Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 16. Пропавшая

Утро в Хогвартсе начиналось как обычно — и от этой привычной обыденности становилось только страшнее. Большой зал привычно гудел голосами, над столами плыли огоньки свечей, но в этом шуме не было радости. Он казался натянутым, будто звук, который вот-вот сорвётся.

Я сидел между Невиллом и пустым местом Гермионы. Раньше я привык не смотреть туда, чтобы не чувствовать эту пустоту. Сегодня привычка не сработала: я всё равно смотрел. На пустую тарелку, на аккуратно сложенную салфетку. И скучал по Гермионе — по её терпеливым поправкам, когда я неправильно произносил заклинания, по тому, как она закатывала глаза, если я говорил глупости. Её не было уже две недели, и эта пустота стала частью меня — холодной, тяжёлой, привычной.

Замок словно затаил дыхание. Даже портреты перестали перешёптываться, будто и они прислушивались к тишине, которая теперь жила в коридорах. За столом Гриффиндора было шумно, но не весело: смех обрывался, не успев начаться, голоса звучали напряжённо. Ученики говорили тихо, оглядывались по сторонам, вздрагивали от каждого стука. Кто-то перестал ходить в библиотеку, кто-то — в подземелья. Страх поселился в стенах Хогвартса, и он не собирался уходить.

И вдруг я заметил, что за столом Уизли не хватает одного человека. Джинни не было.

Фред и Джордж переглянулись. Джордж что-то тихо сказал Перси, тот пожал плечами и ответил: «Может, проспала». Но сам он выглядел встревоженным: его взгляд метался по залу, будто он надеялся выхватить её среди учеников других факультетов. Пальцы Перси нервно теребили край мантии — я заметил это, хотя сидел далеко.

Рядом со мной Рон водил ложкой по тарелке, не поднимая головы. Круги, снова и снова, без цели, без смысла. Ложка скребла по дну тарелки — резко, нервно, и этот звук царапал слух.

— Где Джинни? — спросил я.

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Откуда я знаю.

Ложка звякнула о край тарелки, и он вздрогнул, будто сам испугался этого звука. Я не стал спрашивать больше.

После завтрака мы с Невиллом пошли в больничное крыло. По дороге один из младшекурсников шарахнулся от меня, прижавшись к стене, и я сделал вид, что не заметил.

Гермиона лежала всё так же неподвижно — бледная, с открытым взглядом, устремлённым в потолок. Ресницы не дрожали. Она не видела меня. Я сел на край кровати, взял её за руку — холодную, твёрдую, чужую. И ждал, что она сожмёт мои пальцы в ответ. Ничего. Слова кончились. Осталась только тишина, в которой я пытался услышать хоть что-то, похожее на надежду.

— Я скучаю по твоим нотациям, — сказал я тихо. — По тому, как ты говоришь: «Гарри, это же элементарно».

Она не ответила. Конечно, нет.

Невилл стоял у двери, прислонившись к косяку. Он не смотрел на меня — смотрел в окно, на серое утро, будто там можно было найти хоть какой-то ответ. Я знал, что он ждёт. Не торопит. Просто стоит и даёт мне эту минуту.

Когда я встал, он выпрямился и молча взял палочку.

— Пошли, — сказал я.

Мы вышли в коридор. Факелы горели тускло, будто экономили свет, и от этого тени казались длиннее и злее. Коридоры будто растянулись, стали бесконечными. Шаги гулко отдавались от стен, и мне казалось, что кто-то идёт следом. Мимо пробежала Лаванда Браун — бледная, с широко раскрытыми глазами, волосы растрепаны, мантия на плече порвалась.

— Джинни пропала! — выкрикнула она. — Все ищут, но никто не может найти!

Голос её сорвался на всхлип, и она исчезла за поворотом. Я заметил, что за ней никто не бежал. Она была одна.

— Пошли, — повторил я.

Коридоры теперь гудели не от шагов, а от шёпота. Ученики сбивались в кучки, переговаривались вполголоса, будто боялись, что стены подслушают. В углу, у подножия лестницы, сидела первокурсница и плакала в голос. Её никто не утешал. Кто-то говорил, что Джинни видели ночью в библиотеке, кто-то — что она пошла в подземелья и не вернулась, а кто-то шептал, что её утащило чудовище. Правду никто не знал, но страх висел в воздухе — тяжёлый, давящий, осязаемый. Я чувствовал его кожей.

