Четыре болта (джен)

Эхо шло впереди них.

Шаги по металлу, гулкие, пустые, как удары по жестяному ведру. Каждый звук отлетал от стенок кузовов, путался в ржавых рёбрах грузовиков, уходил вверх, в серое небо, и возвращался тише, расплывшийся, чужой.

Свалка начиналась за насыпью. Сначала — запах: ржавчина, кислая, въевшаяся в воздух намертво. Потом — горелая резина, давняя, вросшая в мёрзлый грунт. Мороз прихватывал щёки, кончики пальцев, уши. Декабрь.

Коридоры между штабелями техники, узкие, в два плеча, с поворотами, которых не видно за углом. Грузовики, автобусы, бульдозеры, сваленные друг на друга, вдавленные в глину. Пустые кабины, проломленные борта, провисшие тросы между кузовами. Кладбище старого мира с ржавыми крестами выхлопных труб.

Нунан шёл первым. Гайка — бросок — оценка — шаг. Латунная, новая. Ударялась о металл, звенела, отскакивала. Чисто. Шаг.

Лещ — за ним, в четырёх шагах. Блокнот в левом кармане, рука на клапане. Глаза вперёд, вверх, по бортам, по щелям. Лицо спокойное. Спокойнее, чем в октябре, когда иней покрыл Лёхины ботинки и Лёха не шевельнулся. Тогда у Лёща дёрнулась скула, один раз. Потом — ничего. С тех пор — ничего.

Гром замыкал. Автомат в руках, приклад у бедра. Между ним и Лёщом промежуток. Шире, чем нужно. Место, в которое помещался человек.

Два месяца. Промежуток не сузился.

* * *

Ходили третью неделю. Маршрут: южная часть Свалки, вдоль бетонного забора, мимо штабелей контейнеров, к ангарам у железнодорожной ветки. Привычный. Размеченный. Гайки ложились ровно, аномалии здесь стабильные, электры между корпусами, воронки под днищами. Детектор щёлкал предсказуемо.

Хабар стал крупнее. После гибели Филина — как будто маршрут раскрылся: меньше людей, больше артефактов.

У электры между кузовами снежинки висели в воздухе. Не падали, застыли, белые точки на сером, как приклеенные к стеклу, которого нет. Детектор щёлкнул дважды. Обошли.

Нунан нашёл «батарейку» в щели между двумя кузовами, тёплую, пульсирующую в ладони через перчатку. Убрал в контейнер. Детектор захлебнулся и замолк. Через минуту снова щёлкал ровно.

— Новогодний подарок, — сказал Нунан.

Никто не ответил. Эхо ушло между бортами и не вернулось.

Лещ нашёл «ломоть» у ангара, бурый, тяжёлый, с запахом горелого. Два артефакта за день. Хороший день. Раньше бы радовались: четыре стопки на капоте, водка, Лёхин смех. Теперь убрали, пошли дальше.

На привале Лещ достал блокнот. Карандаш мелко, быстро. Убрал.

— Семьдесят шесть, — сказал он.

Нунан курил, привалившись к борту «ЗИЛа». Колено ныло, мороз давил на сустав. Пальцы покалывало, третий час, не отпускало. Зажигалка прихватила кожу большого пальца к металлу, дёрнул, оставив клочок на колёсике. «Столичная». Та же.

— С прошлой ходки — сто двенадцать. Плюс семьдесят шесть. Сто восемьдесят восемь. На троих — шестьдесят два с копейками.

— Поровну, — сказал Нунан.

— Поровну, — сказал Лещ. — Как всегда.

Гром сидел на корточках поодаль, фляга у губ. Не своя, Лёхина. Пил из обеих по очереди. Одна пустела к вечеру. Наполнял обе. Никто не спрашивал.

— Гром в прошлый раз ничего не нашёл, — сказал Лещ. — Два раза подряд.

— И что? — сказал Нунан.

— Ничего. Говорю.

— Зачем?

Лещ посмотрел на него. Глаза спокойные, терпеливые.

— Замыкающий идёт последним. Артефакты — у тех, кто впереди. Если поставить Грома вторым —

— Не надо менять порядок.

Голос вышел громче, чем Нунан хотел. Громче, чем бывало. Эхо отлетело от бортов и вернулось гулкое, незнакомое.

Лещ замолчал. Гром поднял голову. Посмотрел на Нунана, потом на Лёща. Опустил флягу.

Тишина. Металлическая, свалочная, с потрескиванием мороза и далёким скрипом жести.

— Лёха тоже в последний раз меньше принёс, — сказал Нунан. Тише. — Ты тоже посчитал. Тоже сказал. И мы пошли дальше.

