После тебя остается сон (гет)

Утро после сна оказалось серым, холодным и почти унизительно обычным. Гермиона стояла у раковины и ждала, пока закипит вода. На столе лежал раскрытый блокнот: ночная страница была исписана быстро, неровно, без ее обычной аккуратности. Свиток. Ниша. Библиотека. Взрослый голос. Несколько обрывков фраз, которые она записала скорее против воли, чем по привычке, и последняя строчка, на которую взгляд всякий раз натыкался с раздражением:

это было его

Она захлопнула блокнот, не перечитывая.

За окном моросило. Капли медленно сползали по стеклу, и весь Лондон из-за этого казался городом, который еще не проснулся и не решил, будет ли сегодня днем. Гермиона налила кипяток в чашку, поставила ее на край столешницы и так и не добавила ни чая, ни лимона. Некоторое время она смотрела на горячую воду с бессмысленной сосредоточенностью, как будто проблема была в этом — в простом действии, которое тело выполняет раньше мысли.

Этого было недостаточно. Воды, утра, блокнота, того, что Драко ушел и дверь за ним закрылась. Ночью она так и не легла снова: сидела в кресле у кровати, сначала пыталась делать записи, потом просто смотрела в окно, пока темнота не стала серой. К утру усталость сделалась плотной и вязкой — не той, после которой спят, а той, после которой продолжают, потому что остановиться уже поздно.

На внутренней стороне ладони все еще виднелись бледные полумесяцы от ногтей. Гермиона посмотрела на них, отвернулась и пошла одеваться.

В Министерство она пришла вовремя и выглядела так, что большинство ничего бы не заметило. В этом была отдельная, почти оскорбительная победа: лицо держалось, голос держался, шаги звучали ровно. Только Пирс, встретив ее у кабинета, открыл рот, будто собирался что-то сказать, но передумал и быстро отвел взгляд. Элинор принесла два пакета документов и впервые за все время работы не стала уточнять формулировки у двери — просто положила бумаги на край стола и ушла.

Даже Крейн, вошедший без стука через полчаса, задержался на пороге.

— Что? — спросила Гермиона, не поднимая головы от бумаг.

— Ничего.

— Тогда не стой там.

Он вошел, поставил на стол чашку кофе и, прежде чем она успела сказать, что не просила, произнес:

— Давай сегодня хотя бы первые пять минут без споров.

Гермиона подняла голову.

— Я и не собиралась.

— Уже собиралась.

Крейн сел напротив и бросил взгляд на бумаги. В его лице не было мягкости, и за это она была почти благодарна: мягкость сейчас потребовала бы от нее лишних сил.

— Ты выглядишь так, будто не спала.

— Отличное наблюдение.

— Зато точное. Мне сегодня ждать проблем?

— У тебя каждый день проблемы, Томас.

— Прекрасно. Значит, без сюрпризов.

Он встал.

— Я задержу комиссию на полчаса.

— Не надо.

— Уже надо.

Крейн не стал продолжать и вышел. Гермиона несколько секунд сидела неподвижно, потом потянулась к чашке и сделала глоток. Кофе был горячим и горьким. В соседнем кабинете кто-то рассмеялся, дальше по коридору передвигали тележку с архивом. Министерство жило, говорило, перекладывало бумаги, будто ночь ничего не изменила. Это раздражало сильнее, чем должно было.

Она открыла скоросшиватель по дате. Внутри лежали школьные выписки, ее собственные пометки и короткая записка из аврората.

Школьную линию по библиотеке подниму до вечера. Пока не включай ничего по взрослому голосу. Рано.

Подписи не было. Ее пальцы задержались на записке, потом она убрала ее под архивную карту. Не потому, что согласилась. Потому что знала: если оставит на виду, будет спорить с ней вместо работы.

К одиннадцати Гермиона успела просмотреть три пакета, отложить один запрос комиссии и открыть архивную сверку по вторичным искажениям. На третьем листе взгляд поплыл.

…если отец узнает…

Строка была не из документа. Она резко выпрямилась. Текст перед ней снова стал обычным: сухим, кривовато составленным, с неправильной ссылкой на приложение. Гермиона взяла перо и сделала пометку. Потом еще одну. Потом поняла, что работает не с тем листом.

Перо осталось в руке. На бумаге уже стояла ее резолюция — уверенная, короткая и совершенно не к месту.

Гермиона смотрела на нее несколько секунд.

Такого не случалось. Не потому, что она не ошибалась вообще. Потому что именно здесь — в этом типе документов, на этой стадии, при этой цепочке допусков — она не позволяла себе ошибаться. Ошибка в отчете была человеческой. Ошибка в резолюции была входом для чужой руки в систему.

Она вытащила лист из стопки, разорвала пополам и только после этого заметила, что Пирс стоит в дверях.

— Мэм?

Гермиона подняла голову.

— Что?

— Комиссия передала уточнение по архивной цепочке. Вы просили сразу.

— Да. Оставьте.

Он подошел к столу осторожнее обычного, положил документы и уже собирался уйти, когда она сказала:

— Пирс.

Он остановился.

— Этот лист не был подписан.

Пирс посмотрел на разорванную бумагу, потом на нее.

— Конечно, мэм.

— Вы меня поняли?

— Да.

— Что именно?

Он на секунду задержал взгляд. Не испугался — это было бы проще. Он понял.

— Что он не был подписан. И что новый вариант вы сделаете сами.

— Хорошо. Идите.

