Эхо гранатовой ночи (гет)

Джинни проснулась не от плача — от тишины.

Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь. За окном шумел ветер, в доме было спокойно. Эльза спала в кроватке у её постели — тихо, без всхлипов, сжав кулачки у лица. Джинни повернулась на бок и долго смотрела на дочь. Русый пушок на голове, карие глаза — сейчас закрытые. Прошло всего два дня с тех пор, как они вернулись из больницы. Два дня, которые она прожила как в тумане: кормление, сон урывками, снова кормление. Но сегодня утром, впервые за долгое время, она не чувствовала себя полностью разбитой.

Она села, стараясь не разбудить Эльзу, и подошла к окну. Августовское солнце заливало сад — яркое, щедрое, почти осязаемое. На старой яблоне желтели первые листья. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, обычный, мирный, вдруг показался ей странно успокаивающим.

Джинни стояла у окна, обхватив себя руками, и впервые за много недель не чувствовала внутри льда. Не тепло — до тепла было ещё далеко. Но и не холод. Что-то среднее. Может быть, покой.

Она не знала, сколько это продлится. Но решила, пока длится — дышать.

В дверь тихо постучали.

— Джинни? — голос Молли, осторожный, как прикосновение к больному месту. — Я завтрак принесла.

— Войди, мам.

Молли вошла с подносом — овсянка, чай, тост с маслом. Поставила на тумбочку, окинула дочь быстрым взглядом.

— Ты сегодня по-другому выглядишь.

— Я поспала, — ответила Джинни, и сама удивилась: ведь правда поспала. Эльза просыпалась всего дважды за ночь. Может, ей повезло и это временно. Но сегодня она чувствовала себя почти человеком.

Молли улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появлялась у неё теперь только в минуты передышки.

— Вот и хорошо. Ешь. И Эльзу скоро кормить.

Джинни кивнула, взяла тост. Молли села в кресло напротив, и несколько минут они молчали — просто были рядом, и этого хватало.

— День рождения Доминик послезавтра, — сказала Молли осторожно, когда Джинни допила чай. — Флёр очень ждёт тебя. Всех ждёт.

Джинни замерла с пустой чашкой в руке. Послезавтра. Уже девятнадцатое августа. Она так погрузилась в этот кокон из кормлений и короткого сна, что совсем потеряла счёт дням. Казалось, только вчера она родила, а уже конец месяца подбирается, а за ним — сентябрь, школа, новая жизнь.

— Уже девятнадцатое? — переспросила она. — Я думала, ещё только середина месяца.

— Время летит, когда в заботах, — мягко сказала Молли. — Ты не заметила, а уже август к концу. Так что с днём рождения? Пойдёшь?

Джинни посмотрела на Эльзу. Девочка пошевелилась во сне и снова затихла.

— Пойду, — сказала она. — Надо. Хватит прятаться.

Молли просияла, но ничего не добавила — только сжала её руку, коротко и крепко.

Днём зашёл Гарри. Он вернулся с работы раньше обычного — заглянул проведать, принести кое-что из вещей, которые ещё оставались на Гриммо. В последние дни он то ночевал на диване в гостиной, то возвращался на площадь — Джинни не спрашивала, а он не объяснял. Так было проще обоим.

Сегодня он принёс коробочку, перевязанную простой бечёвкой.

— Это тебе.

— Что это?

— Открой.

Она развязала бечёвку. Новый телефон. EyePhone 7 Plus, последняя модель.

— Гарри… зачем?

— Твой старый разбился, — сказал он осторожно. — А без связи нельзя. Дети, школа, мало ли.

Джинни взяла телефон в руки. Холодный, гладкий, чужой. Три месяца она жила без внешнего мира, и это было почти облегчением. Теперь этот серебристый прямоугольник обещал вернуть её в реальность, от которой она пряталась.

— Если не хочешь — можешь не пользоваться, — добавил Гарри. — Но пусть будет.

Он вышел в гостиную, оставив её одну. Джинни включила телефон. Экран загорелся, загрузились иконки. Она открыла ленту — почти против воли, как открывают дверь в комнату, где, знаешь, лежит что-то страшное.

Комментарии всё ещё были там. Хештег #ПоттерВуд не умер. «Бедный Гарри», «интересно, чья дочка», «а имя-то с намёком». Она читала — и чувствовала, как внутри что-то сжимается, но уже не так сильно, как раньше. Может, потому что она ждала этого. Может, потому что за эти месяцы кожа стала толще. А может — потому что сегодня она спала, и у неё были силы держать удар.

Она выключила телефон и убрала в ящик стола. Не сейчас. Сейчас у неё есть дела поважнее.

Вечером, пока Гарри укачивал Эльзу, Джинни открыла шкаф.

Платья висели рядами — красивые, яркие, совсем из другой жизни. Она перебирала вешалки, и каждое платье казалось чужим. Красное, в котором она была на последнем матче «Гарпий». Синее — то самое, из отеля, она так и не смогла его выбросить, просто задвинула в дальний угол. Зелёное, подарок Флёр на прошлое Рождество, даже не надеванное.