Лещ ничего не ответил.

Нунан затушил сигарету о борт. Пальцы подрагивали, и не от холода.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, — сказал Лещ.

Убрал блокнот. Встал. Застегнул клапан кармана, аккуратно, привычно.

— Пошли.

Пошли.

* * *

Кузов Нунан заметил первым. «ГАЗ-66», бортовой, с тентом, один бок вмят, тент порван, задний борт откинут. Стоял в тупике, между двумя штабелями контейнеров. Детектор молчал.

Звук изнутри. Тихий, ровный, монотонный. Не голос, а бормотание. Обрывки слов, ритм без смысла, как радио на мёртвой волне.

Нунан поднял руку. Тройка встала.

Лещ подошёл. Наклонил голову, слушал.

— Один, — прошептал он.

Нунан кивнул. Двинулся вдоль борта. Автомат к плечу. Заглянул через рваный тент.

Человек сидел на полу кузова, в углу, спиной к переднему борту. Камуфляж старый, затёртый, расстёгнутый. Руки на коленях, пальцы разжаты. Голова чуть наклонена влево. Губы шевелились, звуки не складывались в слова. Ритм, монотонный, как капающий кран.

Лицо знакомое.

Нунан опустил автомат. Посмотрел ещё раз.

Клён. Сидел у костра в сентябре, на привале у Янтаря. Рассказывал про снорка в подвале, как промахнулся дважды, как потом неделю слышал во сне хрип через маску. Смеялся. Угощал чаем из термоса, с сахаром, щедро, как человек, которому не жалко.

Клён.

Зрачки расширенные, неподвижные. Не моргал. Рядом автомат, ствол в сторону, предохранитель снят. Рюкзак пустой, лямки развязаны. ПДА на запястье, экран мёртвый.

— Клён, — сказал Нунан. Негромко.

Лещ подтянулся к борту. Заглянул. Лицо не изменилось.

— Пси, — сказал Лещ. — Выжигатель сместился. Или поле новое. Мозг — каша.

— Он живой, — сказал Нунан.

Слова вышли и повисли.

Лещ посмотрел на Нунана. Ничего не сказал.

Гром подошёл. Заглянул в кузов. Постоял. Сплюнул.

— Надо, — сказал Гром.

Нунан знал, что надо.

Стоял. Клён бормотал тихо, ровно. Иногда проскальзывало что-то похожее на слово. «Тёп...» Или «тет...» Или ничего. Руки на коленях, неподвижные, восковые. Ногти грязные, обломанные. На левой руке часы. Шли.

Глаза Клёна дрогнули. Зрачки сжались на секунду, на полсекунды. Взгляд нашёл Нунана. Губы сложили слог: «Ну...» Имя? Просьба? Потом снова муть, снова бормотание, снова никуда. Секунда прошла. Была ли.

— Давай я, — сказал Лещ.

— Нет, — сказал Нунан.

Достал сигарету. Закурил. Затянулся, глядя на Клёна. Загасил о борт, медленно, до конца, до последней искры.

Поднял автомат.

Один выстрел. Гулкий, короткий. Эхо долго гуляло по каньонам Свалки, металл пел, отзывался, передавал дальше.

Клён завалился набок. Бормотание кончилось.

Нунан опустил автомат. Не посмотрел в кузов.

— Пошли, — сказал он.

Пошли.

* * *

Рюкзак лежал на обочине прохода, у стенки контейнера. Военный, зелёный, с грязными лямками. Нунан заметил и сначала подумал: бросили. Кто-то шёл, устал, скинул.

Подошёл ближе.

Ремни расползлись в руках, не разрезаны, не порваны. Рассыпались. Ткань на ощупь как бумага, отсыревшая и просохшая десять раз. Молния отвалилась целиком, одним куском, когда Нунан потянул. Внутри: фляга, каша из ржавчины, остатки чего-то, что могло быть консервой. Металл хрупкий, как яичная скорлупа. Нунан сжал, раскрошился.

— Обходим, — сказал Лещ, не подходя.

Нунан разжал пальцы. Ржавая крошка осыпалась с перчатки.

Кто-то поставил рюкзак и ушёл. Вернулся: труха.

Лещ бросил болт. Болт упал в полуметре от рюкзака, глухо, нормально. Кивнул.

— Обходим слева.

Обошли. Рутина. Аномалии, часть ландшафта, как лужи на дороге.

* * *

Нунан повернул не туда.

