Кровь и чай (гет)

Глава 17. Ничего не чувствую

Я вернулась к работе через четыре дня.

Гарри отговаривал. «Ты ещё не восстановилась». Рон приносил бульон и смотрел с тревогой. Габриэль молчала, но взгляд был красноречивее слов.

Я не слушала.

Мой кабинет встретил меня грудой пергаментов — забытые отчёты, неподписанные направления, запросы от других отделов. Я села за стол, взяла перо. И замерла.

Ничего не чувствовала.

Ни радости от возвращения. Ни страха перед работой. Ничего. Только пустота.

Я написала первое распоряжение. Потом второе. Потом третье. Рука двигалась сама. Голова — тоже. Диагнозы, назначения, консультации, обходы. Всё на автомате.

Коллеги замечали. Медсёстры переглядывались. Пациенты — нет. Пациентам было всё равно, кто их лечит, главное — результат.

А результат был. Операции проходили идеально. Зелья действовали. Анализы сходились.

Но когда я оставалась одна — в кабинете, в лифте, в коридоре, — пустота возвращалась. Она давила на грудь, мешала дышать.

Я пила кофе. Чёрный. Горький. Восемь чашек в день.

Не ела.

--

Через неделю Рон и Габриэль собрались во Францию.

Прощались в холле Св. Мунго. Рон обнял меня крепко, по-братски. Габриэль поцеловала в щёку и шепнула: «Побереги себя».

— Я в порядке, — сказала я.

— Ты врёшь, — сказал Рон.

— Это моё дело.

— Нет. Ты — наша подруга. Это наше дело.

Я не ответила.

Они ушли. Портключ дёрнул, и они исчезли. Я осталась стоять в холле одна. Полчаса. Просто смотрела на то место, где они только что были.

Потом развернулась и пошла на обход.

--

Гарри приходил каждый день.

Приносил еду. Я не ела. Оставлял записки. Я не читала. Звонил. Я сбрасывала.

— Ты не можешь так жить, — сказал он в пятницу.

— Могу.

— Это не жизнь.

— Это работа.

— Ты превращаешься в него.

— В кого?

— В Малфоя.

Я замерла.

— Не смей.

— Я говорю правду. — Гарри смотрел на меня. — Ты не спишь, не ешь, не чувствуешь ничего. Ты работаешь, как он. Ты стала такой же пустой.

— Уйди, Гарри.

— Нет.

— Уйди, пожалуйста.

Он ушёл. Дверь закрылась. Я сидела за столом, сжимая перо. Белая бумага передо мной. Ни одного слова.

Я положила перо. Встала. Подошла к окну.

За окном шёл дождь. Лондонский. Серый. Бесконечный.

Пустота давила.

--

В субботу я не пошла на работу.

Впервые за семь лет.

Я сидела в своей квартире — маленькой, чистой, стерильной. Кот тёрся о ноги. Я гладила его автоматически.

На кухне в шкафу стояла бутылка вина. Красное. Маггловское. Купила год назад для гостей, которые так и не пришли.

Я достала бутылку. Открыла. Налила полный стакан — не бокал, стакан. Выпила залпом.

Горько. Кисло. Приятно.

Налила второй.

В голове зашумело. Плевать.

Третий.

Я не пила семь лет. С тех пор, как закончила академию. С тех пор, как поняла, что алкоголь не решает проблемы.

Но сегодня я не хотела решать. Сегодня я хотела забыть.

К четвёртому стакану я уже не чувствовала пальцев. К пятому — перестала чувствовать пустоту. Сердце билось где-то в горле.

Я взяла телефон. Набрала номер Гарри.

— Гермиона? — голос встревоженный.

Я сбросила.

Набрала другой.

Драко не поднял трубку. Я набрала снова. Ничего.

Тогда я встала. Шатаясь, накинула пальто — старое, осеннее, не по погоде. Кот мяукнул. Я не обернулась.

Аппарация вышла грубой. Я рухнула на колени в коридоре Св. Мунго. Больно. Наплевать.

Встала. Пошла к знакомой двери.

Не постучала. Толкнула.

Драко сидел за столом. Ноги на столешнице, книга на коленях, кружка чая в руке. Поднял глаза. Увидел меня — растрёпанную, пьяную, с красными глазами.

Не удивился.

— Грейнджер, — сказал он. — Ты пьяна.

— Я знаю.

— Что ты здесь делаешь?

— Хочу поговорить.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Он отложил книгу. Снял ноги со стола. Посмотрел на меня — с головы до ног, насмешливо, холодно.

— Ты пришла соблазнять меня в таком виде? Грейнджер, ты меня разочаровываешь. Я думал, у тебя есть вкус.

— Не смей.

— Что? Говорить правду? Ты пьяна, растрёпана и еле стоишь. Если ты хотела произвести впечатление — не получилось.

Я шагнула к нему. Стол разделял нас.

— Зачем ты так?

— Как?

— Жестоко.

— Это не жестокость. Это честность. Ты пришла сюда не за правдой. Ты пришла за жалостью. Но меня на жалость не подписывали.

— Я не прошу жалости.

— А что ты просишь?

Я замолчала.

— Поцелуй? — Он усмехнулся. — Объятия? Слезливый монолог о том, как я скучал? — Он встал, обошёл стол. Остановился в шаге от меня. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты мне нужна? Что я не могу без тебя? Что каждую ночь думаю о тебе?

— Драко…

— Ты ошибаешься дверью, Грейнджер. В моём кабинете не принимают исповеди. Иди домой. Проспись. Завтра будет новый день.

Я смотрела на него.

— Ты чудовище.

— Я реалист.

— Ты трус.

Он наклонился ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Ты хочешь проверить, трус ли я? — сказал он тихо. — Иди домой, Гермиона. Пока я не сделал глупость.

Я не двинулась.

— Иди, — повторил он. — Пожалуйста.

Я вышла.

--

Гримо. Старый дом. Тёмный. Холодный.

Я аппарировала прямо на крыльцо. Постучала. Дверь открыл Гарри — взъерошенный, в пижаме, с палочкой наготове.

— Гермиона? Ты… ты пьяна?

— Да.

— Что случилось?

— Не спрашивай.

Он впустил меня. Я прошла в гостиную и рухнула на диван.

Слёзы пришли не сразу. Сначала — тишина. Потом — всхлип. Потом — рыдания. Громкие, беспомощные, как в детстве.

Гарри сел рядом. Не обнимал. Просто сидел и слушал.

— Он меня ненавидит, — сказала я сквозь слёзы.

— Не ненавидит.

— Он сказал, что я ошиблась дверью.

— Он идиот.

— Он сказал, что не нуждается во мне.

— Он врёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел его лицо, когда ты была без сознания.

Я закрыла глаза.

— Я не хочу его больше видеть. Никогда. Забуду. К чёрту. Пойду работать. Буду жить одна. С котом.

— Это не жизнь.

— А какая разница.

Гарри помолчал. Потом сказал тихо:

— Ты сильная, Гермиона. Ты справишься.

— Не хочу быть сильной.

— Знаю.

Я уткнулась лицом в подушку и плакала, пока не уснула.

Гарри накрыл меня пледом. Выключил свет. Я слышала, как он сел в кресло напротив и остался сторожить.

В доме было тихо.

И пусто.

Как и везде.