а не грудью.

— Животом?

Иллидан показал — втянул воздух так, чтобы двигалась только нижняя часть торса. Тсе'ло попытался повторить. Результат напоминал рыбу, выброшенную на берег.

Нира'и, которая наблюдала за этим с соседнего дерева, издала звук, который могло быть кашлем, а мог быть подавленным смехом. Ка'нин даже не пытался скрывать улыбку. Ави'ра, к её чести, сохраняла нейтральное выражение лица — хотя её плечи подозрительно подрагивали.

— Ещё раз, — сказал Иллидан, решив не обращать внимания на реакцию остальных. — И на этот раз представь, что от этого зависит твоя жизнь.

Тсе'ло попробовал снова. На этот раз получилось лучше — он по-прежнему выглядел странно, но по крайней мере куст перед ним шевелился значительно меньше.

— Хорошо. Теперь держи так в течение...

Первая молния ударила где-то совсем близко — так близко, что Иллидан почувствовал покалывание в кончиках пальцев за долю секунды до того, как увидел вспышку. Небо раскололось надвое — не метафорически, а буквально так это выглядело: линия ослепительного белого света, которая рассекла черноту туч от горизонта до горизонта. На мгновение весь мир превратился в негатив — чёрные деревья на белом фоне, чёрные силуэты учеников с запрокинутыми головами.

Потом пришёл гром. Это был не звук в обычном понимании слова. Это было физическое воздействие — стена давления, которая ударила в грудь, прокатилась по телу, заставила зубы завибрировать в дёснах. Земля под ногами дрогнула. Листья на деревьях затрепетали не от ветра — от самой вибрации воздуха.

Тсе'ло, который всё ещё пытался дышать «правильно», от неожиданности вдохнул так резко, что закашлялся. Нира'и, чьи рефлексы были быстрее, чем у остальных, уже присела, прикрывая уши ладонями. Ка'нин выругался — длинной, витиеватой фразой на каком-то диалекте, которого Иллидан не знал, но тон был абсолютно недвусмысленным. Ави'ра застыла с выражением разумного, который пытается решить, бежать или прятаться.

— В деревню! — крикнул Иллидан, и его голос едва пробился сквозь эхо грома, всё ещё раскатывающееся между деревьями. — Сейчас же!

Они побежали.

Вторая молния ударила, когда они были на полпути. Она была дальше, чем первая — километр, может быть два — но всё равно достаточно близко, чтобы осветить лес мертвенным белым светом и заставить волосы на загривке встать дыбом от статического электричества. Гром последовал через несколько секунд — глухой, раскатистый, похожий на рычание какого-то колоссального зверя.

Дождь обрушился на них без предупреждения, без той обычной прелюдии из редких капель, которая даёт время найти укрытие. Просто — в один момент воздух был пустым, в следующий — они бежали сквозь сплошную стену воды. Тропинка, ещё секунду назад сухая и твёрдая, превратилась в бурлящий ручей, в котором ноги скользили на каждом шаге. Листья деревьев, отягощённые потоками воды, хлестали по лицам, плечам, рукам. Видимость упала до нескольких метров — Иллидан едва различал спину Ка'нина, который бежал впереди.

Деревня возникла из дождевой завесы внезапно — сначала смутные очертания платформ, потом мосты, потом хижины. Ученики разбежались по своим домам — Иллидан видел, как Нира'и нырнула под навес семейной хижины, как Тсе'ло, поскользнувшись на мокром мосту, едва не упал, но удержался и заковылял дальше, как Ка'нин остановился у своего дома, обернулся, кивнул ему и исчез внутри.

Ави'ра жила дальше всех — на другом конце деревни, в секции, которую занимала семья Тсу'мо. Иллидан проводил её взглядом, убедился, что она добралась до укрытия, и только тогда направился к собственной хижине.

Он ввалился внутрь, стряхивая воду с волос, с ресниц, с кончиков ушей. Его одежда промокла насквозь — ткань липла к телу, с неё стекали ручейки, образуя лужу на полу. Он провёл рукой по лицу, убирая воду из глаз, и только тогда огляделся.