А потом кто-то закричал.

Мы с Невиллом побежали на голос. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. На втором этаже, у стены, где раньше окаменела миссис Норрис, толпились ученики. Они расступались перед нами, как перед чем-то заразным, и я увидел надпись.

Зелёные мерцающие буквы горели на стене:

«Её скелет останется в Тайной комнате навечно».

У меня внутри всё похолодело. Я читал эти слова снова и снова, будто если прочесть их достаточно много раз, они станут не правдой, а чьей-то злой шуткой. «Её скелет останется». Кто-то, кого я почти не знал, лежал сейчас там, в темноте под замком. Или не лежал. Может, её ещё можно спасти. Я не договорил эту мысль даже про себя — боялся спугнуть надежду.

Буквы горели и переливались, их зелёный свет ложился на каменные плиты дрожащими бликами, будто они были живыми. И от этого становилось ещё страшнее.

Я вспомнил её лицо в коридоре — пустое, безжизненное, — и чёрную тетрадь, которую она прятала в карман.

Фред и Джордж стояли у стены — бледные, растерянные. Джордж сжимал палочку, костяшки побелели. Фред смотрел на надпись и не моргал. Обычно они улыбались, шутили, подкалывали друг друга. Сейчас они молчали, и это молчание было страшнее любых слов.

Перси пытался что-то говорить, но голос его срывался.

— Это… это просто… кто-то шутит…

— Кто так шутит, Перси? — тихо спросил Джордж. В его голосе не было злости — только усталость, тяжёлая и глубокая.

Перси замолчал и отвёл взгляд.

Рон стоял в стороне, вжавшись в стену. Его лицо было белым — белее простыни. Глаза расширены, зрачки заняли всю радужку. Он смотрел на надпись и не моргал, будто боялся, что если моргнёт, слова станут реальностью.

— Джинни… — прошептал он. Голос сорвался.

Фред повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с силами. Потом спросил:

— Вы с Невиллом… вы что-то знаете?

Я посмотрел на Невилла. Он чуть заметно кивнул.

— Мы пойдём искать, — сказал я. — Если мы не вернёмся через час — пошлите кого-нибудь к учителям. К Макгонагалл.

— Мы идём с вами, — сказал Джордж.

— Нет, — я покачал головой. — Кто-то должен остаться.

Фред хотел возразить, но Джордж остановил его, положив руку на плечо.

— Час, — сказал он. — Ждём час.

Рон не сказал ничего. Он просто смотрел в пол, будто там был единственный безопасный уголок в этом мире.

Мы поднялись в гостиную. Комната была пуста — все собрались в коридорах, чтобы быть рядом с другими, чтобы не оставаться одним. Я взял мантию-невидимку и сунул её в карман. Проверил палочку. Потом ещё раз — пальцы дрожали, и я не мог это скрыть.

— Может, кого-то из учителей позовём? — спросил Невилл.

Я покачал головой.

— Макгонагалл не пустит нас туда. Сама пойдёт. А если она окаменеет? — Я помолчал, подбирая слова, которые звучали бы твёрдо. — Дамблдора нет. Снейпу мы не доверяем. Флитвик слишком старый.

— А Локхарт? — спросил Невилл, и в его голосе мелькнула тень усмешки.

Я посмотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Нет, — ответил он. — Просто проверил.

— Локхарт — идиот. Он не пойдёт. А если пойдёт — только помешает.

Невилл кивнул.

— Тогда идём сами.

— Идём.

Мы вышли из башни. Коридоры были пустыми — все собрались у стены с надписью. Наши шаги гулко отдавались от каменных плит, и мне снова казалось, что кто-то идёт следом. Я обернулся. Никого.

Туалет Плаксы Миртл встретил нас сыростью и тишиной. Вода не капала — она будто замерла, испугавшись того, что происходит в замке. На полу блестели лужи, отражая тусклый свет факелов.

Миртл парила над унитазом. Увидев нас, она поджала губы и отвернулась.

— Опять вы, — проныла она. — Ни минуты покоя. Только я осталась одна, никого нет, даже поговорить не с кем, а вы всё ходите и ходите.

— Миртл, — сказал я. — Джинни Уизли пропала. Мы думаем, она в Тайной комнате.

Она замерла. Перестала раскачиваться. Медленно, будто против воли, повернулась к нам.

— Не ходите туда, — прошептала она. — Там смерть.

— Мы должны, — сказал я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её призрачных глазах блеснули слёзы.

