Человек с Луны (гет)

Эмия выдохнул, поудобнее натягивая на себя одолженный скафандр, и выглянул в иллюминатор челнока.

За его спиной медленно уходил вдаль Марс: челнок всё продолжал подниматься «вверх». Даже при куда более слабой, чем на Земле, гравитации он держал весьма достойную скорость, пока наконец не вырвался из гравитационного колодца Красной планеты.

Оказалось, что челноки действительно способны на межпланетные перелёты, но только если выжимать из них всё до последней капли топлива. Во всяком случае, именно к такому выводу он пришёл, судя по данным, которые выдавал ему ВИ о расходе. Сейчас в Лоуэлл-Сити люди, наверное, как раз готовились к обеденному перерыву. А его не было уже несколько часов.

Дальше он собирался идти по инерции, отключив всё необязательное и расходуя топливо лишь на поддержание кинетических барьеров — чтобы защититься от космического мусора, — да на редкие корректировки курса, не дающие челноку сбиться с прямой. После начального разгона он вообще не намеревался пользоваться двигателями, полагаясь только на первый импульс, который понесёт его сквозь лишённую трения пустоту космоса.

Всё ради того, чтобы топливные элементы протянули как можно дольше. Для полёта не требовалась постоянная тяга, но вот поле эффекта массы, делавшее челнок достаточно лёгким для таких скоростей, нужно было поддерживать непрерывно. А значит, расход оставался неизбежным даже при выключенных термоядерных двигателях. Впрочем, не слишком большим: система была неплохо оптимизирована. По-настоящему прожорливым оставался кинетический барьер. Пока что в челнок ничего не врезалось — космос всё-таки по большей части пуст, — но если бы это всё же произошло, повреждения были бы катастрофическими.

Но без этого на больших скоростях было не обойтись.

Он проложил курс от Марса к той точке, где Земля должна была оказаться к моменту его прибытия: лететь предстояло по прямой, чтобы встретиться с планетой на её орбите. На словах-то просто. На деле, совсем нет. Особенно когда речь идёт о расстояниях в световые секунды. Если даже крошечная ошибка при снайперском выстреле оборачивается огромным промахом на дистанции, то в космосе отклонение очень быстро вырастает до величин, которые человеческому воображению уже не по зубам.

С такими вещами люди справлялись только при помощи абстрактных карт и компьютерного моделирования; нельзя было просто выглянуть в иллюминатор и решить: ну, у Альбукерке я свернул направо, значит, уже почти на месте... А вон и она! Сейчас развернусь и подлечу. И проблема была не только в расстояниях. Само движение сквозь пустоту оставалось самым трудным. Человеческим чувствам в космосе попросту не за что было зацепиться, и даже держать прямую становилось непросто.

Люди, шагая по незнакомой местности, имели привычку описывать круги. Случится ли то же самое в трёхмерной навигации, Эмия не знал и очень надеялся, что нет.

Это было похоже на то, как если бы человек шёл вслепую по кромешно тёмному коридору. Где-то в самом конце есть дверь, но где именно, неизвестно. И мало того: открывается она лишь раз в год, так что приди ты чуть раньше или чуть позже, тогда просто пройдёшь мимо и будешь брести дальше уже целую вечность.

Наверное, именно поэтому на челноки стандартно и ставили бортовой ВИ: слишком уж много здесь было пространства для человеческой ошибки. ВИ помог ему подняться в воздух и довольно быстро обучил самым основам пилотирования, так что Эмия получил неплохое представление о том, как Шепард когда-то училась водить. Вот только лететь к Луне программа отказывалась: по её расчётам, топлива не хватало для безопасного путешествия. Заодно она предупреждала, что этот челнок сертифицирован только для полётов на Марсе, но Эмию это мало волновало. Ему нужно было добраться до Луны, желательно раньше, чем его настигнут Альянс или этот самый «Цербер».

Полностью пренебрёгши всеми этими ограничениями, Эмия просто перевернул задачу у себя в голове: челнок — это стрела, а нужная ему планета — мишень, летящая по воздуху. По сути, всё было не сложнее стрельбы по тарелочкам. Вместо того чтобы тонуть в цифрах — скоростях, ускорениях, дельта-v, расстояниях и радиальной скорости, — он просто сравнил скорость челнока со скоростью Земли по миниатюрной трёхмерной голограмме системы на дисплее. ВИ заверил его, что масштаб и пропорции там верные, а значит, этим можно пользоваться. Эмия рванул в выбранном направлении, уверяя ВИ, что прекрасно знает, что делает, и пропуская мимо ушей все предупреждения. А потом, едва разогнавшись до приемлемой скорости при более-менее вменяемом расходе топлива, принялся выключать всё, что только можно, чтобы сэкономить энергию. Побочным, но весьма приятным эффектом стало то, что ВИ заткнулся.

Ему пришлось отключить даже систему жизнеобеспечения; всё равно у него был скафандр. Кабина у этой модели челнока вообще не была рассчитана на автономную внутреннюю атмосферу: предполагалось, что пилот всегда находится в костюме. От внешней среды она всё же изолировала, так что внутри осталось немного воздуха из дома, но он, скорее всего, утечёт слишком быстро, чтобы на него всерьёз рассчитывать.

Зато у скафандра имелось несколько сменных кислородных модулей. Правда, рано или поздно ему всё равно пришлось бы менять их на ходу, а это обещало быть... любопытно, учитывая, что костюм вовсе не был рассчитан на такие манёвры в непригодной для дыхания среде. Сумеет ли он просто задержать дыхание? Или прижать ладонь к разъёму, пока вытаскивает старый модуль? Это ведь гражданская модель, а значит, ничего подобного обычно не требовалось: возле поселений почти всегда находилось место, где можно было безопасно «пополнить запас». Но вряд ли многие гражданские додумались бы летать на челноке с одной планеты на другую.

Вот почему он заранее замедлил сердцебиение, чтобы тратить как можно меньше кислорода. В последнее время дыхательные техники приносили ему неожиданно много пользы. Во многих смыслах.

План был прост, по крайней мере, на словах: лететь в темноте через колоссальную пустоту между Марсом и Землёй, учитывая вращение и скорость обоих небесных тел, и надеяться, что этого хватит, чтобы вернуться. А когда вдали наконец покажется что-то приближающееся, он начнёт понемногу корректировать курс. Просто высмотреть Землю вдалеке и лететь прямо на неё было нельзя: планета сама двигалась по орбите вокруг Солнца, и тогда ему пришлось бы всё время закладывать дугу, подстраиваясь под её движение.

А поскольку даже при прямом перелёте топливо должно было подойти к концу где-то в районе Земли, полёт по дуге наверняка закончился бы тем, что он застрял посреди космоса.

Эмия глянул в зеркало заднего вида, поднял руку и с нарочитой беспечностью помахал красной планете у себя за спиной.

— Прощай и счастливо оставаться.

* * *

Шепард проснулась.

Сев на койке, она потёрла глаза и сонно огляделась. На миг у неё в голове мелькнуло недоумение, но затем пришло понимание.

«Ах да. Теперь у меня есть собственная комнатушка.»

Она встала, потянулась, разминаясь, и залпом осушила большой стакан воды. Размяв шею, она принялась собираться к новому дню.