И замер. Грум был в углу хижины. Не в своём обычном углу — том, где он спал, свернувшись клубком на подстилке из сухих листьев. В дальнем углу, самом тёмном, там, где низко нависающий потолок образовывал что-то вроде ниши. Он забился в эту нишу так глубоко, как только позволяли его размеры — а они уже были немалые, он вырос за последние месяцы, и теперь его тело едва помещалось в пространстве, которое явно было рассчитано на существо гораздо меньшего размера.

Он дрожал.

Иллидан видел эту дрожь даже в полумраке хижины — мелкую, частую, пробирающую всё тело от кончика носа до кончика хвоста. Это была не дрожь от холода — хотя дождь принёс с собой прохладу. Это была дрожь страха, тот особый вид тремора, который возникает, когда тело накачивается адреналином, но не может найти выход для этой энергии.

— Грум?

Грум поднял голову на звук его голоса. Его глаза, которые за месяцы все больше адаптировались для использования по прямому назначению, были расширены до предела. Уши — большие, подвижные уши палулукана, которые обычно поворачивались в сторону любого звука — были прижаты к черепу так плотно, что почти исчезали в складках шкуры.

Третья молния — самая близкая из всех — ударила где-то совсем рядом с деревней. Вспышка была такой яркой, что на мгновение превратила полумрак хижины в ослепительный день. Гром последовал почти мгновенно — оглушительный, физически ощутимый удар звука, который заставил стены завибрировать, а плетёные ветви потолка — издать жалобный скрип.

Грум взвизгнул.

Это был не тот звук, который Иллидан привык от него слышать. Не ворчание, которым он выражал недовольство. Не шипение, которым предупреждал о раздражении. Не то странное мурлыканье-не-мурлыканье, которым он приветствовал хозяина или просил еду. Это был визг — высокий, пронзительный, детский. Звук существа, которое столкнулось с чем-то настолько большим и непонятным, что все его инстинкты хищника оказались бесполезны.

Иллидан не думал о том, что делает. Его тело двинулось само — пересекло хижину в два длинных шага, опустилось на колени рядом с дрожащим зверем. Его руки — ещё мокрые от дождя — потянулись к чёрной шкуре, коснулись её.

Грум не отшатнулся. Наоборот — он рванулся навстречу, вжался в Иллидана с такой силой, что едва не опрокинул его на спину. Его когти — уже серьёзные когти взрослеющего хищника, способные разорвать плоть до кости — вцепились в набедренную повязку, в кожу бёдер, во всё, за что могли зацепиться. Его морда уткнулась Иллидану в грудь, ища укрытия, защиты, чего угодно, что могло бы спрятать его от ужаса снаружи.

Четвёртая молния. Грум заскулил — тихо, жалобно, совсем не так, как подобает хищнику его размера и потенциала.

Иллидан обнял его. Он не планировал этого. Не рассчитывал своих движений. Не анализировал, какое действие будет оптимальным в данной ситуации. Его руки просто сомкнулись вокруг дрожащего тела, притягивая его ближе, создавая барьер между Грумом и миром снаружи.

Связь между ними — та, которая осталась от бесчисленных соединений цвату, та, которая существовала теперь постоянно, даже без физического контакта нервных отростков — вспыхнула ярче, чем когда-либо. Через неё Иллидан почувствовал то, что чувствовал Грум.

Страх.

Не тот страх, который был знаком Иллидану. Не тактический страх перед превосходящим противником — тот можно анализировать, превращать в план отступления или контратаки. Не страх смерти — тот можно принять, использовать как мотивацию. Не страх боли — тот можно подавить силой воли, отодвинуть на задний план ради выполнения задачи.

Это был другой страх. Первобытный. Инстинктивный. Записанный где-то в самой глубине существа, в тех слоях психики, которые формировались миллионами лет эволюции задолго до того, как появилось что-либо похожее на разум.

Гром — это хищник, которого нельзя увидеть, нельзя учуять, нельзя укусить. Он приходит из ниоткуда и ударяет без предупреждения. Он такой громкий, что заглушает все остальные звуки — а для существа, которое полагается на слух больше, чем на зрение, потеря звуковой картины мира равносильна внезапной слепоте.

Молния — это смерть, которая падает с неба. Её нельзя предсказать, нельзя избежать, нельзя от неё спрятаться. Она убивает мгновенно, без боли, без борьбы — просто есть, и потом нет. Для хищника, чьё выживание зависит от способности контролировать ситуацию, это худший вид угрозы — та, против которой нет никакой защиты.