— Она была хорошая девочка. Ещё так молода.

Я не знал, что ответить. Слова казались пустыми и ненужными.

— Мы идём, Миртл, — голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовал.

Она всхлипнула и отвернулась, пряча лицо.

Я подошёл к крану со змеёй. Взялся за рычаг — холодный и скользкий от воды. Закрыл глаза, собираясь с духом. Я знал, что нужно сделать. Открыл рот — и из горла вырвалось шипение.

Кран засветился, раковина дрогнула и начала опускаться. Чёрное отверстие раскрылось, и из него потянуло холодом и сыростью. Пахло застоявшейся водой и чем-то сладковатым, тошнотворным, как в старом склепе. Где-то в глубине гулял ветер, и его завывание эхом возвращалось обратно.

— Я первый, — сказал я.

— У тебя мантия, — напомнил Невилл. — Если там кто-то есть, ты сможешь спрятаться.

Я кивнул. Закинул ногу в трубу. Скользко. Холодно. Вдохнул, пытаясь удержать в груди хоть каплю спокойствия, и прыгнул.

Труба уходила вниз, извиваясь, как змея. Я скользил, зажмурившись — было темно, хоть глаз выколи. В ушах свистел ветер, а я пытался не думать о том, что будет внизу. Не думать о василиске. Не думать о том, кто им управляет.

Где-то далеко позади скользил Невилл — я слышал его сдавленные ругательства, и от этого становилось чуть спокойнее: он был здесь, он не отставал.

Потом труба резко повернула, и меня выбросило на мягкую землю. Я упал на четвереньки, тяжело дыша. Колено ударилось о камень — больно, но терпимо. Рядом шлёпнулся Невилл.

— Жить буду? — спросил он, потирая ушибленную руку.

— Пока да, — выдохнул я.

Я поднялся и огляделся. Тоннель был широким и высоким, своды терялись в темноте. Стены казались влажными, с них капало мерно и бесконечно. Капли падали на землю, и звук множился, возвращался эхом откуда-то из глубины. Пахло сыростью и чем-то старым, давно забытым, будто время здесь остановилось много лет назад.

Сделав несколько шагов вперёд, я остановился. На земле передо мной лежала змеиная кожа. Огромная, длинная, как коридор. Чешуя блестела в тусклом свете, который пробивался откуда-то сверху — может, через трещины в камнях. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Если змея, которая её сбросила, жива, то мы в её логове.

— Я такого размера даже в книгах не видел, — сказал Невилл. Голос у него был спокойным, но я заметил, как он сжал палочку. Костяшки побелели от напряжения.

— Идём, — сказал я.

Тоннель вился, как сама змея, повторяя её изгибы. Стены были влажными, с них капало. Где-то далеко шумела вода — может, озеро, может, подземная река. Мы шли молча. Я то и дело оглядывался — мне казалось, что за нами кто-то следит. Но никого не было. Только сырость, темнота и звук наших шагов, гулко отдававшихся от стен.

Невилл шёл чуть позади, сжимая палочку. Он не говорил ни слова, но я чувствовал его напряжение: плечи были напряжены, дыхание ровное, но слишком частое. Я слышал, как он дышит, и это было единственное, что меня успокаивало — он здесь, мы не одни.

— Ты как? — спросил я, когда мы остановились перевести дух.

— Пока не превратился в камень — нормально, — ответил Невилл. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой.

Я хмыкнул, и мы пошли дальше.

Тоннель закончился стеной — каменной, с вырезанными на ней змеями. Их было много: маленькие, большие, свернувшиеся в клубки и расправленные в броске. Глаза у них были пустыми, но мне казалось, что они смотрят на нас. Смотрят и ждут.

— Это вход, — сказал Невилл.

— Да.

— Открывай.

Я подошёл к стене. Набрал воздуха в грудь, будто собирался нырнуть в ледяную воду. Зашипел.

Я не знал этого языка, но мой голос знал. Мне это не нравилось, но выбора не было.

Камни дрогнули. Змеи на стене зашевелились, будто живые, — поползли в стороны медленно и тяжело, открывая проход.

Внутри было темно. Чернота, которая не пропускала свет. Я смотрел в неё и не мог разглядеть ничего. Только холод, поднимавшийся оттуда, и тишина — такая густая, что звенело в ушах.

— Идём, — сказал я.

Мы шагнули в темноту. И дверь за нами закрылась.