Наконец, покончив с утренним ритуалом, она глянула на время на омни-инструменте. До первого пункта расписания оставалось ещё полчаса, так что можно было не спешить. Как она заметила ещё на той тусе, здешние порядки отличались известной вольностью. Разумеется, командиры ценили дисциплину и порядок, но большинство встреченных ею N-бойцов вели себя довольно непринуждённо и шумно.

Судя по всему, жёсткая выучка предназначалась для рядового состава; на этом же уровне от людей просто ожидали, что они будут вести себя как следует, и давали им свободу соразмерно их способностям. Компетентность и ответственность здесь шли рука об руку с правом на послабления. Возможно, не только в качестве награды и поощрения, но и затем, чтобы дать людям пространство вырасти в полную силу.

День предстоял долгий, так что лучше ей было покончить с этим с самого утра.

Открыв омни-инструмент, она вывела список контактов и принялась писать письмо. Шепард была уверена, что Эмия уже устроился и не станет возражать, если она выйдет на связь. Она описала в письме тусу в общих чертах, не вдаваясь в лишние подробности, и только упомянула, что познакомилась там с человеком, которому, кажется, можно доверять.

«Я ведь хотела его успокоить, верно?» — или всё-таки успокоить она хотела себя?

Шепард покачала головой и перечитала письмо — только затем, чтобы поморщиться от количества орфографических ошибок. Нахмурившись, она исправила их и прочла всё заново. Но теперь в глаза полезли уже другие огрехи. Будто начинала мысль одним предложением, на полпути перескакивала на второе, а заканчивала вообще третьим.

Когда она читала текст вслух, её всякий раз передёргивало.

«Да пофиг. Сойдёт.»

Шепард так и подмывало просто воспользоваться распознаванием речи или отправить голосовое сообщение, но она знала: умение писать самой ей ещё пригодится, так что упрямо довела дело до конца. Стоило ей только подумать о лёгком пути, как она почти услышала голос Эмии и увидела его укоризненно приподнятую бровь.

Она нажала «отправить» и снова посмотрела на время. До сигнала подъёма оставалось меньше пяти минут, значит пора. Собирая снаряжение, она тут же выбросила письмо из головы.

* * *

Эмия полагал, что если только попадёт в цель, то с возвращением к Земле проблем не будет.

Что если разумно расходовать топливные элементы, всё как-нибудь сложится.

На деле всё оказалось куда сложнее.

Сначала ему и вправду казалось, что всё просто, но очень скоро, уже в пути, он понял, насколько мало на самом деле знает о космосе и путешествиях по нему. На бумаге между Марсом и Землёй лежали какие-то восемьдесят миллионов километров пустоты — вроде бы не так уж страшно для аппарата с ядром на нулевом элементе. У звездолётов ведь тоже есть такие ядра, и они способны летать быстрее света. Насколько уж велика разница?

Как-то один плодовитый фантаст XX века, Роберт Хайнлайн, заметил, что, добравшись до земной орбиты, ты оказываешься уже на полпути куда угодно в Солнечной системе, и Эмии это высказывание всегда казалось очень метким. Самым большим препятствием в космических перелётах он считал именно выход из гравитационного колодца Земли, а дальше, думалось ему, всё должно быть сущим пустяком: в космосе нет ни сопротивления воздуха, ни гравитации, которая мешала бы движению. А с учётом слабой марсианской тяжести оторваться от поверхности вообще оказалось легко.

Он-то считал, что уже на полпути к Луне.

И это, надо сказать, весьма наглядно показало, как мало он понимал о космосе.

Примерно через полчаса полёта до него наконец дошло, что такими темпами он, по сути, никуда не продвигается. Не то чтобы он стоял на месте или вовсе не должен был выйти к Земле примерно там, где и рассчитывал.

Просто случилось бы это очень, очень нескоро.

И когда ещё полчаса спустя Марс всё так же неторопливо, почти издевательски медленно уменьшался за спиной, Эмия понял: при таком раскладе до Луны он доберётся, пожалуй, через несколько дней, если не недель. Вот тогда он и вскинул руки, решив, что пора хоть что-то предпринять. Назад он всё равно не полетит. Это было бы равносильно признанию поражения, а отступать теперь, когда он уже, можно сказать, «в небе», он не собирался.

— Дурак. Совсем не изменился, — тихо отругал он себя.

Значит, почему бы ему не заняться на ходу небольшой инженерией? Может, подкрутить что-нибудь или усилить какую-то деталь магией, чтобы челнок полетел быстрее? Летела машина почти сама, и от того, что он просто сидел в кресле, ровным счётом ничего не менялось. Даже полное отключение систем не вредило бы его запасу воздуха: кислород всё равно шёл из скафандра.

Эмия вздохнул, полез в бардачок за инструкцией и, разумеется, ничего там не нашёл.

— Сто лет назад ты кипятился из-за какого-то прыжка через барную стойку, а теперь слишком упрям, чтобы развернуться, даже когда тебе светят недели в космосе без припасов. Болван. Идиот. Тупица. Упрямый дуболом...

Пытаясь вспомнить всё, что знал о челноке, он прижал ладонь к шлему и безуспешно попытался потереть переносицу. Насколько ему было известно, у любого транспорта на нулевом элементе всё сводилось к двум основным принципам.

Во-первых, ядро на нулевом элементе уменьшало массу машины, делая её подвижнее. Во-вторых, за счёт двигательной системы обеспечивались одновременно подъёмная сила и движение вперёд. Существовали, правда, и другие конструкции, где обе функции каким-то образом совмещались в одном НЭ-ядре, но как именно это работало, он не знал.

К тому же сам аппарат был устроен явно не слишком сложно. Да, это роскошный челнок высшего класса — по меркам его времени что-то вроде «Порше» или «Ламборгини». Но вряд ли в него стали бы ставить двигатель той конструкции, что чаще встречалась на военных звездолётах.

А значит, он, наверное, мог придумать, как ускорить полёт. Поэтому Эмия отключил питание и челнок тут же замедлился: его масса мгновенно выросла.

Эмия не обратил на это внимания и взялся за магию.

— ...Trace, on, — «начать синхронизацию,»

Каркасная схема всего челнока заполнила его сознание, стоило ему только сосредоточиться. Сначала он охватил конструкцию целиком, вникая в саму логику устройства и расположение узлов. Затем начал осторожно прощупывать разные части протянутой магической энергией, выясняя, за что каждая отвечает, и постепенно выстраивал в мысленном взоре полную рабочую модель челнока.

Наконец он медленно выдохнул, выныривая сознанием из машины. Дыхание у него тут же осело туманом на забрале: дешёвая модель не предусматривала ничего, что могло бы этому помешать.

«Надо было мне брать броню «Оникс». В ней бы я без проблем менял кислород на ходу...»

Эмия покачал головой. Возвращаться на станцию «Арес» было уже не вариантом; жаловаться на то, чего не получить, бессмысленно. Вместо этого он сосредоточился на том, что выяснил.

С двигательной системой он почти ничего поделать не мог: там стоял обычный гражданский термоядерный двигатель, а такие не слишком любят небрежное вмешательство. Для своего класса это была вещь довольно высокотехнологичная. В буквальном смысле отпрыск ракетостроения, как сказали бы в давно ушедшие времена. Один из побочных эффектов техники на нулевом элементе как раз и состоял в том, что покидать планету стало, в общем-то, несложно.

И здесь это тоже было видно: по-настоящему трогать он мог разве что НЭ-ядро. Ту самую часть, которая делала челнок легче и сводила на нет старые проблемы веса и недостаточной тяги при выходе хотя бы на низкую орбиту.