И под всем этим — одиночество. Грум чувствовал себя маленьким. Не в физическом смысле — он уже был достаточно большим, чтобы представлять угрозу для большинства обитателей леса. Но в каком-то более глубоком смысле. Маленьким и беспомощным, как в те первые дни, когда он умирал в логове, брошенный матерью, слишком слабый, чтобы выжить. Тогда пришёл странный двуногий и забрал его, и мир стал безопасным. Но сейчас этот безопасный мир рушился под ударами грома, и даже присутствие двуногого не могло полностью заглушить ужас.

Иллидан чувствовал всё это — каждую волну паники, каждый всплеск первобытного страха. И вместе с этим он чувствовал что-то ещё: то, как Грум тянулся к нему через связь, искал его присутствие, цеплялся за него как за единственный якорь в штормовом море.

Он не знал, откуда пришло то, что он сделал дальше.

Может быть, из памяти Тире'тана — той глубокой, инстинктивной памяти тела, которая хранила вещи, о которых разум Иллидана не имел представления. Может быть, из какой-то части его собственной души — той, которую он считал давно мёртвой, задавленной тысячелетиями войн и предательств. Может быть, из связи с Эйвой, которая подсказала правильный ответ через ту сеть, которую он только начинал понимать.

Он начал издавать звук.

Это не было пением — по крайней мере, не в том смысле, в каком он понимал это слово. Это не было и речью — никаких слов, никакого значения, которое можно было бы перевести. Это был просто звук: низкий, мурлычущий, ритмичный. Вибрация, которая начиналась где-то глубоко в груди и поднималась вверх, проходя через горло, резонируя в черепе, выходя наружу как нечто среднее между гудением и дыханием.

Звук, который говорил на языке, более древнем, чем любые слова. Языке, который понимали все существа, способные чувствовать вибрацию, слышать ритм, ощущать присутствие другого.

«Я здесь», — говорил этот звук. — «Ты не один. Я рядом. Я никуда не уйду».

Иллидан не прекращал гладить Грума по спине — длинными, медленными движениями, от головы до основания хвоста, от хвоста обратно к голове. Его руки двигались с ритмом, который соответствовал ритму звука, создавая единый паттерн: вибрация голоса, прикосновение руки, присутствие тела рядом.

Грум продолжал дрожать. Молнии продолжали сверкать за стенами хижины — вспышка за вспышкой, озаряя полумрак резким белым светом. Гром продолжал греметь — иногда далеко, раскатисто, иногда близко, оглушительно. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что плетёные ветви прогибались под его весом, и вода начинала просачиваться в нескольких местах, капая на пол.

Но что-то менялось.

Дрожь Грума становилась менее интенсивной. Не сразу — постепенно, волна за волной. Его мышцы, напряжённые до предела, начинали расслабляться — сначала немного, потом больше. Его дыхание, которое было быстрым и поверхностным, как дыхание загнанного зверя, замедлялось, углублялось.

Иллидан продолжал свой звук. Продолжал гладить. Продолжал быть рядом.

Время потеряло значение. Он не знал, сколько так продолжалось — минуты, часы? Гроза бушевала снаружи, но внутри хижины был только он, дрожащий зверь в его руках и этот странный, древний ритуал утешения, который он совершал, не понимая, откуда знает, как это делать.

В какой-то момент — он не заметил, когда именно — когти Грума разжались, оставив дыры в ткани набедренной повязки. Его тело обмякло, навалившись на Иллидана всем своим немалым весом. Его голова опустилась, устроилась на коленях хозяина, и его дыхание стало глубоким и ровным.

Он уснул.

Гроза продолжалась ещё долго после того, как Грум провалился в сон.

Иллидан не двигался. Его ноги, на которых лежал вес взрослеющего палулукана, давно онемели. Спина болела от неудобной позы — он сидел на полу, привалившись к стене, и его позвоночник протестовал против такого обращения. Мокрая одежда, которую он так и не снял, липла к телу, и он начинал чувствовать холод — не сильный, но неприятный, пробирающий.

Но он не шевелился.

