Однажды свет станет тенью (гет)

Это была последняя ночь в Лихолесье, завтра они должны отправиться в Имладрис, последний домашний приют, королевство Элронда, и, соответственно, брата эльфийки. Спорить с Глорфинделем о том, чтобы он оставил Элендис и позволил ей следовать туда, куда она сама пожелает, было бессмысленно. Никакие доводы и слова девушки не действовали на него. Лаурэфиндэ был непреклонен. Иного и нельзя было ожидать от великого воина Гондолина, сразившего балрога и павшего в битве с ним. Его невозможно было вообще убедить, любые слова разбивались о его ледяное спокойствие и непреклонность, как волна об острые скалы посреди моря.

Сон как назло не шел. Элендис лежала, смотря вверх, но ничего не видя пред собой, полностью погруженная в свои размышления. Она всей душой не желала возвращаться в те светлые долины, видеть брата, снова испытывать боль, чувствовать себя неполной, лишней. Не потому что ненавидит его, ведь он не сделал для нее ничего дурного, а потому что ей больно, когда она видит те серые глаза. Его вечная доброта, попытки помочь, сделать лучше, делали только хуже. Вечно слабая, вечно не такая, как ее семья. У нее не было никаких выдающихся способностей. Она была просто... Тенью, пустышкой, ничем. Тем, чего вовсе не должно существовать. Эллет все чаще замыкалась в себе тогда, ее глаза теряли блеск, а слова все реже слетали с тонких уст. И каждый раз, когда ее брат пытался как-то сблизиться с ней, она отталкивала его от себя еще сильнее, тем самым пытаясь защитить саму себя. Свое маленькое «Я» в мире, где ее не видят. Ей было противно и от себя, и от действий Элронда одновременно. От себя, потому что понимала, как делает больно тем, кто пытается о ней заботиться, ведь брату и без того больно после смерти Элроса. А действия брата раздражали ее от того, что каждое действие его, направленное на попытку помочь, поддержать, выставляло ее слабой и беспомощной в глазах окружающих, все больше загоняя в тень.

А тогда... Когда она только начинала показывать другим, что что-то значит, что она не зависит от брата. Когда впервые начала находить общий язык с другими эльфами и даже с людьми. Но все пошло наперекосяк. Дракон, травма, боль, недели бреда. И он... Вечно он рядом. Вечно эта тревога в его глазах. И она снова была слабой, беспомощной, снова все видели в ней не больше, чем тень от ее брата.

Тогда она ушла, как только появились силы, как только она могла спокойно ходить. Она пообещала себе, что больше никогда не вернётся к нему. И снова. Снова ее забирают туда. Снова она должна вернуться к брату. Снова быть слабой, беспомощной жертвой.

В гневе эльфийка сжала свои тонкие пальцы, когда-то покрытые грязью и кровью, а сейчас, после омовения, чистые, но в шрамах, в кулаки. Она крепко сжала свои уста, чтобы с них не слетело ни звука. Элендис желала продолжать путь, вернуться к привычным странствиям, но выбора не было. Приходилось...

...приходилось снова увидеть серые глаза, снова вспоминать боль утраты. Это была вторая причина, по которой не любила она встречи с братом. Ведь когда-то их было трое. Она, Элронд и Элрос. Они были счастливы вместе, быть может, она не помнила родителей и считала семьей только своих братьев и сыновей Феанора, что вырастили их. Но... Выбор... Ведь они были полуэльфами, а значит, перед ними лежало две дороги. Двое выбрали удел бессмертных эльфов, а один... Один выбрал короткий смертный путь. И да, пускай он прожил несколько сотен лет, пускай стал первым правителем в Нуменоре, это не отнимало того факта, что он в итоге умер, покинул семью, оставив рану, которую нельзя залечить. И эта рана болела сильнее всех. И видя лицо своего старшего брата, она чувствовала, как рана становится глубже. Ведь Элронд и Элрос были близнецами, и если б не выбор, они бы и сейчас были как две точные копии.

Если б не лорд Глорфиндель...

Сердце эльфийки пропустило удар, замерев на мгновение. Что-то необычное было в этом златокудром эльфе, что-то, что тянуло. Тень чувствовала это с первого дня их встречи, того поединка в долинах Имладриса, когда она впервые почувствовала себя счастливой. По-настоящему свободной, подобно легкой птице, вольной от оков и замков, клеток и прутьев, даже если эти цепи из чистого золота.

Сон все же поборол сознание эллет, погрузив разум ее в пучину спокойствия и умиротворения. Но и сон не принес ей свободы от воспоминаний, тревожащих ее хрупкое фэа. Не помнила Элендис, что снилось ей в эту ночь, да только наутро щёки ее были влажны, будто лицо ее омыл мелкий летний дождь, кой средь людей нарекают грибным, ибо после него показывают свои шляпки различный грибы. Да только во дворце не могло быть дождя, а значит, и влаге на щеках было взяться неоткуда, ежели это не слезы, которые она столь редко проливала, что успела позабыть, каково это — плакать.