Она достала зелёное, приложила к себе, посмотрела в зеркало. Женщина в зеркале была бледной, с тёмными кругами под глазами, но платье сидело хорошо. Почти как раньше.

— Ты чего?

Молли стояла в дверях.

— Не знаю, что надеть, мама. Всё кажется… не моим.

Молли подошла, окинула взглядом вешалки, потом посмотрела на Джинни.

— Зелёное. Ты в нём хорошо выглядишь. И цвет подходит.

— Оно слишком… заметное.

— И что? Ты красивая женщина, Джинни. Имеешь право.

— Мама, на меня будут смотреть. Осуждать. Шептаться.

— Будут, — спокойно сказала Молли. — Некоторые точно будут. А ты плюнь. Ты Уизли, дочка. Мы сквозь такое проходили, что эти пересуды — пыль. Надень зелёное, возьми нашу девочку и иди с высоко поднятой головой. Остальное — не твоё дело.

Джинни смотрела на мать. В груди дрожало, но она кивнула.

— Попробую.

В дверях возник Гарри. Он держал Эльзу, та спала у него на плече, маленькая и беззащитная, но в его руках в безопасности. Джинни на секунду замерла, проследив, как он придерживает головку дочери, как осторожно переступает порог.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если что — дёргай.

Джинни выдохнула. Может быть, и правда — справится.

Камин выплюнул Джинни в гостиную «Ракушки», полную солнечного света и запаха моря. На секунду она зажмурилась — не от яркости, а от количества лиц, повернувшихся к ней. Родные лица. Любимые. И в то же время — чужие, будто она смотрела на них сквозь запотевшее стекло.

Эльза в слинге пошевелилась, почувствовав перемену температуры. Джинни машинально прижала её крепче.

— Джинни! Ma chérie! [Моя дорогая! ]

Флёр возникла перед ней, как видение — лёгкое платье, запах жасмина, сияющие глаза. Она расцеловала Джинни в обе щеки, не дав опомниться, и сразу заглянула в слинг.

— О-о-о, какая крошка! Regarde-moi ça! [Ты только посмотри!] Она совершенна, Джинни. — Флёр подняла глаза, и в них мелькнуло что-то понимающее. — Идём. Я покажу тебе, где можно посидеть в тишине, если захочешь. Но сначала — все хотят тебя видеть.

Она взяла Джинни под руку и повела в сад. По пути наклонилась к самому уху:

— Не бойся. Тут все свои. А если кто косо посмотрит — я его покусаю.

Джинни фыркнула — неожиданно для себя.

Сад «Ракушки» гудел, как улей. На лужайке носилась детвора: Луи с диким воплем удирал от Фреда, который размахивал игрушечной метлой. Роксана пыталась поймать младшую дочь Перси, но та ловко уворачивалась. Роза и Хьюго оккупировали качели у старого дуба и отчаянно спорили, кто выше взлетит. Виктуар, по обыкновению, сидела на пледе с книгой, но то и дело поглядывала в сторону Тедди Люпина, который о чём-то болтал с Джорджем.

Доминик, именинница, в венке из полевых цветов, крутилась в центре внимания, разбирая подарки. Завидев Джинни, она помахала рукой и крикнула:

— Тётя Джинни! Я сейчас подойду!

— Не торопись, — улыбнулась Джинни.

Флёр усадила её в плетёное кресло в тени старой яблони.

— Вот. Здесь тебя никто не дёрнет. Если что — кричи.

Она упорхнула к столам, проверяя угощения. Джинни выдохнула. Огляделась.

Билл у мангала переворачивал сосиски, Артур рядом с ним что-то увлечённо рассказывал про маггловские грили — по жестам было ясно, что он в полном восторге. Молли и Гермиона накрывали на стол. Рон, как верный пёс, топтался рядом с женой, но его рука то и дело тянулась к блюду с сыром. Гермиона, не оборачиваясь, шлёпала его по пальцам. Рон делал оскорблённое лицо и снова тянулся.

Джинни улыбнулась.

Лили, заметив мать, рванула было к ней, но на полпути её перехватила Роксана:

— Лили! Идём венки плести! Флёр принесла живые цветы!

Лили задумалась, оглянулась на мать. Джинни махнула рукой:

— Иди. Я здесь.

Лили просияла и умчалась.

Альбус вышел из дома с книгой под мышкой. Он осмотрел лужайку, задержал взгляд на шумной компании кузенов, на Джеймсе, который уже стоял с Фредом и Луи, что-то горячо обсуждая. Альбус помедлил секунду, потом заметил мать под яблоней и направился к ней. Не подошёл вплотную — сел на траву в паре метров, открыл книгу. Но Джинни видела: он не читает. Смотрит по сторонам, впитывает.

— Не хочешь к остальным? — тихо спросила она.

— Позже, — ответил он, не поднимая глаз. — Тут тоже нормально.

Джинни кивнула. Она понимала.