Грум спал. Его бока мерно поднимались и опускались с каждым вдохом. Его уши, которые были прижаты к голове в пароксизме страха, теперь расслабились, слегка подёргиваясь время от времени — наверное, он видел сны. Его лапы иногда дёргались, как будто он бежал во сне — преследовал добычу или убегал от чего-то.

Иллидан смотрел на него и думал. О том, что только что произошло. О том, что он сделал. О том, что он почувствовал.

Он утешил напуганное существо. Провёл неизвестно сколько времени, держа его, успокаивая, защищая от страха, с которым невозможно было сражаться. Сделал это не потому, что это было выгодно — какая выгода от того, чтобы сидеть в мокрой одежде с затёкшими ногами? Не потому, что это было частью какого-то плана — никакой план не включал пункт «утешать палулукана во время грозы». Не потому, что кто-то приказал или потому что он рассчитывал получить что-то взамен.

Просто, потому что Грум боялся. И потому что он, Иллидан, мог помочь. И потому что мысль о том, чтобы не помочь — оставить Грума одного в его ужасе, уйти в другое место, заткнуть уши, подождать, пока гроза пройдёт сама — эта мысль даже не пришла ему в голову.

Он попытался вспомнить, когда в последний раз делал что-то подобное. Когда в последний раз заботился о ком-то просто так, без скрытых мотивов, без расчёта на выгоду, без тактических соображений.

Воспоминания уходили далеко назад. Очень далеко. Туда, где он ещё был молодым эльфом, ещё не охотником на демонов, ещё не изгнанником. Туда, где мир ещё казался простым, а любовь — возможной.

Он помнил, как однажды нашёл раненого оленёнка в лесу. Его мать была убита охотниками, и он остался один, со сломанной ногой, обречённый на медленную смерть от голода или хищников. Иллидан — тогда ещё просто Иллидан, без приставки «Ярость Бури», без титулов и проклятий — забрал его, выходил, вырастил. Малфурион смеялся над ним, называл его «нянькой», но это было беззлобно, по-братски. Тиренд улыбалась и говорила, что у него доброе сердце.

Доброе сердце. Когда он в последний раз слышал эти слова, обращённые к нему?

Оленёнок вырос и ушёл в лес — вернулся к своим, к дикой жизни, для которой был создан. Иллидан провожал его взглядом и чувствовал что-то похожее на грусть, но и на удовлетворение тоже. Он помог. Он сделал что-то хорошее. Он был... кем-то, кем стоило быть.

А потом всё изменилось.

Война Древних. Предательство. Изгнание. Тюрьма. Тысячелетия в темноте, наедине со своей яростью и своими сожалениями. И медленно, год за годом, столетие за столетием, та часть его, которая умела заботиться просто так, без причины, без выгоды — эта часть съёживалась, усыхала, покрывалась коркой цинизма и горечи.

К тому времени, когда он вырвался из тюрьмы, её почти не осталось. К тому времени, когда он овладел черепом Гулдана — она была мертва. Похоронена так глубоко, что он сам забыл о её существовании.

И вот теперь — детёныш палулукана. Недоразвитый, полуслепой, боящийся грома. Существо, которое он подобрал умирающим, которое выкормил из собственных рук, которое выходил ночами, когда оно металось в лихорадке, которое терпеливо учил есть самостоятельно, ходить, охотиться.

Существо, которое смотрело на него как на центр вселенной. Которое следовало за ним повсюду, которое спало рядом каждую ночь, которое пищало от радости, когда он возвращался после отлучки.

Существо, которое только что искало у него защиты от ужаса, с которым не могло справиться само. И он дал эту защиту. Не задумываясь. Не рассчитывая. Просто — дал. Потому что это было правильно. Потому что по-другому он не мог.

Грум шевельнулся во сне, издал тихий звук — что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Его хвост дёрнулся, обвился вокруг ноги Иллидана — не крепко, просто касание, напоминание о присутствии.

И Иллидан понял кое-что. Кое-что пугающее. Кое-что, с чем он не знал, что делать. Теперь у него было то, что можно потерять.

Он так долго жил без этого. Так долго выстраивал свою жизнь таким образом, чтобы у него не было ничего, что могли бы отнять. Союзники — но не друзья. Подчинённые — но не близкие. Цели — но не привязанности.