Когда дверь закрылась, Гермиона откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Это был не срыв. Срыв можно было бы назвать, спрятать в усталость, списать на ночь без сна. Это было хуже: сбой там, где сбоя не должно быть, потому что именно это место она всегда держала чистым.

К полудню у Драко случился свой. Он вошел в кабинет Кингсли с двумя листами в руках и уже у стола понял, что взял не ту сводку. Вместо внутреннего отчета по школьной линии — копию медицинского приложения по Долгопупсу.

Кингсли заметил сразу.

— Не тот лист.

Драко молча забрал приложение, положил на стол нужный документ и только тогда почувствовал, как сильно сжал бумаги. Острый край пергамента впился в кожу между пальцами. Кингсли смотрел спокойно, без упрека; от этого ошибка становилась не легче, а точнее.

— Ты в порядке?

— Да.

— Хорошо. Тогда по школьной линии.

Драко говорил ровно. Даже слишком. Библиотечный коридор. Временной разрыв. Пропавший лист. Несходящиеся отметки дежурных. Он не сбился ни разу, не перепутал ни одной даты и именно поэтому чувствовал каждую паузу как лишнюю. Ровность перестала быть защитой и стала способом скрыть место, где она уже дала трещину.

Только Марисса, сидевшая у стены, один раз подняла глаза на его руки и больше не опускала.

В коридоре она догнала его у лестницы.

— Ты был где-то еще, — сказала Марисса.

— Нет.

— Был.

Он не ответил.

Она встала перед ним.

— Не начинай.

— Что именно?

— Это. — Она коротко кивнула на него. — Когда у тебя слишком спокойно.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет.

Пауза была короткой, но неприятно точной. Драко посмотрел на нижнюю площадку лестницы, где кто-то из младших авроров спорил с курьером о пропавшем пакете, и впервые за утро захотел, чтобы вокруг стало громче.

— Ночью был сон, — сказал он.

— Сильнее?

— Да.

— Один?

Он посмотрел на нее.

— Нет.

Марисса выдохнула. Не удивленно — устало.

— Плохо.

Он промолчал.

— Тогда хотя бы не перепутай больше бумаги, — сказала она. — Кингсли заметил.

— Я знаю.

— Я тоже.

И ушла.

К полудню у Гермионы начинало болеть между лопаток. К двум — за левым глазом. К трем боль уже почти не делилась на части и стала фоном: ровным, злым, удобным тем, что его можно было не обсуждать. Она закончила с комиссией, вернула два дела на доработку и уже собиралась закрыться в кабинете, когда внутренний камин вспыхнул зеленым.

Из огня вылетела короткая записка. Гермиона поймала ее на лету.

До шести подниму копию выемки листа. Не тяни с едой.

Она сложила записку и убрала в карман. Потом вызвала Пирса.

— Принеси что-нибудь съедобное. Любое.

Он моргнул.

— Сейчас?

— Сейчас.

Когда дверь закрылась, Гермиона опустилась обратно в кресло. Это не было ни благодарностью, ни уступкой. Просто она не могла позволить себе еще один сбой. Если тело требовало еды как условия профессиональной точности, значит, еду следовало внести в протокол.

Пирс принес яблоко, два сухих печенья и бутерброд. Она съела яблоко и половину бутерброда. Печенье осталось на краю стола, рядом с папкой, где лежала школьная линия по библиотеке.

В четыре тридцать в дверь постучали. На пороге стоял Гарри.

— Я ненадолго, — сказал он.

Гермиона не ответила сразу. Гарри посмотрел на нее, на нетронутое печенье, на стопку документов, лежавшую слишком ровно, чтобы быть обычной рабочей стопкой, и добавил:

— Тогда быстро. Сегодня вечером у Джинни ужин. Она просила передать, что ты давно не появлялась.

— Я не могу.

— Ясно.

Он не стал настаивать, и от этого отказ прозвучал окончательнее.

— И еще. Утром видел Рона.

Гермиона посмотрела на него резко.

— Где?

— Внизу. Заходил к Кингсли. Спросил про тебя.

— И что ты сказал?

— Что давно тебя не видел.

Она кивнула.

— Он не собирался приходить сегодня, — сказал Гарри. — Но, скорее всего, придет.

Ее пальцы сжались на подлокотнике.

— Я не буду спрашивать, что происходит, — добавил он. — Ты все равно не скажешь.

Гермиона отвела взгляд.

— Тогда зачем пришел?

— Затем, что ты опять исчезаешь.

Без формулировок. Просто факт. Он произнес это не как обвинение, и именно поэтому ответить было нечем.

— Ладно, — сказал Гарри. — Если он придет, ты поговоришь с ним сама.

— Да.

— Хорошо.

Он уже взялся за ручку.

— Когда? — спросила Гермиона.

Гарри обернулся.

— Скоро.

Он не стал смягчать.

Когда дверь закрылась, Гермиона еще несколько секунд сидела неподвижно. На столе лежали скоросшиватель, недоеденный бутерброд, печенье, школьная линия по библиотеке. В кармане — сложенная записка Драко про копию выемки листа и еду.

Она взяла чистый лист и написала:

Рон скоро придет.

Потом посмотрела на строчку. Рядом лежала аврорская записка, и Гермиона положила их рядом — не потому, что между ними была логическая связь, а потому, что обе вещи теперь требовали от нее одного и того же: не ошибиться в человеке, который уже находился слишком близко к линии разлома.

Смотреть на них вместе оказалось неприятнее, чем по отдельности.