Гермиона подошла с двумя стаканами лимонада. Опустилась на соседнее кресло, протянула один Джинни.

— Пей. Там мята и лимон. И, клянусь, никакого алкоголя. Я лично проверяла — Рон хотел добавить огневиски «для вкуса», пришлось отобрать.

— Спасибо, что спасла, — Джинни приняла стакан, сделала глоток. Холодно, кисло, свежо.

Гермиона откинулась в кресле, вытянула ноги.

— Знаешь, о чём я мечтаю? Чтобы следующий семейный праздник прошёл без драм. Без скандалов, без статей в «Ведьмополитене», без Рона, который поджигает занавески.

— Это утопия, — хмыкнула Джинни.

— Знаю. Но помечтать-то можно. — Гермиона покосилась на неё. — Как ты? Только не говори «нормально». Я вижу, что не нормально.

Джинни помолчала, глядя на море. Чайки кричали, дети смеялись.

— Сегодня — странно. Я смотрю на всех, и мне кажется, что я — как экспонат в музее. Все смотрят, но никто не знает, что со мной делать.

— Ну, я знаю, — Гермиона пожала плечами. — Поить тебя лимонадом и следить, чтобы Рон не спалил дом. Большего от меня не жди.

Джинни фыркнула.

— Серьёзно, Джинни. — Гермиона повернулась к ней, и в голосе исчезла шутливость. — Ты не обязана быть удобной и делать вид, что всё хорошо. Если хочешь — сиди и молчи. Я просто буду рядом. Без вопросов, без советов. Просто буду.

Джинни почувствовала, как защипало в глазах.

— Ты всегда так делаешь, — сказала она тихо.

— Что именно?

— Говоришь правильные вещи. Даже когда я этого не заслуживаю.

— О, заслуживаешь, — Гермиона усмехнулась. — Просто я великодушная. И потом, кто ещё будет напоминать тебе, что ты — Уизли, а Уизли не сдаются? Рон? Он сейчас занят — сыр ворует.

Джинни посмотрела туда, где Рон с невинным видом стоял у стола, прижимая к груди тарелку с чеддером. Гермиона вздохнула.

— Видишь? Вот с кем мне жить.

— Сама выбрала, — напомнила Джинни.

— Сама, — согласилась Гермиона с улыбкой. — И ни разу не пожалела.

Они рассмеялись — тихо, но искренне. Гермиона протянула руку и сжала пальцы Джинни — коротко, крепко.

— Ты справишься, — сказала она. — Не потому что сильная. А потому что я тебе не позволю не справиться. Поняла?

— Поняла, — ответила Джинни, и впервые за день улыбнулась по-настоящему.

Рон, проходя мимо с тарелкой сыра, остановился.

— Чего это вы тут? Секретничаете?

— Обсуждаем, как ты поджёг занавеску, — ответила Гермиона.

— Это был кулинарный эксперимент! — возмутился Рон. — И вообще, занавеска сама виновата — висела слишком близко к плите.

Джинни фыркнула. Гермиона закатила глаза. Рон, довольный произведённым эффектом, уселся рядом с ними прямо на траву и принялся за сыр.

— Знаешь, Джинни, — сказал он с набитым ртом, — я тут подумал. Ты у нас теперь рекордсмен.

— В каком смысле?

— Четверо детей. Мы с Гермионой отстаём. Надо догонять.

Гермиона поперхнулась лимонадом.

— Рон!

— А что такого? — он сделал невинное лицо. — Я просто планирую будущее. Стратегически.

— Стратег из тебя, как из меня — драконолог, — проворчала Гермиона, но уголки её губ дрогнули.

— Вот видишь? — Рон подмигнул Джинни. — Она меня всё ещё любит. Даже когда ворчу.

Джинни покачала головой, но улыбалась.

— Ты неисправим, Рон Уизли.

— Знаю. В этом моя прелесть.

Гермиона вздохнула, но придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Рон, не переставая жевать, свободной рукой приобнял её.

— А если серьёзно, Джинни, — сказал он, уже тише, — я рад, что ты здесь. Мы все рады.

Джинни встретилась с ним взглядом. В его глазах — простых, голубых, уизлиевских — не было ни осуждения, ни неловкости. Только тепло.

— Спасибо, Рон.

Он кивнул и вернулся к сыру.

Гарри, стоявший у мангала с Биллом, обернулся на их смех. Их взгляды встретились. Он чуть улыбнулся — не широко, но тепло.

Джордж возник перед Джинни, присел на корточки.

— Дай глянуть на племянницу. А то всё бегаю, не добегу.

Джинни откинула край слинга. Джордж заглянул, и его лицо смягчилось.

— Хорошенькая. Глаза твои. А нос... — он прищурился. — Нос пока непонятно чей. Но в нашу породу, это точно.

— Спасибо, Джордж.

Он помолчал, потом сказал тише:

— Анджелина подойдёт. Она хочет. Просто... ей нужно время.

— Я понимаю.

— Она передаёт, что рада, что ты здесь.

Джинни кивнула. Этого было достаточно.