Между контейнерами развилка, одна из десятков. Направо знакомый маршрут: царапина на стенке, оставленная Лёхой в прошлом году. Налево проход шире, чище, без меток.

Повернул налево. Не задумался, ноги выбрали сами.

Через двадцать шагов понял: не тот путь. Стенки контейнеров одинаковые, ржавые, рыжие, с потёками. Ещё поворот. Ещё один. Контейнеры стояли ровнее, плотнее, проход сужался.

Обернулся. Проход за спиной пустой. Тройки не видно.

— Лещ, — сказал Нунан. Негромко.

Эхо. Металл. Тишина.

ПДА — достал, ткнул кнопку. Экран мигнул и погас. Помехи от металла: рамы контейнеров глушили сигнал. Ткнул снова. Экран мёртвый.

Убрал.

Ветер в щелях между контейнерами, тонкий, непрерывный, без пауз. Далёкий скрип петли. Потрескивание мороза в металле. Больше ничего.

Один.

Без Лёща, который считал шаги и помнил маршрут. Без Грома, который слышал мутантов раньше детектора. Без…

Шутить некому. Мысль пришла, тупая, конкретная. Он стоял один посреди ржавого лабиринта, и не было никого, кому сказать: «Красивый район. Надо риелтору позвонить.» Не было, и шутка не сложилась, осталась огрызком. Привычка, которой некуда деться.

Пошёл. Считал повороты. Первый — направо. Второй — налево. Третий — направо. Гайку не бросал, берёг. Слушал шаги — свои, только свои. Гулкие, одинокие, без эха от чужих ботинок.

На пятом повороте царапина. Лёхина. Знакомый маршрут. Нунан остановился. Выдохнул. Пальцы на автомате разжались, не заметил, как сжал.

Пошёл по метке.

Через три минуты голоса. Лещ и Гром стояли у развилки. Лещ — с блокнотом, Гром — автомат к плечу, голова повёрнута в проход.

— Где был? — сказал Лещ.

— Заблудился.

Лещ кивнул. Убрал блокнот.

Пошли.

Нунан шёл и помнил: каково это — один. Зона без людей не опаснее. Тише. Пустее.

* * *

На обратном пути щель между штабелями, узкий, с поворотом. Детектор щёлкал ровно. Лещ бросил болт. Болт упал нормально. Тихо. Чисто.

Нунан шагнул вперёд и остановился.

Ничего. Ни звука, ни запаха, ни движения воздуха. Детектор молчал. Болт лежал на земле спокойно, без дрожи. Всё нормально.

Всё не так.

Воздух не тёплый, не холодный. Другой. Как вода, которая выглядит чистой, но на вкус пустая. Без примесей, без вкуса, без ничего. Нунан поднял руку, волоски на запястье не шевелились. Кожа сухая. Ни покалывания, ни жара. Ничего.

И что-то есть.

Лещ стоял рядом. Смотрел в проход. Лицо без выражения. Повернулся.

— Обойдём, — сказал он.

Обошли. Молча. Лещ не записал в блокнот, нечего записывать. Нет данных, нет показаний, нет названия. Есть проход, в котором всё нормально. И в который не надо входить.

* * *

Лещ остановился. Присел на корточки. На снегу следы, чёткие, глубокие. Когти продавили наст до грунта. Лещ посчитал отпечатки, шевеля губами. Поднялся. Кивнул, вперёд, но медленнее.

Стая вышла из-за контейнера через час.

Сначала — звук. Клацанье когтей по мёрзлому металлу, быстрое, дробное. Потом — скулёж. Короткий, тихий. Переговаривались. Следом запах: мокрая псина, но с кислятиной, с гнилью, тяжёлый, осевший в горле.

Нунан замер. Рука на автомате.

Из-за контейнера, из щели между кузовами вылезали. Низкие, поджарые, безглазые морды с обнажёнными дёснами. Шерсть клочьями. Бока раздутые. Не рёбра наружу. Сытые.

Восемь. Может, девять, тени в глубине шевелились, сливались с ржавчиной.

Вожак — крупная, с рваным ухом, со шрамом через всю морду — стояла в центре прохода. Знакомая. Янтарь, сентябрь. Голова наклонена. Ноздри раздувались.

Лещ шагнул назад. Спиной к борту.

— Стоим, — прошептал он.

Нунан не шевелился. Автомат у бедра. Палец на скобе, не на спусковом.

Вожак повернула морду. Понюхала. Шагнула вперёд, одна. Рыкнула. Коротко, низко, утробно. Стая за ней замерла.

Секунда. Две. Пять.