И именно это могло оказаться действительно полезным. Эмия не был уверен, что если просто усилит термоядерную тягу, то расход энергии не взлетит следом до небес. Да, он полетит быстрее, но не угробит ли это весь расчёт по топливу? Какой смысл пронестись мимо Земли с пустыми баками, если в нужный момент уже не сумеешь изменить курс?

И уж точно он не собирался пробовать высадку из открытого космоса без какого-нибудь корабля. Даже если закрыть глаза на то, что при входе в атмосферу можно сгореть, сама мысль о том, чтобы продолжать разгоняться, пока не врежешься в Луну, совсем его не радовала. Без атмосферы на Луне он, конечно, не сгорит, но это же означало, что не будет ни конечной скорости, ни сопротивления воздуха, способного его затормозить. На Земле он мог спроецировать парашют для безопасной посадки и не раз так спасался с невероятной высоты.

Но на Луне всё это бесполезно. Посадка вышла бы быстрой и крайне жёсткой, и после неё он уже точно не поднялся бы на ноги — его тело было бы искалечено до неузнаваемости. Мысль о том, что его тело Слуги, пожалуй, могло бы и выдержать подобное, он пока предпочёл оставить без внимания.

Нет, ему нужно было увеличить скорость, не слишком задирая расход топлива. И, к счастью, сделать это он мог, если улучшит НЭ-ядро челнока. В конце концов, если уменьшить массу, которую нужно разгонять, скорость должна вырасти пропорционально... разве нет?

Если взять кинетическую энергию, которая разгоняет пулю из современного оружия, и каким-то чудом передать её автомобилю, тот поедет куда медленнее. Следовательно, верно и обратное. К тому же, как он заметил при анализе двигателя, места для дополнительного нулевого элемента там хватало. Не в самом гнезде, где стояло нынешнее ядро, но вокруг него — если чуть сдвинуть стенки камеры и высвободить пространство. Для него это было простейшим применением Укрепление: придать металлу нужную форму своей волей.

Значит, если спроецировать немного нулевого элемента и облепить им существующее ядро, как герметичной оболочкой, втрое увеличив общее количество вещества в сердцевине, челнок должен полететь быстрее. Эмия оглянулся: Марс по-прежнему был отлично виден позади, пока он медленно дрейфовал сквозь пространство космоса.

Вдохнув, он сосредоточился на анализе НЭ-ядра — точно так же, как делал это три месяца назад, когда его впервые отправили в лагерь базовой подготовки.

Ему нужно было убедиться, что бороздки на обоих фрагментах ориентированы одинаково, поскольку в этом смысле нулевой элемент вел себя немного как постоянные магниты. Когда через НЭ проходил электрический ток, вокруг него возникало поле — примерно так же, как электромагнитное поле вокруг металлического провода при схожих условиях, — и оно уменьшало массу всего, что оказывалось внутри. Если же пустить ток в обратную сторону, масса внутри, наоборот, возрастала.

А значит, если совместить два куска НЭ с противоположной ориентацией, могло случиться одно из двух. Лучший вариант — они просто частично погасят друг друга, и сильнейший возьмёт верх. Худший — образуется поле искажения.

Которое либо мгновенно разорвёт его вместе с челноком на части, либо, может быть, всего лишь пощекочет. Может быть. Иными словами, стопроцентного понимания того, что именно он сейчас собирается делать, у Эмии, мягко говоря, не было. Он знал, что сила эффекта зависит больше от количества НЭ, чем от силы проходящего через него тока, — то есть большое ядро мощнее, чем просто более сильный ток. Это он вычитал ещё раньше, когда изучал руководства к оружию. Поводов разбираться в НЭ-технологиях дальше оружейной темы у него просто не находилось, и теперь это обстоятельство внезапно заставило его почувствовать себя неуютно. И всё же именно эта особенность считалась одной из сложностей при проектировании оружия, так что она запомнилась ему накрепко. Отсюда следовало, что и к НЭ-ядру челнока тот же принцип должен был относиться.

Он попытался выйти в экстранет, чтобы проверить себя, но уже покинул зону действия марсианских буёв связи. Теперь ему приходилось опираться только на то, что он уже знал.

«Ну, ничего не поделаешь — не впервой. За дело.»

— ...Trace, on, — «начал проекцию,»

Эмия сосредоточился, и его разум мгновенно успокоился; столетия практики делали своё дело. Он был величайшим Подражателем из всех, кто когда-либо существовал, и уж с таким пустяком справиться мог без труда. Мир отступил, чувства смолкли, пока он начинал навязывать реальности собственный мир.

Материал был древним, рождённым взрывами сверхновых. Свойства у него были более чем необычные, и ценился он в десятках областей.

И всё же даже такую материю он мог создавать так же, как создавал почти всё остальное. Он выдохнул, и на этот раз забрало затянуло уже горячим паром.

Открыв глаза, он не увидел ничего. Впрочем, это не имело значения: сейчас он смотрел не обычным зрением, а через собственную магическую энергию, через Структурный Анализ. Проекция получилась безупречной, отметил он с лёгкой ухмылкой. На меньшее он бы и не согласился. Теперь НЭ-ядро должно было увеличиться втрое.

Он снова подал питание и дал тягу, с удовлетворением отметив, что всё работает как надо. Энергии система стала жрать немного больше, но в допустимых пределах. Скорость росла куда резвее, и теперь он уже почти не сомневался, что доберётся до Луны за более-менее разумное время.

Вот только Марс всё ещё висел за спиной слишком уж большим и уменьшался удручающе медленно.

«Раз уж работает, так почему бы не сделать всё как следует?»

Он снова отключил всё — не обращая внимания на то, как челнок в очередной раз замедлился из-за выросшей массы, — и заполнил всё доступное пространство вокруг ядра тем количеством НЭ, какое только сумел создать.

На миг он замялся: а безопасно ли вообще включать двигатель после того, как он только что выкрутил его мощность на предел? Потом коротко фыркнул собственной нерешительности — поздновато, как ни крути, — он запустил питание и дал тягу.

До этого Эмия ни разу не задумывался, каково это, быть настоящей пулей в полёте.

Теперь гадать ему больше не приходилось.

Теперь он знал.

* * *

— Прапорщик Шепард.

Она подняла глаза и моргнула, глядя на двух мужчин, подходивших к ней. За ними шёл один из её новых инструкторов. Денёк у неё выдался длинный: одна сплошная теория и бесконечные повторения. Похоже, основа подготовки бойцов спецподразделений заключалась не только в изнурительных тренировках, но и в широкой базе знаний. А вот этого ей как раз отчаянно недоставало. К счастью, судя по всему, в том, что касалось нужной теории, большинство её нынешних товарищей ушли от неё не слишком далеко.

Сидеть и слушать было тяжело; пытаться удерживать внимание — ещё тяжелее, особенно когда на теории в учебке она прежде с удовольствием просто отключалась.

— Да, это я? — спросила она, поворачиваясь к ним лицом.

— Лейтенант Колкконен, разведка Альянса, отдел внутренних расследований. Это мой напарник, лейтенант Эшфорд. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Пожалуйста, пройдёмте с нами.

Она моргнула, поняв примерно половину из сказанного, и обернулась на инструктора, спокойно наблюдавшего за происходящим у них за спиной:

— Ладно... наверное.