Джордж поднялся и ушёл к мангалу, по пути хлопнув Гарри по плечу.

Анджелина подошла, когда Джинни уже допивала лимонад. Гермиона, заметив её, тактично встала и отошла к столу — поправить и без того ровные салфетки. Рон, хмыкнув, последовал за женой, унося с собой тарелку.

Анджелина села на край соседнего кресла. Смотрела на море.

— Красиво тут, — сказала она.

— Очень.

Чайки кричали над водой, где-то смеялись дети. Анджелина вертела в пальцах травинку.

— Я хотела прийти раньше, — сказала она наконец. — Когда ты ещё в больнице лежала. Джордж говорил — поезжай. А я не могла.

— Я понимаю, — тихо ответила Джинни. — Правда, понимаю.

Анджелина кивнула, всё ещё не глядя на неё.

— Помнишь, как мы в прошлом октябре сидели у вас на кухне? Лили уснула на диване, Альбус читал, а мы с тобой пили вино и обсуждали, как трудно быть матерями и жёнами и не сойти с ума. Ты тогда сказала: «Иногда мне кажется, что я исчезаю. Что меня видят только как мать, жену, но не как Джинни».

Джинни вздрогнула. Она помнила тот вечер.

— Я часто вспоминала этот разговор, — продолжала Анджелина. — Когда всё случилось... я злилась. На тебя. На Оливера. На себя — что не заметила, как тебе было плохо. А потом, когда Кэти... — она замолчала, подбирая слова. — Когда я видела, через что она проходит, я думала: «Как я могу быть рядом с Джинни, если Кэти потеряла сына? Это же предательство».

Джинни молчала. Эльза во сне пошевелилась.

— Но потом я поняла, — Анджелина наконец повернулась к ней. — Я не обязана выбирать. Я могу быть рядом с Кэти — и я буду. Она моя подруга, она сейчас нуждается во мне. Но и ты — моя семья. Ты сестра Джорджа. Ты часть моей жизни уже столько лет. И я скучаю по тебе, Джин. Не по той Джинни, что была в школе на метле. А по той, с кем мы пили вино на кухне и жаловались на жизнь.

У Джинни защипало в глазах.

— Я тоже скучаю, — сказала она хрипло. — Очень.

Анджелина перевела взгляд на Эльзу.

— Можно?

Джинни кивнула. Анджелина осторожно коснулась пальцем крошечной ручки, торчащей из слинга. Эльза во сне сжала её палец.

Анджелина улыбнулась — грустно, но искренне.

— Крепкая хватка. Будет ловцом.

— Или вратарём.

Их взгляды встретились. Никто не рассмеялся. Но что-то треснуло — не вражда, а та стена, что стояла между ними.

— Я не могу делать вид, что ничего не было, — сказала Анджелина, убирая руку. — И не могу обещать, что завтра будет, как раньше. Но я хочу попробовать. Ради нас. Ради того, что у нас было — и, может быть, ещё будет.

— Я тоже хочу, — тихо ответила Джинни. — И я не тороплю. Я просто... благодарна, что ты подошла.

Анджелина кивнула, встала. Потом вдруг наклонилась и быстро, почти невесомо, поцеловала Джинни в макушку.

— Береги себя. И её.

Она пошла к Джорджу, который ждал её у стола с двумя бокалами. Он ничего не спросил — просто протянул ей бокал и поцеловал в висок. Анджелина прижалась к нему на секунду, закрыв глаза.

Когда начало темнеть, зажгли волшебные фонарики. Флёр поднялась с бокалом, и все затихли.

— Mes amis, ma famille. [Друзья мои, семья моя.] Сегодня мы празднуем день рождения нашей Доминик. Она становится старше, мудрее и ещё красивее — вся в меня. — Флёр улыбнулась, и все рассмеялись. — Но ещё сегодня мы празднуем то, что мы все здесь. Вместе. La famille — это не только кровь. Это те, кто остаётся рядом, даже когда трудно. Я хочу выпить за нас. За то, что мы есть друг у друга. Santé! [Ваше здоровье!]

— Santé! — отозвались все.

Джинни подняла свой стакан с лимонадом. Встретилась глазами с Флёр. Кивнула — с благодарностью, которую не могла выразить словами.

Лили прибежала, раскрасневшаяся, с венком на голове.

— Мам! Смотри, что мне Роксана сплела! — Она вдруг остановилась, глядя на Эльзу. — А можно я её подержу? Чуть-чуть?

— Садись.

Лили уселась на скамью, и Джинни осторожно переложила ей на колени спящую сестру. Лили замерла, боясь дышать. Потом начала тихонько покачивать, напевая что-то себе под нос — мелодию без слов.

Альбус подошёл и сел рядом с ней, глядя, как сестра баюкает сестру.

Джеймс, проходя с Фредом, на секунду остановился. Посмотрел на эту картину. Ничего не сказал — только кивнул матери и пошёл дальше.

Гарри сел на скамью с другой стороны от Джинни. Их плечи почти соприкасались.

— Хороший день, — сказал он негромко.