* * *

Вот и остались за спиной темные леса Зеленолесья. Рана быстро затянулась под действием эльфийской магии целительства, не оставив ни следа на бледной коже эльфийки.

И сейчас она с Глорфинделем, хотя лучше сказать, что именно Лаурэфиндэ вез ее, ехали обратно в Последнее Пристанище. И несмотря на то, что тот вполне мог попросить лошадь для эльфийки у владыки Трандуила, ведь если б они ехали раздельно, было бы куда удобнее, сейчас оба эльфа были на одном коне. Все дело было в том, что златовласый воин переживал, что эллет, не желающая возвращаться к брату, может свернуть с дороги. Хотя это лишь отмазка, понимал всадник. Он попросту не мог позволить ей быть далеко от себя, когда ее жизнь в опасности.

«Мы искали не тебя, а эльфийку...» — вспомнил эльф слова тех людей, что напали на него в пути.

«Что же ты могла сделать, что так желает от тебя избавиться темная сила, подруга звёзд?» — подумалось Глорфинделю, и он неосознанно прижал эльфийку, что сидела перед ним, ближе к себе. Сердце сжималось от тревоги при мысли о том, что эту хрупкую эллет могли убить, а никто бы даже не узнал об этом. Она бы просто пропала... Элронд бы страдал от новой потери. Лаурэфиндэ помнил, как мучился владыка Ривендела после ухода Владычицы Келебриан в Валинор, сколько было бессонных ночей. На сына Эарендиля было больно смотреть. Хоть и говорят, что эльфы не стареют, лицо его тогда стало старше на несколько лет, за пару дней.

Да и в своей душе воин Гондолина понимал, он и сам не переживет, если с Элендис что-то случится. Несмотря на все потери, что он видел, несмотря на собственную смерть, он не мог допустить, чтобы это дитя Илуватара, и так достаточно настрадавшееся в своей жизни, страдало еще сильнее.

Эльф поднял руку и коснулся подушечками пальцев обожжённой щеки эльфийки, той, где на всю ее вечную жизнь остался шрам памяти травмы, которую она пережила. Злотокудрый нолдор видел лишь шрам на лице и части шеи, но даже представить не мог, какие травмы скрываются еще под тканью одеяний, что носила она. Но даже этого шрама на лице было предостаточно, чтобы заставить его сердце замирать от боли. Смотря на эту страшную рану, он чувствовал боль Тени как свою собственную.

Легкий ветерок гулял по равнине, играясь с волосами всадников, смешивая их между собой, создавая причудливые узоры из коричневых и золотистых линий. На горизонте виднелись серые тучи, стоило поспешить найти укрытие, пока они не попали под дождь и не оказались промокшими до нитки.

Вскоре двое наших героев нашли довольно большую пещеру, где вполне можно было укрыться от приближающегося дождя и переночевать. Они спешились, рука Глорфинделя сразу легла на рукоять клинка, ведь такие пещеры редко бывают пусты. Не редко в них прячутся от солнечного света орки, чтобы ночью выйти на охоту. Поэтому Лаурэфиндэ и пошел вперед первым, а Элендис же следовала за ним. Рука эльфийки лежала на шее коня, время от времени поглаживая ее. Это было интуитивное движение: успокоить, поддержать, дать опору. Эллет сама не знала, почему делает это. Возможно, она сама пыталась так успокоить себя, привести мысли в порядок.

Вскоре злотокудрый воин скрылся в тьме пещеры, Подруга звёзд последовала за ним с небольшим временным промежутком, наконец убрав руку с гривы.

Пещера была пуста... Вернее, в ней не было орков и иных посланников тьмы. Это стало ясно почти сразу, как только они вошли внутрь. Отсутствие темной ауры, исходящей от всего, к чьему созданию причастна тьма, и того неприятного запаха, что исходит от орков, сразу дали понять об этом, но все же Глорфиндель был наготове, его рука все так же лежала на рукояти, хотя сам клинок из ножен он не доставал. Элендис было уже почти хотела расслабиться, сбросить с себя часть напряжения, надеясь, что эта ночь пройдет без происшествий и тревог, как вдруг, острый эльфийский слух уловил шорох за камнями в углу пещеры. Туда не доставал солнечный свет, и увидеть то, что находится там, было почти невозможно. Дочь Эарендиля уже хотела направиться туда, проверить. Ее рука легла на рукоять ее собственного клинка, который ей возвратили перед уходом из чертогов Трандуила, как вдруг Лаурэфиндэ перекрыл ей путь рукой, призывая остаться на месте. Он сам направился туда, наконец достав клинок, блеснувший ярким белым светом, из ножен. Его золотые кудри взметнулись от резкого движения вперёд, но вскоре упали обратно на плечи, обрамляя лицо воина.

— Кто бы ты ни был, смертный или же эльф, светлый или темный, выйди и яви свой облик, — молвил эльф.

Вновь послышался шорох, и из-за камней появилась фигура, невысокая, по сравнению с Лаурэфиндэ, но не намного ниже Элендис, что почти на пол головы была ниже златокудрого воина. Когда свет попал на лицо этого незнакомца, а судя по фигуре это был именно мужчина, эльфы увили.