Они увели её в пустую комнату и велели сесть. Усевшись напротив, так, чтобы оказаться между ней и дверью, оба принялись что-то быстро набирать на своих омни-инструментах.

Подняв взгляд, первым заговорил тот самый лейтенант, что представился раньше:

— Прапорщик Шепард, опишите, пожалуйста, ваши отношения с курсантом Эмией.

Она нахмурилась, переводя взгляд с одного на другого. Оба молчали и только смотрели на неё, и тогда Шепард начала понимать, что происходит. Эти двое были копами, и это она бы распознала, даже если бы они не представились и не несли на себе печать иной власти. Копы есть копы. А с ними она никогда не ладила.

— Мы записались одновременно и спали на соседних койках, — просто ответила она.

«Он что, что-то сделал? Или с ним что-то случилось?»

— И это всё? — спросил второй, чуть наклонив голову и глядя на неё поверх длинного носа.

— Да...?

Никто из них ничего не сказал, только тот, что держал омни-инструмент, что-то отметил у себя.

— Когда вы в последний раз связывались с курсантом Эмией?

— Я, э-э... я утром отправила ему письмо, — ответила Шепард.

Главное в таких ситуациях говорить правду там, где можно, но при этом путать следы. По крайней мере, если хочешь сбить их с толку. Ей уже дважды удавалось уйти от ареста, но это всё-таки было совсем другое.

— И он ответил? — спросил Колкконен, не отрывая головы от омни-инструмента и глядя на неё исподлобья так, что под его зрачками белели белки глаз.

— Нет. А в чём вообще дело? Что случилось с Эмией? — тут же бросила она встречный вопрос, пока они не успели задать следующий.

Она внимательно посмотрела на обоих. Ни один даже не дрогнул. По их лицам нельзя было прочесть ровным счётом ничего.

— Вы позволите нам проверить историю вашей переписки? Учтите: ваш ответ нам не помешает, но будет занесён в ваше дело, — спросил второй лейтенант, вопросительно склонив голову.

— Я... — она нахмурилась, потом кивнула. — Проверяйте.

Второй лейтенант поднял омни-инструмент и защёлкал по панели, явно имея возможность просмотреть её почту и без всякой её помощи.

Несколько секунд он молча перебирал папки и сообщения, время от времени поднимая глаза и поглядывая на неё. В какой-то момент он нахмурился, уставившись в экран, потом несколько секунд пристально смотрел на Шепард, но, когда она ничего не сказала, снова вернулся к почте.

Шепард сидела, скрестив руки на груди, и хмуро глядела на обоих.

Наконец лейтенант убрал свой омни-инструмент, положил руки на стол, переплёл пальцы и снова уставился на неё.

— Сегодня в четырнадцать ноль-ноль по местному времени станция «Арес» сообщила, что один из её людей ночью исчез без следа. С тех пор курсант Эмия числится самовольно оставившим часть.

Шепард моргнула, непонимающе глядя на него, потом перевела взгляд на второго — тот смотрел так же бесстрастно.

— ...оу, — только и вырвалось у неё. Она просто не знала, что на это сказать.

После этого всё словно заволокло туманом.

Больше они ей почти ничего не сообщили, да и по-настоящему важных вопросов у них, похоже, уже не осталось. Сказав, чтобы она немедленно связалась с ними, если узнает что-нибудь новое, её отпустили.

Шепард шла по коридорам, и её шаги гулко отдавались эхом. Шаг за шагом. Она чувствовала себя потерянной, выброшенной из колеи. Остаток её дня прошёл как в дымке. Она не помнила почти ничего. Ни того, что было после разговора. Ни, если уж на то пошло, того, что было до него.

Добравшись до своей комнаты, она тяжело опустилась на койку.

Ещё утром это место казалось ей почти уютным. Теперь же наваждение спало, и она ясно увидела: это всего лишь пустая комната. Здесь для неё ничего не было. Подняв свой омни-инструмент, она открыла исходящие.

Письмо всё ещё было там, непрочитанное и даже не доставленное. Долго-долго она сидела в темноте и смотрела на экран. Потом она вздохнула, закрыла папку исходящих и уставилась на интерфейс.

Омни-инструмент внезапно пискнул, вспыхнув уведомлением о новом сообщении. В груди у неё мгновенно, нелепо, почти по-детски вспыхнула надежда, и Шепард торопливо открыла письмо — лишь для того, чтобы тут же сникнуть. Это было всего лишь общее уведомление.

Она моргнула, вчитываясь в заголовок. Сообщение касалось кадровых перестановок и причин этих перестановок.

— Бернсфельдт исчез?

Вскочив, она сразу вышла из комнаты. Этот человек, по идее, всё ещё должен был оставаться на Земле. Можно было хотя бы попытаться попросить его о помощи. Сейчас у неё не было ничего, и это разъедало её изнутри. Всё это не могло быть случайным совпадением. Она чувствовала нутром: здесь что-то происходит.

И она должна была выяснить, что именно.

* * *

Эмия смотрел в окно, замечая, как всё вокруг понемногу начинает окрашиваться в странный красноватый оттенок. Пока это было не слишком заметно, но сомнений уже не оставалось.

— Красное смещение? — недоверчиво пробормотал он.

«Охренеть... да с какой же скоростью я сейчас лечу?»

Он посмотрел на приборную панель и увидел, что спидометр давно уже упёрся в предел. Почему-то в этом челноке он был аналоговым, прямо как в автомобиле двадцатого века. Эмии даже стало немного жаль бедную штуковину.

Он тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли. Последнее время он снова просто сидел без дела, молча глядя по сторонам. Марса позади уже не было видно, но он не знал, виновато ли в этом расстояние, которое он успел преодолеть, или же странное искажение цветов. Лишь спустя какое-то время он спохватился и скорректировал курс с учётом новой скорости, и с холодком ужаса он понял, что ещё немного, и он бы вообще разминулся с Землёй.

Здесь у Эмии было предостаточно времени — и для мыслей, и для воспоминаний. Особенно о том месте на Марсе, в самой глубокой ране в земле.

— Что, чёрт возьми, это было за место такое? — спросил он в пустоту, вспоминая знаменательные фигуры, похожие на статуи. И ту огромную призрачную тучу гнева, висевшую над ними, — слабую, беспомощную, и всё же упрямо, отчаянно жаждущую дать о себе знать.

Эмия закрыл глаза, и тёмная кабина челнока исчез. Теперь он стоял в собственном внутреннем мире. По земле тянулись бесчисленные мечи, а в пылающем небе над головой медленно вращались гигантские ржавые шестерни. Он опустил взгляд и увидел пистолет в земле. Наполовину занесённый грязью, покрытый ржавчиной, с засохшими бурыми пятнами крови у самого дула.

Он присел на корточки, нависая над ним.

— Что ты такое?

Но пистолет молчал.

Эмия протянул руку; и на миг замер. Затем он сглотнул и всё-таки сжал оружие в пальцах. Ничего не произошло. Не раздалось громового голоса, не нахлынула чужая, удушливая злоба, не прошло по его разуму ни единой волны посторонних ощущений.

Это был просто пистолет.

Он выдохнул, закрыл глаза и снова открыл их. Перед ним опять был тёмная кабина челнока. А снаружи ярко сияла Луна — белая, ослепительная на фоне окружающей её тьмы.

В руке у него был пистолет. Эмия нахмурился. Вытянуть его наружу оказалось так же легко, как и любое другое оружие из его Зеркало Души.

— Trace, on, — «начать считывать историю его роста и воссоздать накопленные годы,»

Он осторожно направил свою магическую энергию через ладонь в рукоять, пытаясь прощупать пистолет. Почему он вообще смог воспроизвести эту вещь? Огнестрельное оружие он умел проецировать всегда, но именно проецировать, а не по-настоящему воспроизводить. Обычно оно должно было быть пустым, без патронов.

Металл, дерево, пластик — всё, из чего состоял огнестрел, было совершенно обычным и понятным. Но сама суть такого оружия никогда не открывалась ему так, как открывались меч, копьё или даже щит. Чтобы создать огнестрел, ему приходилось делать это по частям, а потом собирать вручную. Гораздо более затратная и долгая работа, чем с почти любым мечом. Даже щиты и броня давались ему легче, и при должном времени и усилиях он мог заглянуть внутрь них.

Именно поэтому в дальнем бою он со временем стал предпочитать лук. В самой простой форме лук можно было свести к двум элементам — дуге и тетиве. Он же пошёл дальше и собирал всё в единое целое, как обычно, из графена.

Но об оружии в своих руках он смог понять лишь три вещи.

Во-первых, насколько он вообще был способен судить, этот предмет был создан только для одного — для самоубийства.

Когда-то, возможно, это было обычное оружие, личное, не отличавшееся от прочих. Но то последнее применение... Что бы ни чувствовали в свой последний миг те пришельцы, какие бы решимость и чувства ими ни владели, всё, что осталось от этого вида, собралось воедино и погибло ради какой-то странной цели...

И этим было стёрто всё остальное, что когда-либо заключал в себе этот пистолет.

То последнее намерение пропитало его целиком, въелось в каждую частицу. Он не мог его понять. Всё ускользало от него, как туман. Он пытался ухватить смысл, различал смутные очертания, тени форм в пустоте — но всякий раз они ускользали сквозь его пальцы.

Это оружие существовало только для того, чтобы кто-то приставил его к себе и оборвал собственную жизнь, по причинам, которых Эмия не понимал. Ни для чего больше. Быть может, если бы он направил его на себя, то смог бы хоть краем глаза увидеть это «почему»?

Он покачал головой.

Во-вторых, теперь стало ясно, почему он вообще смог его воспроизвести. Да, это был пистолет — по меркам, какими бы ни были стандарты тех древних пришельцев. Но вместе с тем — не только пистолет.

За свою жизнь Эмия не был чужд огнестрельному оружию.

И пистолеты в особенности он изучал и использовал довольно много, в силу самой их природы. Если нужно было выглядеть опасным, но не привлекать к себе лишнего внимания, маленький пистолет на поясе говорил куда больше, чем огромный меч в руках.

В огнестрельном оружии была своя двойственность, и в этом смысле оно чем-то напоминало мечи.

Оно было утилитарным и практичным, чаще всего сходило с фабричных линий, без всякого личного прикосновения мастера к каждому отдельному экземпляру за редкими исключениями. И всё же его носили как личное оружие. Оно оставалось рядом, словно верный спутник. День за днём. Молча, но неизменно. Если ты знал своё оружие и заботился о нём, оно служило тебе соответственно.

Как и мечи людей прежних эпох, пистолеты могли впитывать в себя глубокие чувства и истории, сжимая всё пережитое в нечто большее. Прямо как шпага дуэлянта. Как катана самурая. Как гладиус римского легионера. Как клинок, переданный от вождя воину, от короля рыцарю. И бесчисленное множество других примеров во все времена. Они были не только оружием, но и символом, словно громоотводы собирая мысли, чувства и смыслы окружающих почти так же хорошо, как это делали мечи.

Мысли и чувства оседали и в огнестреле. Эмия это знал, пусть и не до конца понимал.

Сотни часов упражнений, тысячи повторений. Отчаянные схватки и лёгкие победы, великие свершения и чудовищные зверства — всё это въедалось в оружие. И в сознании людей пистолеты и винтовки были романтизированы ничуть не меньше, чем мечи.

По сложности замысла создания, по самой структуре и идее создания огнестрельное оружие, конечно, не могло сравниться со старинным. Но если речь шла об опыте роста и накопленных годах, здесь оно уж точно не уступало. Эпоха огнестрела видела войны такого масштаба, каких не знали ни копьё, ни меч.

Эмия никогда бы никому в этом не признался, но огнестрел тоже вызывал у него нечто вроде восхищения. Впрочем, он вообще питал слабость почти ко всякому оружию, инструменту и механизму.

Он и раньше размышлял о таких вещах, но никогда не заходил далеко. При жизни ему помешали пленение и казнь, а потом это и вовсе утратило смысл: против духовных тел огнестрельное оружие, как правило, работало не слишком хорошо.

К тому же огнестрел плохо, ужасно поддавался усилению.

Эмия выдохнул, отбрасывая лишние мысли, и нажал кнопку, которую уже заметил на рукояти. Ничего не произошло. Он вздохнул. Оружие было рассчитано на трёхпалую кисть и попросту не распознавало его хват. Что-то вроде предохранителя на рукояти у старых 1911-х или спускового предохранителя у пистолета Глок: чтобы механизм вообще сработал, нужен был особый захват.

Естественным образом повторить его он не мог.

Поэтому Эмия просто протянул внутрь магическую энергию и заставил механизм подчиниться, игнорируя всякую несовместимость.

*Тхууум-м-м-м-м*

С глухим низким гудением из рукояти, вдоль ствола вперёд, выдвинулось оранжевое сияющее лезвие. Похоже, это был некий клинок на один заряд, созданный из вещества, напоминавшего уни-гель внутри омни-инструментов. Удерживало его на месте поле эффекта массы, и от этого весь клинок мягко светился.

«Кажется, я о таких читал. Омни-клинки, вроде? Большого распространения они не получили, ведь с тех пор как появилось скорострельное оружие, дистанции боя меньше не стали», — подумал Эмия, внимательно разглядывая лезвие.

Теперь он понял. Было одно исключение, которое отчасти обходило это правило. Ганблейды. Оружие, стиравшее грань между мечом и пистолетом. И для него самого, и для тех, кто когда-то их создавал и использовал, они всегда оставались скорее любопытной редкостью. Но сейчас ему вдруг захотелось достать и другой.

Первый из тех, что он когда-либо видел и счёл достойным называться не просто диковинкой, а настоящим ганблейдом.

— ...Trace, on, — «начать проекцию,»

В другой его руке мгновенно возник ганблейд девятнадцатого века. На миг ему стало даже немного неловко: в одной руке древний, почти архаичный образец, в другой — футуристическое оружие, которое при этом было ещё древнее.

Эмия выдохнул и вдруг почувствовал, что ему стало немного жарковато.

Он покачал головой и посмотрел на оружие, только что извлечённое из его Зеркала Души, — на вещь, с которой столкнулся ещё при жизни.

Оно выглядело как нож Боуи, сросшийся с револьвером в единое целое: клинок длиной около тридцати сантиметров и револьвер под калибр двенадцать миллиметров. Он увидел этот экземпляр на аукционе антиквариата — как раз перед тем, как всё пошло по тому самому месту, — и был буквально зачарован им. Строго говоря, завладевать этим оружием необходимости не было, но в разгар последующей перестрелки он всё равно улучил минуту, чтобы рассмотреть его поближе. Даже выстрелил из него пару раз — просто чтобы убедиться, что оно и вправду работает.

Разумеется, потом он вернул его на место. После того как убедился, что ничего не сломал и не поцарапал полировку. Он даже починил пружины, не тронув благородную патину.

Среди множества мастеров, пытавшихся создать ганблейд, Эмия по-настоящему выделял лишь немногих. И один из них стоял для него особняком — Жозеф-Селестен Дюмонтье. Именно он когда-то изготовил тот самый револьвер-нож Боуи, который так поразил Эмию.

Французский оружейник и изобретатель, работавший во Франции и Бельгии и получивший в Европе девятнадцатого века не меньше десятка патентов на самые разные конструкции огнестрельного оружия — в том числе на более простой револьвер-нож в 1840 году и на трость-пистолет в 1870-м.

Он же создавал и более мелкие курьёзные пистолеты, в которых часто сочетались складной нож, штопор и однозарядный пистолет — всё в одном компактном предмете.

«У французов, конечно, приоритеты были расставлены идеально. Вино, ужин, ударить и выстрелить. Всё, что нужно для приличного вечернего приёма, в одном наборе», — с усмешкой подумал Эмия.

Большинство конструкций Дюмонтье относились к ударно-капсюльной или шпилечной эпохе — ко времени, когда перезарядка была делом куда более хлопотным, чем просто вставить новый патрон. Именно поэтому сама идея совместить оружие ближнего боя с дальнобойным, но ограниченным по боезапасу, была тогда практичнее, чем в эру быстрой перезарядки. Ненамного, но всё же достаточно, чтобы люди принимали такие вещи всерьёз.

Самыми известными его творениями, вероятно, были ганблейды норвежйской «Postførerverge» образца 1846 года — оружие самообороны для почтовой стражи. На вид обычный кинжал с небольшой изогнутой гардой; однако дужки гарды служили курками для двух стволов по обе стороны клинка. Но лучшей его работой, без сомнения, были ножи-револьверы, которыми в годы Крымской войны пользовались офицеры разных европейских армий. В отличие от других мастеров — тех, кто просто прорезал паз под клинок и вставлял его в ствол, или, наоборот, встраивал стреляющий механизм в уже существующий нож, — Дюмонтье стремился к цельности.

Не пистолет, приваренный к ножу. И не нож, прирезанный к пистолету.

А ганблейд.

Именно таким было оружие, которое Эмия держал сейчас.

«И правда жарковато тут», — отметил он, выдыхая.

От кончика клинка до рукояти револьвера это был единый кусок сверкающей стали. Никакого шва, никакой границы между «револьверной частью» и «ножевой частью» — только одно целое, «ганблейд». Разумеется, вращающийся барабан, ударно-спусковой механизм двойного действия и полая рукоять под пружину были отдельными деталями, иначе и быть не могло. Но сама рама не делилась на клинок и пистолет. В ней была соразмерность. Гармония. Та самая синергия, из которой рождалось нечто большее, чем просто нож и револьвер.

Это был настоящий ганблейд.

«Красивый...» — Эмия качнул головой, сообразив, что опять провалился в грёзы об оружии; позволять себе так увязать в деталях ему было нельзя. Он почувствовал, как по его щеке скатилась капля пота, пока он смотрел на оружие.

Но вещь и правда была прекрасна: тонкая гравировка, богатая история. Замысел создания, базовая структура, материал, мастерство исполнения, опыт роста, накопленные годы... всё в ней было великолепно. От начала до конца это оружие создавали как нечто особенное — и использовали потом так, чтобы этому соответствовать.

Разумеется, были и другие примеры. Скажем, немецкий меч-револьвер, применявшийся на охоте. Но ни один из них не прошёл через что-то по-настоящему значительное. А этот повидал немало в руках того европейского офицера, который купил его перед самым отъездом на...

Эмия снова тряхнул головой.

«Сосредоточься на оружии.»

В его представлении странный пистолет с Марса всё же не вполне отвечал тем условиям, которые делали ганблейд именно ганблейдом. По крайней мере,не в физическом исполнении. Лезвие включалось лишь раз на один заряд и к тому же было довольно хрупким. Кроме того, оно скорее существовало как отдельный элемент, удерживаемый на корпусе пистолета полем эффекта массы, чем составляло с ним настоящее единое целое.

Может, это значило, что его создатели одинаково верили в обе функции и ценили клинок не меньше, чем сам пистолет? Он нахмурился. К какому вообще виду боя готовились те пришельцы? В каких сражениях участвовали, если так высоко ставили ближний бой? Даже в эпоху однозарядного оружия на Земле сам замысел создания не был достаточно силён, чтобы породить много по-настоящему выдающихся ганблейдов. И разве это не противоречит тому, как всё это должно было быть переписано концом, который они сами себе устроили? «Легендой» этого инопланетного Благородного Фантазма?

«Если только то, что они изначально собирались сразить клинком, не оказалось в итоге тем же самым, во что они выстрелили в конце...» — внезапно подумал Эмия.

Но это не имело смысла. С какой стати они вдруг стали бы врагами самим себе?

Он покачал головой. Всё это никуда его не вело. Эмия посмотрел в чёрную пустоту космоса за стеклом. Тёмно-красные отблески и бездонная тьма немного его успокаивали. Может, именно из-за этой красноватой окраски ему и кажется, что здесь так жарко?

Но сильнее всего на его сердце давила третья и последняя вещь.

Во всём том хаосе чужих, инопланетных мыслей и чувств он мог с уверенностью различить только одно. Мышление прежних владельцев этого оружия оставалось для него слишком чуждым; ему просто не хватало понятийного языка, чтобы по-настоящему понять их разум.

И всё же даже так он понял хотя бы эту крошечную часть того, что было выжжено в этих пистолетах для самоубийства.

— «Спасите нас»... значит, — тихо пробормотал Эмия, хмуро глядя на два оружие.

То ли дело было в его собственном перерождении в огне. В тех кругах ада, через которые он прошёл, отчаянно пытаясь отыскать своё место в мире. То ли просто в том, чем он является сейчас — «героем справедливости». Как бы там ни было, даже если между ними лежали десятки тысяч лет и пропасть между двумя совершенно разными видами...

Он никогда не мог не услышать мольбу о спасении.

Эмия покачал головой. Их давно уже не было. Теперь он ничего не мог для них сделать.

«Ты мог бы разгадать тайну их гибели и упокоить эту неупокоенную обиду», — шепнул внутри него какой-то голосок. Но он безжалостно задавил эту мысль и резко выдохнул через нос горячий воздух.

Он сделал всё, что должен был сделать.

Сейчас ему была пора возвращаться.

* * *

— Шепард? Что случилось? — спросил Андерсон, моргнув, когда открыл дверь в свою комнату.

— Я... — Шепард замялась. — Сэр, мне нужна ваша помощь.

— Я как раз собирался уходить... — он нахмурился и оглянулся в комнату. На нём уже была полная форма, а у двери стоял собранный чемодан. — Но пару минут, думаю, найду. Заходи.

Шепард с облегчением выдохнула, вошла и закрыла за собой дверь. Комната штабс-капитана выглядела куда внушительнее её собственной, если не размерами, то уж точно обстановкой.

— Ну, присаживайся и рассказывай, что стряслось.

Она села в небольшое кожаное кресло у круглого столика, рядом с двумя такими же. Андерсон устроился напротив и внимательно посмотрел на неё.

— Это из-за одного парня, с которым я проходила учебку. Он пропал, и я уверена, что тут замешан Бернсфельдт.

Андерсон моргнул, услышав горячность в её голосе, потом нахмурился:

— У тебя есть доказательства?

— Ну... нет. Но...

Андерсон вздохнул:

— Шепард. Если он действительно самовольно оставил часть, значит, это дело внутреннего расследования. Ты должна понимать: у меня нет полномочий вмешиваться в такие вещи. Это как раз тот случай, когда даже попытка выяснить, что происходит, может доставить крупные неприятности — и тебе, и даже мне.

Шепард понурила голову, сжав кулак. Нужно было только правильно подобрать слова; она чувствовала, что сможет добиться его помощи, если скажет всё как надо.

— И потом, с какой стати капитану-лейтенанту Бернсфельдту делать нечто подобное? — закончил Андерсон.

— Он ненавидит Эмию, и... — она моргнула, вдруг осознав, что толком не продумала это до конца. Да, тогда он разозлился и вылетел с вечеринки, но значило ли это хоть что-нибудь? И всё же Эмия в самом деле пропал. — Бернсфельдт тоже пропал. Как и Эмия. Должна же тут быть какая-то связь.

Андерсон моргнул:

— Это ещё не обязательно что-то значит. Он действующий спецоперативник, к тому же с очень ценной и довольно известной специализацией. Альянсу нужны такие люди, куда больше, чем ты думаешь. То, что ты его не видела, само по себе ничего не доказывает.

— Он так ни разу и не появился на лекциях, которые должен был вести, и никого об этом не предупредили. Другие инструкторы тоже не знали, где он. После того приёма... после того как я назвала его мудаком, он просто вылетел оттуда, и с тех пор его никто не видел. Я спрашивала, — сказала Шепард, не сводя глаз с Андерсона. Она знала: что-то здесь нечисто.

— Это всё равно не доказывает, что он хоть как-то связан с исчезновением твоего друга, — возразил Андерсон и снова вздохнул.

— Может, и не доказывает. Но Эмия предупреждал меня держаться от Бернсфельдта подальше. Мы видели его всего один раз, а он уже понял, что с тем что-то не так. И когда я назвала его мудаком, я сказала: «Эмия был прав». Вот это его и задело. Не просто то, что я его оскорбила.

Она кивнула самой себе, почти физически ощущая, как в её голове начинают складываться кусочки мозаики.

Андерсон моргнул:

— Возможно. Но при чём тут Бернсфельдт?

— Он взломал трансляцию учений «Шаньси» и всё это время наблюдал за нами. Он ведь лучший инженер на многие световые годы вокруг, разве нет? Специалист по системам безопасности. Те двое, что расспрашивали меня об Эмии, сказали, что он — как они выразились — «исчез без следа» посреди ночи. Но как это вообще возможно? Там же повсюду должны быть камеры, запертые проходы, охрана. Чтобы вот так заставить человека просто исчезнуть, нужен кто-то вроде Бернсфельдта!

— Двое? Тебя приходили допрашивать следователи? Лично?

— Ну жа, двое. Лейтенант Колкконен... или как-то так, фамилия у него какая-то странная. Имя второго я не запомнила, он почти всё время молчал. Они просмотрели мою почту, потом велели связаться с ними, если я что-нибудь узнаю. Но сами ничего не сказали. Я им не доверяю. Я просто...

Андерсон нахмурился и замолчал, прокручивая её слова в голове. Потом он поднял взгляд и прищурился:

— Ты уверена, что твой друг не ушёл по собственной воле?

— Нет, он бы не... Хотя мог бы, если бы решил, что это действительно важно. Но он ведь не смог бы пройти мимо всей системы безопасности, верно? — ответила Шепард, и Андерсон поднял бровь. — Он... умеет упереться. Если он решил, что что-то стоит сделать, то пойдёт почти на всё, лишь бы этого добиться. Но он...

Она вдруг задумалась и умолкла.

— То есть ты допускаешь что он мог уйти куда-то сам? — внимательно спросил Андерсон, заметив её колебание.

— Это... возможно. Но я не понимаю, что это тогда значит.

Андерсон подался вперёд:

— Если я собираюсь тебе помочь, тебе придётся мне довериться. Эта ситуация... она может оказаться взрывоопасной?

Шепард моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду.

— Я... не знаю. Наверное? Я не уверена. Может, это просто то, во что мне хочется верить, но... мне кажется, он симулировал болезнь, чтобы его не запихнули в N-программу.

Брови Андерсона поползли вверх, и он откинулся назад. Открыл рот, нахмурился и снова его закрыл:

— Это... звучит, мягко говоря, сомнительно. По многим причинам. У тебя есть хоть какие-то доказательства?

— Ну... помните, вы говорили про дыхание по квадрату? Он всегда делал что-то похожее перед тем, как вытворить какую-нибудь безумную вещь. Говорил, что так можно успокоиться, если контролировать сердцебиение, или что-то вроде того. Они ведь сказали, что у него были панические атаки, так? Если можно сердцебиение успокоить, разве нельзя и наоборот — разогнать?

Андерсон нахмурился:

— Ну, определённая связь через вегетативную нервную систему действительно есть, но... — он осёкся и посмотрел на неё ещё пристальнее. — Ты точно уверена?

— Нет. Но... — замешкалась она.

— Но?

— Он выглядел слишком спокойным. Точно так же, как тогда, в городе. В ночь перед этим я проснулась и увидела, что он лежит на полу. Весь мокрый от пота, от него будто пар шёл. Я на секунду решила, что он умер. А он встал и сделал вид, будто всё в порядке, сказал, что с ним всё нормально. И я ему поверила, — она подняла на Андерсона глаза. — Мне это всё кажется очень странным. Я уже почти решила, что мне это приснилось, пока на следующий день его не вычеркнули из списка в N-программу.

Штабс-капитан нахмурился, потом медленно покачал головой:

— Мне совершенно не следует в это вмешиваться. Но во всём этом и правда есть что-то странное.

Он поднялся, взял чемодан и активировал свой омни-инструмент:

— Лейтенант звена Томпсон, вы на связи?

— Да, сэр. К вылету готовы. Мы немного выбились из графика, но я ещё успею наверстать.

— Свяжитесь с «Гастингсом» и сообщите, что я задержусь на несколько часов. Подготовьте челнок. Я в ближайшее время вылетаю на Марс, — сказал Андерсон и повернулся к Шепард. — Ты со мной?

Она моргнула, а затем энергично кивнула и тут же вскочила, следуя за ним к выходу.

— Вас понял, штабс-капитан. Готовимся к старту. Птичка будет готова через пять минут. Томпсон, конец связи.

* * *

Эмия крутил большими пальцами друг вокруг друга. Ему уже начинало смертельно надоедать безделье. Ганблейды он какое-то время поразглядывал, но заняться с ними было больше нечем, так что он просто отложил их в сторону.

И тут он наконец вспомнил, что сзади у него лежит кое-что, с чем можно было бы повозиться. Ему ведь ещё не доводилось вскрывать винтовку или омни-инструмент собственными методами.

Проблема была в том, что два самых ценных омни-инструмента сейчас были у него на запястье. Он надел их ещё тогда, когда убил прежних владельцев. А чтобы добраться до них сейчас, пришлось бы открыть скафандр, что было идеей чудовищно плохой, если учесть, что весь воздух, оставшийся внутри челнока, давно уже должен был рассеяться в пустоте.