— Да, — ответила она. — Хороший.

Они замолчали, глядя, как солнце садится в море, как фонарики отражаются в глазах детей, как Эльза спит, не зная, сколько боли и любви привело её в этот мир.

И в этом молчании было что-то похожее на мир.

Ночью, когда они вернулись домой и Эльза наконец уснула после вечернего кормления, Джинни стояла у окна в спальне и смотрела на звёзды. В голове крутились обрывки дня: смех Рона, серьёзный взгляд Анджелины, пальцы Эльзы, сжимающие её руку, плечо Гарри, почти касающееся её плеча.

Она вдруг поняла, что сегодня — впервые за долгое время — она не чувствовала себя невидимкой. На неё смотрели. Кто-то с любопытством, кто-то с осторожностью. Но никто не отвернулся.

«Может быть, — подумала она, — может быть, я ещё не совсем исчезла».

Утром двадцатого августа Молли собрала вещи. Джинни стояла в дверях спальни, прижимая к себе Эльзу.

— Ты уверена, мам? Может, ещё побудешь?

— Нет, доченька. — Молли обернулась. — Вам с Гарри нужно учиться жить самим. А я рядом, если что — пять минут аппарирую.

— Я боюсь.

— Знаю. — Молли подошла, обняла их обеих. — Но ты справишься. Ты сильная. И он рядом. Я вижу, как он на тебя смотрит.

— Он не простил меня.

— И ты не простила себя. — Молли погладила её по спине. — Это не за один месяц делается. Но вы рядом. Это уже много.

Джинни уткнулась лицом в мамино плечо.

— Спасибо, мама. За всё.

Молли гладила её по голове, и в этом жесте было всё, что невозможно сказать словами. Потом она взяла чемодан, подошла к камину, бросила порох и исчезла в зелёном пламени.

Джинни осталась одна. Эльза заплакала. Джинни вздохнула, прижала её к себе и пошла кормить.

Дни после отъезда Молли потекли медленно, но ровно. Джинни училась жить без маминого плеча за спиной: кормила, меняла подгузники, укладывала, снова кормила. Гарри возвращался с работы, помогал с Эльзой, иногда просто сидел рядом, пока она пила остывший чай. Лили и Альбус скучали по школе, считали дни до первого сентября. Вечера становились длиннее, тени — холоднее.

Так пролетело больше недели. И вот наступил последний вечер августа. Канун отъезда в Хогвартс.

В гостиной горел камин — скорее для уюта, чем для тепла. Джинни сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как за окном догорает закат. Эльза спала в плетёной кроватке рядом. Дом дышал — наверху возились дети, Гарри гремел посудой на кухне, где-то тихо играло маггловское радио.

Лили спустилась первой. Она всегда спускалась первой — лёгкая, как мотылёк, в пижаме с дракончиками, с мокрыми после душа волосами.

— Можно? — прошептала она, не оборачиваясь. — Просто посмотреть? Я не разбужу.

— Конечно, — так же тихо ответила Джинни.

Лили не шевелилась. Она разглядывала крошечное лицо — русые реснички, приоткрытые губы, кулачок, прижатый к щеке. Потом осторожно, коснулась края одеяльца и поправила его — совсем чуть-чуть, просто чтобы прикоснуться.

— Привет, — прошептала она. — Я Лили.

Эльза не проснулась. Лили выдохнула, будто ждала ответа.

— Она как котёнок, — сказала она, не отрывая глаз от сестры. — Тёплый котёнок. Только не мяукает.

Джинни улыбнулась. Лили ещё долго стояла, глядя на сестру, потом подняла глаза на мать:

— А она знает?

— Что — знает?

— Что я Лили. Что я её сестра. — Голос упал до едва слышного. — Я просто хочу, чтобы она знала.

Джинни встала с дивана, подошла к кроватке, опустилась рядом с дочерью — так, что их лица оказались на одном уровне. Обняла Лили за плечи.

— Знает, — сказала она. — Ты с ней говорила каждое утро. Ты ей рисовала. Она слышала тебя. Она знает своего самого главного защитника.

Лили выдохнула — длинно, облегчённо. Положила голову маме на плечо, не отрывая глаз от кроватки.

Эльза приоткрыла глаза — карие, — посмотрела на Лили мутным, ещё не фокусирующимся взглядом. Лили просияла.

— Видишь? Узнала.

В гостиную вошёл Альбус. Он всегда появлялся тихо, будто боялся помешать, но в этот раз его выдала зажатая под мышкой увесистая папка. Увидев у кроватки сестру, он на мгновение замер.

— Я могу... — начал он и осёкся, заметив, что Лили вот-вот начнёт ворчать.

— Только не книгу, — тут же предсказуемо зашептала она, опережая его просьбу. — Ты опять со своим чтением. Сейчас начнёшь бубнить, и даже я засну.

Альбус лишь снисходительно хмыкнул и перевёл взгляд на мать.

— Я вообще-то не читать. А поставить кое-что. Учёные доказали, что младенцам полезно слушать классическую музыку для развития, — тоном университетского профессора заявил он. — Это называется «эффект Моцарта».