Это была защита. Броня, которую он носил не на теле, а на душе. Если тебе нечего терять — тебя нельзя ранить по-настоящему. Если ты ни к чему не привязан — ничто не может тебя сломать.

Он видел, что делает привязанность с разумными существами. Видел, как сильные воины превращались в сломленные тени после потери любимых. Видел, как мудрые правители принимали катастрофические решения, пытаясь защитить тех, кто был им дорог. Видел, как любовь становилась слабостью, которую враги использовали безжалостно и эффективно.

Он сам использовал это против других, когда нужно было. Находил то, что они любили, и угрожал этому. Или уничтожал — если угрозы было недостаточно. Это работало. Почти всегда работало.

И он поклялся, что с ним этого никогда не случится. Что он никогда не даст кому-то такую власть над собой. Что он всегда останется свободным — свободным от привязанностей, от слабостей, от всего, что делает разумное существо уязвимым.

Тысячи лет он держал эту клятву. А теперь — здрасьте пожалуйста, вот вам палулукан, одна штука.

Если с Грумом что-то случится... если он заболеет, погибнет, будет убит... Иллидан не был уверен, что сможет это легко пережить. Не в том смысле, что он умрёт — он переживал потери и раньше. Но эта мысль пугала его больше, чем любой враг. Больше, чем любая битва. Больше, чем сама смерть, которую он уже пережил один раз.

Он стал уязвимым. Снова. После того, как поклялся, что этого никогда не произойдёт. И самое странное — он не был уверен, что хочет от этого избавиться.

Гроза затихала постепенно, будто уставая от собственной ярости.

Молнии становились реже — сначала одна каждые несколько минут, потом раз в десять минут, потом совсем прекратились. Гром отступал на восток, его раскаты становились всё глуше, всё дальше, пока не превратились в далёкий, едва слышный рокот на горизонте. Дождь ослабевал — сначала до сильного ливня, потом до умеренного дождя, потом до мелкой мороси, потом прекратился совсем.

Сквозь разрывы в тучах проглянули звёзды.

Грум пошевелился на коленях Иллидана, открыл один глаз — мутный со сна, но без того страха, который был там раньше. Он посмотрел на хозяина, потом на окно, за которым уже не сверкало и не грохотало. Его ухо повернулось, ловя звуки — обычные звуки ночного леса, капель воды с листьев, далёкого крика какой-то птицы.

— Проснулся? — спросил Иллидан. Его голос был хриплым — то ли от долгого молчания, то ли от того странного звука, который он издавал раньше.

Грум издал звук — вопросительный, с оттенком недоумения. Почему он лежит на коленях хозяина? Почему хозяин сидит на полу в такой неудобной позе? И, кстати, почему так затекли задние лапы?

— Гроза, — объяснил Иллидан. — Ты испугался. Я...

Он не закончил. Что сказать? «Я утешал тебя»? «Я защищал тебя от грома»? Звучало глупо, когда произносишь вслух.

Грум, видимо, не нуждался в объяснениях. Он потянулся — всем телом, выгибая спину так, что позвонки захрустели один за другим, — и слез с колен Иллидана с тяжёлой грацией существа, которое только что проснулось и ещё не полностью контролирует свои конечности.

Иллидан попытался встать. Его ноги, которые провели неизвестно сколько времени под весом взрослеющего палулукана, отказались сотрудничать. Он не чувствовал их ниже колен — только покалывание, неприятное ощущение возвращающейся циркуляции крови. Он попытался подняться, его ноги подогнулись, и он рухнул обратно на пол с глухим стуком.

Грум посмотрел на него. Фыркнул — в этом фырканье было что-то подозрительно похожее на смех. И потрусил к своему обычному месту в углу, где свернулся клубком и закрыл глаза, явно считая инцидент исчерпанным.

— Спасибо за сочувствие, — пробормотал Иллидан, массируя ноги и морщась от боли в затёкших мышцах. — Твоя благодарность меня переполняет.

Грум не ответил. Судя по звукам, он уже снова засыпал — или делал очень убедительный вид.

Через полчаса, когда ноги наконец начали слушаться, Иллидан вышел наружу.