Впрочем, это было даже к лучшему. Для первого опыта ему стоило начать с чего-нибудь попроще и не такого ценного.

Взяв один из омни-инструментов бойца, он несколько секунд задумчиво рассматривал его. Затем закрыл глаза, расширил свой восприятие и запустил уже знакомую процедуру.

Курок у него в затылке взвёлся.

— ...Trace, on, — «начать погружение,»

Он поморщился, когда сорвался боёк, но ничего не произошло. Как если щёлкнуть пустым пистолетом или спустить тетиву без стрелы: магической энергии было некуда деться, она ударила обратно и немного его задела. Всего лишь лёгкая головная боль, не больше. Для этой попытки он и без того пустил в ход самый минимум, именно на такой случай.

— Значит, без питания я внутрь не пролезу, — заметил Эмия, глядя на простой браслет.

Источник энергии был вынут, и сейчас омни-инструмент попросту не мог работать: без постоянного питания он был мёртв.

«Интересно, а что будет, если я окажусь внутри в тот момент, когда питание вырубится?» — от этой мрачной мысли он покачал головой и глубоко вдохнул.

Включать его обратно было рискованно.

Кто знает, сколько там могло быть программ слежения и всяких закладок. Да он вообще мог взорваться в ту же секунду, как только питание вернётся, если внутри был спрятан какой-нибудь таймер, запустившийся после смерти владельца от его руки. Последнее, конечно, вряд ли, но полностью исключать такую возможность он не собирался.

Он вздохнул, смиряясь с тем, что ради осторожности придётся потратить немного магической энергии. Взяв в одну руку источник питания, а в другую омни-инструмент, он закрыл глаза.

— ...Trace, on, - «начать проекцию,»

Открыв глаза, он посмотрел на тяжёлый металлический куб, лежавший теперь у него на ладони. И под «тяжёлым» он подразумевал действительно тяжёлый. Куб со стороной в пятнадцать сантиметров, из закалённой стали и свинца, должен был сдержать почти любой взрыв, какой только мог прийти ему в голову. Заодно он, по идее, должен был экранировать сигналы, позволяя разбираться с омни-инструментом в изоляции. Хотя, если подумать, здесь, посреди межпланетной пустоты, это едва ли имело значение.

Почти жаль, что у него не было доступа к экстранету: заняться тут всё равно особенно нечем. Но, увы, между планетами покрытия не было, а в челноке не имелось узконаправленного передатчика дальней связи.

Куб рухнул ему на колени, и Эмия едва успел выдернуть руку, прежде чем тот всей своей массой бухнулся вниз. На его ноги он лёг довольно болезненно.

— Ай, — пробормотал он, нахмурившись.

С некоторым усилием он перетащил куб на соседнее пассажирское кресло вместе с выбранным омни-инструментом и батареей, запечатанными внутри. Возможно, проводить подобные эксперименты в летящем челноке было не самой блестящей идеей, но всё равно ему было больше нечем заняться.

Закрыв глаза, он вышел из своего тела. На миг его кольнула тревога: а вдруг челнока просто умчится дальше, а он останется висеть в космической пустоте, брошенный позади? Но, к счастью, его, похоже, всё ещё удерживала какая-то связь с челноком — или с собственным телом, — не давая отстать.

Эмия нахмурился, задумавшись. А действуют ли поля эффекта массы на духовные тела? На гравитацию-то он, кажется, всё ещё реагировал. Протянув руку, он уже почти высунул её наружу из челнока.

«Хотя... пожалуй, не лучшая мысль.»

Тогда он спроецировал простой железный меч и, оставаясь в духовной форме, вытянул его за пределы корпуса. Ничего особенного он не почувствовал: никакого сопротивления, которого почему-то наполовину ожидал.

Он втянул меч обратно и осмотрел его. С ним всё было в полном порядке. Пожав плечами, Эмия развеял клинок и снова глубоко вдохнул, успокаиваясь. Затем он высунул наружу уже собственную руку — сквозь корпус челнока и поле эффекта массы. И снова не почувствовал ничего необычного.

Он втянул руку обратно и осмотрел её. Ничего. Тогда он переместился на задние сиденья, материализовался и ещё раз внимательно оглядел ладонь. Всё было как обычно. Эмия пожал плечами, снова перешёл в духовную форму и поднялся.

Его голова высунулась за пределы защитного поля, и он огляделся. Снаружи всё выглядело примерно так же, но, опустив взгляд на сам челнок, он моргнул. Корпус словно источал голубоватую дымку — или ауру, — пока машина продолжала движение.

Он пожал плечами, вернулся внутрь и переместился вперёд.

«Хватит валять дурака», — развернувшись лицом к собственному телу, наполовину проходя сквозь лобовое стекло и приборную панель челнока, он посмотрел на металлический куб.

Просунув внутрь руки, Эмия усилием воли заставил их снова касаться материального. Он вставил батарею обратно, включил омни-инструмент, закрыл глаза и снова...

— ...Trace, on, — «начать погружение,»

На этот раз метафизический выстрел сработал как надо. Дыра в его голове распахнулась, втягивая в себя всё без остатка, и мир вокруг снова провалился во тьму. По нему прокатывались волны молний и мороза, огонь и ветер рвали его, чувства его сходили с ума. Ничего нового — такой хаотический потоп ощущений сопровождал его каждый раз при погружении.

И снова — словно его швырнули в чёрные ледяные глубины какого-то арктического моря — он открыл глаза и обнаружил себя в том странном мире.

Бесконечная, бескрайняя тьма. Голубые сетки; архаичные даже по меркам его времени.

«Я до сих пор почти ничего в этом не понимаю», — вздохнул он, вызывая в мысленном взоре образ браслета омни-инструмента.

Перед ним возникло огромное кольцо. Протянувшись от горизонта до горизонта, оно пересекало небосвод, словно холодная металлическая радуга, и уходило далеко за голубую сетку, обозначавшую в этом месте подобие поверхности, по которой можно было идти. Эмия поднял взгляд вверх, потом опустил вниз и отметил, что сейчас находится точно в центре этого исполинского кольца.

Он вздохнул. Чего-то подобного он не ожидал, но где-то в глубине души всё же представлял себя маленьким существом внутри схем и цепей, взаимодействующим с компьютером вот так, напрямую. А если смотреть на это именно так, то нет ничего удивительного, что кольцо оказалось по сравнению с ним колоссальным.

— Ладно. Сойдёт.

Он снова сосредоточился на своих ощущениях, вытаскивая всё, что мог уловить, и раскладывая это по местам, которые имели смысл в этом мире. Собравшись, он принялся наносить на карту всё, что было активно внутри омни-инструмента. Сообщения, файлы, программы, приложения — всё жило своей жизнью. Он быстро просматривал их, но большинство тут же отбрасывал как несущественное.

Нахмурившись, Эмия собрал всё, что могло пригодиться позже, сжал это в один «шар» и убрал туда, где до него ничто не смогло бы дотянуться. Затем он начал выдирать всё, что пыталось подключиться куда-то ещё. Если он не понимал, чем именно занимается программа, он просто безжалостно делал ей полную лоботомию и шёл дальше.

Этот омни-инструмент он выбрал именно потому, что считал его наименее ценным: с ним можно было обращаться сколь угодно грубо.

Даже если он угробит его окончательно, невелика беда.

В конце концов, в челноке у него лежали и другие.