— И что, прям умнее станет? — с сомнением протянула Лили.

— Ага, — Альбус уже направился к старому проигрывателю, который теперь гордо стоял на комоде, и начал перебирать принесённые пластинки. — У неё будет супермозг, и она быстрее тебя научится считать.

Пока Лили надувала губы, Альбус осторожно поставил иглу на виниловую пластинку. Комнату наполнила тихая, умиротворяющая мелодия. Звуки фортепиано, чистые и немного старомодные, поплыли по гостиной. В этот момент из кухни вышел Гарри, вытирая руки полотенцем. Он замер на пороге, прислушиваясь к музыке, и удивлённо посмотрел на проигрыватель.

— Это что у нас, филиал консерватории? — негромко спросил он, подходя к Джинни и протягивая ей кружку с чаем.

— Это у нас Альбус растит гения, — улыбнулась Джинни, принимая чай. — Говорит, для развития мозга.

Гарри опустился в кресло у камина. Он смотрел на детей — на Альбуса, застывшего у проигрывателя, на Лили, которая, позабыв о споре, легонько покачивала кроватку в такт музыке, — и лицо его было спокойным. Не счастливым — до счастья было ещё далеко. Но спокойным.

Джеймс спустился последним. Джинни заметила, как он мнётся в дверях, как избегает смотреть на неё слишком долго.

— Я спать, — буркнул он, проходя мимо.

— Джеймс. — Джинни остановила его. — Я зайду через пять минут. Хорошо?

Он кивнул, не оборачиваясь, и ушёл наверх.

Гарри перевёл на неё взгляд. Она покачала головой: «Я сама». Он кивнул.

Джинни посидела ещё минуту, допила чай. Потом поднялась, поправила одеяльце, в которое Лили уже заботливо укутала Эльзу.

— Я скоро вернусь. Присмотришь? — спросила она Гарри.

— Конечно.

Она поднялась наверх. Перед дверью Джеймса остановилась, прислушалась. Тишина. Ни шороха, ни скрипа кровати. Она постучала костяшками пальцев — негромко, но отчётливо.

— Можно?

Молчание. Потом:

— Заходи.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок. Джинни вошла, села на край.

— Подвинься, — сказала она мягко.

Он подвинулся, давая ей место. Она легла рядом, опершись на локоть, и положила руку ему на голову. Провела ладонью по волосам — таким же чёрным и непослушным, как у Гарри.

— Ты сегодня молчал весь вечер, — сказала она.

— Устал.

— Это не всё.

Он молчал. Она продолжала гладить его по голове, медленно, размеренно, как в детстве, когда он не мог уснуть.

— Я не знаю, как с тобой говорить, — сказал он наконец. Голос был глухим, будто из-под одеяла. — Не знаю, как смотреть. Ты вроде та же, но... я помню, как орал на тебя. Как называл... — он запнулся. — И ты это слышала. И я это помню. И теперь не знаю, что с этим делать.

Джинни перестала гладить. Положила ладонь ему на плечо.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Не знаю. — Он пожал плечами, всё ещё глядя в потолок. — Злость прошла. Осталось что-то... стыдное. Как будто я что-то разбил и не могу склеить.

— Ты ничего не разбил, Джеймс. Ты имел право злиться. Ты имел право кричать. То, что я сделала, — это было неправильно. И тебе было больно. Это нормально — злиться, когда больно.

— Но я же назвал тебя... — он осёкся.

— Ты назвал меня плохим словом. Да. И мне было больно. Но я знаю, что ты сказал это не потому, что ненавидишь меня. А потому что тебе было очень, очень больно. И ты не знал, куда эту боль деть.

— Когда я дарил тебе кулон... — Джеймс наконец повернул голову, посмотрел на неё. В глазах стояло то, что он никогда бы не произнёс вслух. — Я боялся, что ты не возьмёшь. Что ты уже не считаешь меня сыном. После того, что я наговорил.

— Глупый ты, — сказала Джинни, и голос её дрогнул. — Ты мой сын. Я носила тебя под сердцем. Я смотрела, как ты делаешь первые шаги. Ты назвал меня плохим словом — и что? Это был один день. А я люблю тебя двенадцать лет. Один день этого не перечеркнёт. Понял?

— Понял.

Он выдохнул — длинно, с облегчением, будто держал этот воздух в груди много недель. Потом подвинулся, положил голову ей на плечо, как в детстве. Она снова начала гладить его по волосам.

— Завтра соберём твой чемодан, — сказала она. — Ты мантию в порядок привёл?

— Ага. И перья новые купил.

— А книгу по трансфигурации не забыл?

— Ма-ам...

— Что? Я просто проверяю.

Он фыркнул. И в этом звуке было что-то прежнее — тот самый Джеймс, который вечно спорил и смеялся.

Они лежали так ещё несколько минут. Потом Джинни поцеловала его в макушку и встала.

— Спи. Завтра тяжёлый день — надо успеть всё до отъезда.