Ночной воздух был свежим после дождя — влажным, прохладным, наполненным запахами мокрой земли и растительности. Деревья вокруг ещё капали — редкие капли падали с листьев, создавая свою собственную музыку, тихую и умиротворяющую. Лужи на тропинках отражали звёздное небо, и казалось, что он идёт по осколкам космоса.

Он шёл без определённой цели, просто чтобы двигаться, чтобы дать телу размяться после часов неподвижности. Ноги всё ещё покалывали, но с каждым шагом это ощущение ослабевало.

Деревня была тихой — большинство её обитателей, видимо, уже спали. Только в нескольких хижинах горел свет, да где-то далеко слышались приглушённые голоса — кто-то ещё не ложился.

Он прошёл мимо хижины Ка'нина, мимо общинного очага, мимо...

— Тире'тан.

Голос был негромким, но Иллидан услышал его ясно. Он обернулся.

Лала'ти стояла у входа в свою хижину. Она, очевидно, тоже не спала — или проснулась от грозы и не смогла заснуть обратно. Её силуэт был виден в дверном проёме, освещённый слабым светом изнутри.

— Лала'ти, — он кивнул ей в знак приветствия.

— Не спится? — спросила она.

— Гроза разбудила.

— Да. — Она вышла из дверного проёма, присела на край платформы, на которой стояла её хижина. — Сильная была. Давно такой не помню.

Иллидан подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. Их отношения за месяцы так и не стали простыми — они, вероятно, никогда не станут простыми. Но они нашли какой-то способ сосуществовать, какой-то язык взглядов и жестов, который позволял им общаться, не затрагивая болезненных тем.

— Твой палулукан, — сказала Лала'ти после паузы. — Он в порядке?

Иллидан не удивился вопросу — в деревне всё было на виду, и, вероятно, многие знали, что он завёл себе необычного питомца.

— Он боится грома, — сказал он. — Я сидел с ним всю грозу.

Лала'ти посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом. В её глазах было что-то, что Иллидан не мог полностью прочитать. Какая-то смесь эмоций, слишком сложная для простой интерпретации.

— Мой сын, — сказала она медленно, — настоящий Тире'тан... он тоже боялся грома. Когда был маленьким, совсем маленьким, ещё до того, как научился ходить.

Иллидан молчал, слушая.

— Он просыпался от первого же раската грома. Плакал. Не мог успокоиться, пока кто-нибудь не брал его на руки. — Она улыбнулась — грустно, но без горечи. — Я проводила столько ночей, держа его, пока гроза не проходила. Пела ему колыбельные. Гладила по спине. Он засыпал у меня на руках, и я боялась шевельнуться, чтобы не разбудить его.

— Звучит знакомо, — сказал Иллидан прежде, чем успел подумать.

— Да? — Лала'ти посмотрела на него. — Ты делал то же самое? Для своего зверя?

— Да. — Он не видел смысла отрицать. — Он дрожал. Скулил. Забился в угол и не мог выйти. Я... — он поискал слова, — ...я просто делал то, что казалось правильным. Держал его. Гладил. Издавал какие-то звуки — не знаю, откуда я их знал.

— Инстинкт, — сказала Лала'ти. — Или, может быть, что-то ещё.

Она помолчала, глядя на звёзды над головой.

— Знаешь, я долго не могла понять, что мне чувствовать по отношению к тебе. Ты занял тело моего сына. Носишь его лицо. Говоришь его голосом. Но ты — не он. Это очевидно любому, кто знал его раньше.

— Я знаю, — сказал Иллидан. — Я не пытаюсь притворяться.

— Нет, не пытаешься. И это... — она поискала слово, — ...это помогает. Как ни странно. Было бы хуже, если бы ты пытался быть им. Тогда бы я постоянно видела разницу, постоянно замечала, где ты ошибаешься, где делаешь не так.

Она повернулась к нему.

— Но иногда... иногда я вижу что-то. Жест. Выражение лица. То, как наклоняешь голову, когда ты слушаешь. И на мгновение — только на мгновение — мне кажется, что он всё ещё здесь. Где-то внутри тебя.

— Может быть, так и есть, — сказал Иллидан медленно. Он не был уверен, правда это или он просто говорит то, что она хочет услышать. — Его память... она часть меня теперь. Его воспоминания, его привязанности, его... — он замялся, — ...его любовь к тебе. Я чувствую её иногда. Как что-то, что не моё, но что живёт во мне.