Вожак зевнула. Широко, с хрустом, обнажив жёлтые клыки. Повернулась. Потрусила в проход между кузовами. Стая за ней, по одному, молча. Клацанье когтей удалялось, глохло, стихло.

Тишина.

Гром выдохнул. Нунан услышал и понял, что сам не дышал.

— Сытые, — сказал Лещ.

Сытые.

Прошли.

Коридор, в который ушла стая, — тот, через который Лещ вёл к ночёвке. Обходили верхами, через завалы. Час с лишним.

* * *

Ночевали в контейнере, двадцатитонном, с продавленной крышей и дырой в боковой стенке, через которую тянуло. Гром заткнул дыру рюкзаком. Лёхиным. Тот давно пустой, вещи Филина разобрали по своим, осталась оболочка. Гром не выбросил. Нунан помнил: белый конверт на почте, без надписи. Август. Кому не спросил. Не спросит.

Костёр маленький, в жестянке из-под краски, из обломков ящика. Дыма мало, тепла ещё меньше. Хватало, чтобы руки отошли.

Нунан сидел у огня, спиной к стенке контейнера. Металл холодный через куртку, через свитер, до лопаток. «Столичная» в пальцах. Покалывание поднялось к запястью, привык, почти не замечал. От входа тянуло, Гром сидел там, на карауле, автомат на коленях. Рядом две фляги, обе открытые. Запах спирта, слабый, горький, привычный.

Лещ напротив, по другую сторону огня. Блокнот закрыт. Руки на коленях, пальцы неподвижные. Трое у огня. Четвёртого нигде.

— Был один, — сказал Нунан.

Лещ поднял голову.

— Пришёл в Зону за богатством. Молодой. Злой. Хотел всего и сразу.

Затянулся.

— Получил. Нашёл что-то у центра. Никто не знает что — не рассказал. Вышел. С деньгами, с хабаром, со всем, чего хотел. Как в сказке.

Огонь потрескивал. Стенки контейнера тихо звенели на ветру, тонко, жестяно.

— Повесился. Через неделю. На верёвке, в гараже.

Помолчал.

— Байка или нет — не знаю. Рассказывают так. Говорят, Зона дала, что хотел. А чего хотел на самом деле — не знал.

— Зона не даёт, — сказал Лещ.

— Не даёт, — согласился Нунан.

Тишина. Огонь. Ветер в щелях.

— Зона — не территория, — сказал Нунан. — Состояние.

Сказал и не понял, откуда. Фраза чужая, случайная, из разговора у другого костра. Может, Серого. Может, выдумал.

Лещ не ответил. Достал флягу, отпил, убрал. Рукав задрался.

На тыльной стороне предплечья ожог. Круглый, свежий, аккуратный. Розовая кожа, по краям коричневое. Размером с сигарету.

— Это что? — сказал Нунан.

Лещ проследил взгляд. Одёрнул рукав.

— Заснул с сигаретой.

Ожог был ровный. Точный. Как печать.

Нунан отвернулся к огню.

* * *

Проснулся от холода.

Костёр погас, угли тлели, красное на чёрном. Контейнер гудел от ветра, низко, утробно.

Лёща не было.

Нунан лежал. Не двигался. Слушал.

Голос. За стенкой контейнера, тихий, ровный. Лёщов. Слов не разобрать, эхо разносило звук по металлу Свалки, дробило, размазывало. Голос шёл отовсюду, отлетал от бортов, от кузовов. Один голос, значит, не разговор лицом к лицу.

ПДА. Лещ говорил по ПДА. Ночью. Один.

Нунан лежал на спине. Смотрел в потолок контейнера, тёмный, с полоской ржавчины, еле видной в тусклом свете углей.

Можно было встать. Выйти. Спросить.

Мог бы сказать: «С кем говоришь?» Мог бы просто выйти, и Лещ бы замолчал, и утром оба бы делали вид, что ничего не было.

Не встал.

Выбрал не вставать. Не спрашивать. Не знать.

Гром лежал на боку, спиной к огню. Дыхание мерное. Лёхин рюкзак в изголовье, лямками вверх. Как всегда.

Голос за стенкой замолк.

Шаги по металлу. Лязг. Полог контейнера отодвинулся. Лещ вошёл тихо. Сел на своё место. Убрал ПДА в карман. Лёг лицом к стенке.

Нунан закрыл глаза.

* * *

Утром как обычно. Лещ молчал. Нунан молчал. Гром молчал. Собрались. Вышли.

Трое шли по коридору между штабелями, и эхо шло впереди них, гулкое, привычное.

Нунан бросил гайку. Бросок. Оценка. Шаг.

Не спросил.