— Мам, — окликнул он, когда она уже была в дверях.

— Что?

— Спасибо. Что пришла.

Она улыбнулась и вышла, прикрыв дверь.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось, но это было хорошее сердцебиение. Живое.

Снизу доносились звуки фортепиано — пластинка ещё играла.

Джинни спустилась. Лили, утомлённая, свернулась калачиком на диване, прижавшись к Альбусу. Он слушал музыку, закрыв глаза. В кроватке у камина Эльза захныкала тихо, но настойчиво.

— Так, — сказала Джинни негромко, подходя к кроватке. — Давайте-ка спать. Оба.

Альбус открыл глаза, кивнул. Поднялся, бережно снял иглу с пластинки — музыка затихла. Лили, зевая, потянулась к матери.

— Я сама, — пробормотала она сонно. — Я уже большая.

— Конечно, большая. Иди, я сейчас проверю.

Лили побрела наверх, Альбус за ней. Джинни проводила их взглядом, потом взяла Эльзу на руки и обернулась к Гарри.

— Я уложу Эльзу и приду, — сказала она. — Чай ещё не остыл?

— Сделаю свежий.

Она кивнула, взяла кроватку и понесла наверх.

Через полчаса в доме стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да сверчки за окном.

Гарри сидел за столом, перед ним стояли две кружки с дымящимся чаем. Джинни вошла, устало опустилась на стул напротив, обхватила кружку ладонями.

— Уснула, — сказала она. — Все уснули.

— Хорошо.

Они молчали, пили чай. Тишина была не тяжёлой — просто тишиной людей, которым не нужно заполнять каждую паузу.

— Я подумал, — начал Гарри осторожно, глядя в свою кружку. — Может, мне переехать обратно?

Джинни замерла.

— Ты серьёзно?

— Не знаю. — Он поднял глаза, встретил её взгляд. — Честно, не знаю. Но мотаться туда-сюда тяжело. И детям лучше, когда мы оба рядом. И тебе, наверное, легче.

Она смотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, сжимающие кружку.

— Ты... ты этого хочешь? — спросила она тихо.

— Я хочу попробовать. — Он не отвёл взгляд. — Не прошлое воскресить. Не делать вид, что ничего не было. А сейчас. Детей растить. Быть рядом. Узнать... что из этого выйдет.

Джинни долго молчала, глядя в свою кружку. Чай остывал.

— Я не знаю, Гарри. Правда не знаю. — Она подняла глаза. — Я не боюсь, что ты снова уйдёшь. Я боюсь, что ты останешься и будешь каждый день смотреть на Эльзу и видеть... его. Что однажды ты не выдержишь.

— Я уже смотрю на неё каждый день, — сказал он тихо. — И вижу тебя. Твои глаза. Твою... — он запнулся, подбирая слово, — твою упёртость. Она твоя дочь, Джинни. И если ты позволишь, я хочу быть рядом. Не вместо него. Просто рядом.

У Джинни защипало в глазах. Она сморгнула.

— Мне нужно время, — сказала она. — Я не могу вот так, сразу. Слишком много всего... случилось. И я не готова делать вид, что мы — прежние. Потому что мы не прежние.

— Я знаю, — ответил он. — Я и не прошу быть прежними. Я прошу... попробовать быть… новыми. Медленно.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Между ними лежал стол, две кружки, и месяцы боли.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай попробуем. Но медленно. Очень медленно. Я не обещаю, что получится.

— Я тоже не обещаю.

Она кивнула, отпила остывший чай.

— Оставайся сегодня, — сказала она. — В гостевой. Не уезжай на Гриммо.

— Хорошо.

Она встала, отнесла кружку в раковину. Он поднялся следом, поставил свою.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Джинни.

Он постоял секунду, будто хотел что-то добавить, но не стал. Просто кивнул и пошёл в гостевую.

Джинни выключила свет и поднялась к себе. Эльза спала в кроватке у её постели. Джинни легла, повернулась на бок, глядя на дочь.

Утро первого сентября началось с крика Джеймса, разнёсшегося по всему дому:

— Где моя мантия?!

— На крючке в ванной, где ты её вчера бросил! — отозвалась Джинни с кухни, одной рукой помешивая кашу, другой прижимая к плечу телефон — Молли уточняла, во сколько они будут на платформе.

Лили носилась между комнатами, как заведённый волчок, и каждые три минуты дёргала брата за рукав:

— Ты мне подарок привезёшь? Из Хогсмида? Шоколадную лягушку? Большую?

— Привезу, привезу, — отмахивался Джеймс, пытаясь запихнуть в чемодан учебник по трансфигурации, который упорно не лез.

— И Альбусу! — добавила Лили. — Он тоже хочет, только молчит.

Альбус, сидевший в углу гостиной с книгой, поднял глаза, но ничего не сказал. Только кончики ушей покраснели.

Джинни оставила кашу и пошла проверять чемодан Джеймса — в десятый раз за утро.

— Мантию взял? Перья? Сову? Деньги?

— Ма-ам, я не первокурсник. — Джеймс закатил глаза.

— Проверь ещё раз.

Эльза, разбуженная шумом, заплакала в кроватке. Джинни дёрнулась к ней, но Гарри, спускавшийся с лестницы, опередил.

— Я сам.

Он подошёл к кроватке, взял Эльзу на руки — осторожно, но уже уверенно, прижал к груди и начал ходить по комнате, тихо покачивая. Эльза всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись носом в его плечо.

Джинни замерла на полпути. Смотрела, как он держит дочь — не свою по крови, но уже свою по этому простому, будничному жесту. Плечи, которые она не замечала, что держит напряжёнными, опустились.

— Спасибо, — сказала она, уже отворачиваясь к чемодану.

— Пожалуйста, — ответил Гарри.

И всё. Больше ничего не нужно было.

Красный «Хогвартс-экспресс» дышал паром, и платформа 9¾ гудела, как растревоженный улей. Смех, крики, прощания, клетки с совами, чемоданы, которые то и дело норовили укатиться под ноги.

Джинни стояла у края платформы, прижимая к себе Эльзу в слинге, и чувствовала спиной взгляды. Они кололи, как мелкие льдинки, — любопытные, осуждающие, сочувствующие. Она знала, о чём шепчутся за её спиной. Знала, что обсуждают. И не оборачивалась.

«Я Уизли. Я пережила войну. Переживу и это».

Гарри стоял рядом. Она не смотрела на него, но чувствовала его плечо — близко, но не касаясь. Иногда его рука почти дотрагивалась до её локтя, будто проверяя, здесь ли она ещё. И от этого «почти» было странно спокойно.

Вокруг кипела привычная суета большого семейства Уизли. Билл и Флёр прощались с Виктуар, Доминик и Луи. Джордж и Анджелина обнимали Фреда и Роксану. Перси и Одри стояли с Молли-младшей, чинные и официальные. Молли-старшая и Артур переходили от одной группы к другой, обнимали внуков, совали в руки свёртки с едой.

Джинни перевела взгляд и замерла. В толпе, у колонны, стояла Кэти. Прямая, напряжённая, с каменным лицом. Рядом — Конор с чемоданом. Он смотрел в их сторону. Не на Джеймса — на Эльзу.

Их взгляды встретились. Джинни чуть заметно кивнула — сама не зная, зачем. Просто признание: «Я вижу тебя». Конор кивнул в ответ и тут же отвернулся к матери, что-то сказал. Кэти даже не посмотрела в их сторону. Взяла сына за плечо, развернула и повела к другому концу платформы.

Где-то далеко, у самого выхода, Джинни почудилась тень. Высокий мужчина в плаще с капюшоном, стоящий слишком неподвижно в этой толпе. Сердце на секунду сбилось с ритма. Она прищурилась, вглядываясь, но тень уже растворилась в потоке людей. Показалось.

Джеймс подошёл прощаться. Лили тут же повисла у него на шее.

— Ты пиши! Каждую неделю! И подарок не забудь!

— Отстань, мелкая, — буркнул он, но обнял её крепко.

Потом подошёл к Альбусу. Они постояли секунду, глядя друг на друга. Джеймс хлопнул брата по плечу — коротко, по-мужски. Альбус кивнул.

— Присмотри за ними, — сказал Джеймс тихо.

— Присмотрю.

Джеймс повернулся к матери.

— Мам, не плачь. Я на каникулы приеду.

— Я не плачу. — Джинни вытирала глаза рукавом. — Береги себя. Пиши. Ешь нормально.

— Буду.

Он обнял её — быстро, но крепко, уткнувшись носом в плечо. Потом отстранился и подошёл к Гарри.

— Пап, смотри там за ними.

— Обязательно.

Они обнялись. Джеймс заглянул в слинг к Эльзе. Та спала, не подозревая о суете вокруг.

— Пока, мелкая. Расти большой. — Он чмокнул её в лоб, подхватил чемодан и побежал к поезду.

Поезд набирал ход. Лили махала, пока красные вагоны не скрылись за поворотом. Альбус стоял молча, но Джинни видела, как он сжимает край мантии.

Платформа пустела. Кэти ушла одной из первых, не оглядываясь. Другие родители постепенно расходились, уводя младших детей. Носильщики катили последние тележки.

Гарри и Джинни остались вдвоём у края платформы. Эльза спала. Где-то далеко гудел уходящий поезд.

— Пойдём домой? — тихо спросил Гарри.

Джинни смотрела на пустые рельсы, на дым, тающий в сентябрьском небе. Первое сентября. Новый учебный год. Новая жизнь — какая-то, ещё непонятная.

Она перевела взгляд на Гарри. Он стоял рядом — уставший, с тёмными кругами под глазами, но здесь. Просто здесь.

Она молча протянула ему руку.

Он взял её — осторожно, будто боясь спугнуть. Она не отняла.

Они пошли к выходу — медленно, вместе.

Впервые за долгое время ей показалось, что она сделала шаг не в пропасть.