Лала'ти молчала. Её глаза блестели в свете звёзд — может быть, от слёз, может быть, просто от влаги в воздухе после дождя.

— То, что ты сделал сегодня, — сказала она наконец, — для своего палулукана. Это было... это было что-то, что сделал бы Тире'тан. Настоящий Тире'тан. Он бы не бросил напуганное существо. Он бы сидел с ним всю ночь, если бы понадобилось.

— Я не думал об этом, — признался Иллидан. — Просто... сделал.

— Именно. — Она кивнула. — Именно поэтому я думаю, что он всё ещё здесь. Часть его. В том, как ты действуешь, когда не думаешь. В том, что выходит само, без расчёта.

Она встала, отряхнула колени.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что заботишься о том, кто от тебя зависит. За то, что делаешь это не потому, что должен — потому что хочешь. Это... — она помедлила, — ...это больше, чем многие могут сказать о себе.

Она повернулась к своей хижине, но остановилась на пороге.

— Может быть, когда-нибудь мы сможем поговорить по-настоящему. О том, кто ты. Откуда пришёл. Почему здесь. — Она не оборачивалась, её голос был тихим. — Но не сегодня. Сегодня... сегодня достаточно знать, что часть моего сына ещё живёт. В ком-то, кто умеет заботиться.

Она исчезла внутри. Занавеска на входе качнулась и застыла.

Иллидан остался стоять, глядя ей вслед. Потом медленно пошёл обратно к своей хижине, думая о том, что услышал.

Грум спал в своём углу, свернувшись клубком. Его дыхание было глубоким и ровным, никаких следов недавнего ужаса. Для него гроза уже была прошлым — неприятным, но закончившимся. Его простой разум не застревал на пережитом, не анализировал, не строил защитные механизмы. Было плохо — стало хорошо — можно спать.

Иллидан завидовал этой простоте. Его собственный разум работал совсем иначе — всё анализируя, всё раскладывая по полочкам, всё превращая в уроки и выводы.

Он лёг на своё ложе, но не закрыл глаза сразу. Смотрел в потолок, на узоры плетёных ветвей, едва различимые в темноте.

Он думал о том, что сказала Лала'ти. О том, что часть Тире'тана живёт в нём. О том, что эта часть проявляется в моменты, когда он действует не думая.

Может быть, она была права. Может быть, когда он успокаивал Грума, это был не только он — но и остаток того юноши, чьё тело он занял. Память тела, глубже, чем простые воспоминания. Инстинкты, которые не исчезают со смертью разума.

А может быть, это был он сам. Тот, кем он был когда-то, до войн и предательств. Тот молодой эльф, который выхаживал раненого оленёнка и чьё сердце называли добрым.

Может быть, эта часть его никогда не умирала по-настоящему. Просто спала, похороненная под слоями цинизма и горечи. И теперь — здесь, в этом мире, в этом теле, с этим странным существом, которое зависело от него — она начинала просыпаться.

Грум пошевелился во сне, издал тихий звук. Его хвост дёрнулся, потом успокоился.

— Ты не знаешь, что делаешь со мной, — прошептал Иллидан в темноту. — Не представляешь, что ты изменил. Такими темпами я скоро начну вопить об осквернении священной рощи.

Грум, разумеется, не ответил. Он спал сном существа, которое не знает сомнений и страхов — по крайней мере, до следующей грозы.

Иллидан закрыл глаза.

Сон пришёл не сразу — его разум всё ещё перебирал события дня, пытался уложить их в какую-то систему, извлечь уроки. Но когда сон наконец пришёл — он был спокойным. Без кошмаров, без тяжёлых воспоминаний, без изматывающих видений прошлого.

Просто темнота, тёплая и безопасная. И может быть — хотя он не признался бы в этом даже себе — это было связано с тем, что в углу хижины спало существо, которое доверяло ему полностью, абсолютно, без оговорок и условий.

Существо, ради которого он, оказывается, мог быть лучше, чем привык думать о себе. Существо, которое — само того не понимая — напоминало ему о том, кем он был когда-то. И о том, кем мог стать снова.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )