Происхождение | Genesis (джен)

Второе декабря 1991 года. Когда зазвонил старый механический «Рассвет», этот гребаный будильник, с облупившимся циферблатом и противным металлическим звоном, мне показалось, что кто-то методично вбивает в мою голову раскаленный гвоздь. Не просто вбивает, а проворачивает его, задевая каждое нервное окончание. Самочувствие было, мягко говоря, скверным. Сказывалось вчерашнее магическое истощение и поздние бдения над книгами. Лег я далеко за полночь. Я помнил, как в третьем часу ночи еще сидел, склонившись над страницами, и как мои глаза слипались, а строчки начинали расплываться, превращаясь в бессмысленный набор символов. Но стоило мне прислушаться к внутренним ощущениям, как я замер, и сон сняло, словно резким рывком шторы.

Ядро вновь увеличилось в размере. Это было не просто субъективное чувство распирания в груди, а вполне конкретное, физически ощутимое изменение. Оно уплотнилось, стало еще более структурированным. Я прислушался к себе, закрыв глаза и отрешившись от шума просыпающегося города за окном. Да, сомнений не было: увеличение произошло, едва заметное все еще, но больше чем за день базовой медитации. Для меня, привыкшего отслеживать каждое изменение в своем теле и духе, это было подобно сигнальной ракете. Качественный переход, случившийся ранее, запустил процесс ускоренной адаптации. Та самая метаморфоза ядра из «пассивного» состояния в «активное», приведшеее к формированию полноценного средоточия. «Орган духа» о котором писал профессор Грейвз. Полагаю, что теперь, когда ядро стало полноценным в соответствии со стандартами физиологии магов, оно начало развиваться в разы быстрее, словно наверстывая упущенные годы моего «маггловского» существования.

Я попытался осознать эту мысль до конца. Представьте себе человека, который всю жизнь прожил с одной почкой, не подозревая об этом, а потом вторая вдруг начала стремительно регенерировать, вызывая целую бурю физиологических изменений. Примерно так я себя и чувствовал. Организм, и физический, и магический, спешно перестраивался, адаптируясь к новому центру силы. Мышцы немного ныли, кости, казалось, «гудели», а в кончиках пальцев покалывало. Будто признак того, что нервная система прокладывает новые пути в связи с изменениями. Это было мучительно и восхитительно одновременно.

Вчерашняя ночь была наполнена экспериментами. Я до изнеможения зажигал огонек Люмоса, доводя движение кисти до автоматизма. Я изучал плетение, задерживал его формирование, тщательно рассматривал все узоры потоков. Я загонял разный объем маны в структуру, которая, по моему суждению, была батарейкой заклинания. Так и оказалось, малое наполнение делало огонек тусклее, полное соответственно светлее. С закрытыми глазами, через энергозрение я исследовал как двухкратный перегруз маной вызывал вспышку света, которая, наверное, могла бы повредить сетчатку глаза. Трехкратный перегруз попросту развеивал место изменения маны в свет и заклинание даже не формировалось.

Настоящим вызовом стало заклинание Вингардиум Левиоса. Оно далось мне несравнимо сложнее. Около двадцати минут я бился над тем, чтобы просто сплести батарею заклинания и модуль, изменяющий ману. Я видел в энергозрении, как мана неохотно сплетается в тонкие нити нужного плетения, как они рвутся при малейшем нарушении концентрации. Это было похоже на попытку завязать шнурки в толстых боксерских перчатках. Нить магии скользила, ускользала, рассыпалась на отдельные искры, едва я пытался сжать ее своей волей. Я пробовал разные подходы. Пот ручьями тек по спине, дыхание сбивалось, а разочарование начинало перерастать в глухое раздражение. Я даже швырнул палочку на кровать в порыве гнева, но через минуту, отдышавшись, снова взял ее в руку. Возможно, я не привык сдаваться.

Наконец, после долгой настройки потока и предельного усилия воли, я нащупал правильную конфигурацию. Это было похоже на ощущение, когда в замке проворачивается тугой ключ. Что-то «щелкнуло», и карандаш плавно взмыл вверх. Он послушно следовал за кончиком палочки, выписывая в воздухе плавные кривые. Я поднял его почти под потолок, заставил описать круг, а затем плавно опустил обратно на стол. Моя рука дрожала от напряжения, но в груди разливалось теплое, щекочущее чувство триумфа.

Я вел подсчет. В общей сложности я произнес Люмос тридцать четыре раза, а Вингардиум двадцать три, прежде чем окончательно выдохся и рухнул на кровать. Много это или мало для начинающего? Я лежал на спине, глядя в потолок с облупившейся побелкой, и думал. Наверное, по меркам выпускника Хогвартса это крохи. Но для человека, который месяц назад вообще не подозревал о наличии у себя магии, это был грандиозный прорыв. Я сам себя обучал, без профессоров, без многовековых традиций школы, без поддерживающей магической атмосферы Хогвартса, где даже стены пропитаны чарами. Я был самоучкой-одиночкой, и каждое успешное заклинание было моей личной победой.

Особенно меня заинтересовала одна деталь: прицельность. Я заметил, что заклинание обладает неким подобием самонаведения. Невидимый луч левиосы в моем энергозрении, если воля была четко сфокусирована на цели, мог немного заворачивать к карандашу, компенсируя небольшую погрешность в движении палочки. Я специально провел эксперимент: направил палочку чуть левее цели, но взглядом и мыслью «держался» за карандаш. Луч изогнулся, как струя воды под напором ветра, и все равно подхватил карандаш. Это было поразительно. Луч искривлялся, если не бить совсем уж в сторону. Нужно было понять, с чем это связано. С природой палочковой магии или с моей способностью «видеть» цель в магическом спектре? Склоняюсь к первому варианту. Расход энергии при использовании палочки, кстати говоря, был почти таким же, как и при беспалочковом телекинезе, но это скорее из-за того, что я неплохо поднаторел в собственном телекинезе. Телекинез требовал большего расхода ментальных сил, прямого, лобового давления воли на материю. Палочка же давала управляемость, но другую, по-своему удобную. Она словно «смазывала» мою магию, позволяя той скользить вдоль уже проторенных магических путей, вместо того чтобы пробивать их с нуля.

Я ощутил легкий укол гордости. В памяти прошлого «я» беспалочковая магия считалась признаком величайших волшебников. Я уже обладал этим навыком, пусть и в зачаточном состоянии. Но причина была не в моей огромной силе, которой пока не было, а в уникальном контроле и восприятии. Я мог напрямую наблюдать то, что другие только чувствовали. Выходило, что я осваиваю механику чар гораздо быстрее рядовых волшебников, потому что я вижу плетения и магию. Это все равно что учиться рисовать, видя не только конечный результат, но и то, как ложатся слои краски, как смешиваются пигменты. Преимущество было не в таланте, но не мне жаловаться.

Впрочем, меня начало напрягать кое-что другое. Лежа в темноте, я прокручивал в голове все, что знал о магическом мире из канона и из книг. Почему маги используют так мало чар? Судя по тем книгам, что я купил у мадам Хизерс, и по отрывочным образам из «киношного» прошлого, магическое общество кажется ужасающе консервативным и даже ленивым. У них есть палочки, есть мантии, есть многовековые ритуалы. И все? Может ли быть так, что маги довольствовались считанным количеством чар? Неужели они за тысячи лет не создали ничего более эффективного? Или они просто лодыри, не желающие углубляться в собственное развитие? С другой стороны, канон мог просто опускать эту информацию за ненадобностью, не говоря уже о том, что мадам Хизерс сказала, что в «Компендиуме» входит только основной базис волшебника. Сорок заклинаний с пояснениями и методическими рекомендациями согласно оглавлению. Сорок заклинаний! И это считается «базисом» взрослого волшебника? В маггловском мире любой школьник, готовящийся к экзаменам в технический университет, знает больше формул, чем взрослый маг знает заклинаний. Это выглядело как какая-то злая шутка или, что вероятнее, как осознанная политика сдерживания. Держи массы в невежестве, и они будут управляемы. Эта мысль мне категорически не нравилась и в своих рассуждениях я наверняка был не прав. Эти измышления я отложил до получения новой информации.

После тяжелого пробуждения, я открыл «Логику заклинаний», надеясь на легкое чтение за завтраком. Надежды разбились о реальность, как волна об огромный риф. Это были не сказки и не сборники рецептов, а серьезный научный труд. К моему огромному удивлению, внутри книг я обнаружил формулы и графики, подозрительно напоминающие маггловскую математику. И не просто что-то похожее на школьную алгебру. Какие-то подобия векторных исчислений, сложные геометрические топологии, диаграммы, напоминающие схемы электрических цепей. Я пытался вникнуть в суть, перелистывал страницы, испещренные замысловатыми символами, но понял, что ничего не понимаю. Мне критически не хватало «матчасти». Я был магом-недоучкой, эдаким деревенским умельцем, который может починить мотор интуитивно, но не способен прочитать чертеж. Я решил, что как только подкоплю еще немного денег, обязательно найду учебники по спеллометрии. Без этой базы я так и останусь кустарем-одиночкой, способным лишь на бытовые фокусы.

Поднявшись с кровати, я привычно размялся, чувствуя, как мышцы наливаются силой. Сделал несколько глубоких выдохов, разогнал кровь, размял шею, плечи и спину. Тело требовало нагрузки, и я с радостью ему эту нагрузку дал. Принял горячий душ, новый водонагреватель, который я с таким трудом не так давно, работал безупречно. Горячая вода смывала остатки сна и наполняла меня бодростью, словно перезаряжая внутреннюю батарею. Я стоял под упругими струями, подставив лицо, и думал о том, что скоро придется выходить на холодный декабрьский ветер. Закончив с водными процедурами, я быстро позавтракал бутербродами с ветчиной, запивая их крепким, почти черным чаем без сахара.

Пора было идти на работу. Теперь мое будущее казалось мне более определенным, вырисовывалось из тумана, как контуры строящегося здания. Но нужно было решить стратегический вопрос: где мне жить дальше? Заканчивая смену на складе и перетаскивая тяжелые ящики с запчастями, я прокручивал в голове варианты. Складская работа давала время на размышления. Монотонный физический труд освобождал сознание, позволяя ему парить в мире абстрактных идей, пока руки механически делали свое дело. Другой мой напарник, пожилой трудяга Джек Кулидж, ветеран профсоюза с вечной сигаретой в зубах, только посмеивался надо мной. «Смити, ты опять сахару нанюхался», — говорил он, когда я в очередной раз замирал с мешком в руках, задумавшись о природе магии.

— Джек, вот ты как думаешь, удобно ли жить в двух домах одновременно? — спросил я его, ставя ящик на поддон.

— В двух домах? — он хохотнул, вытирая грязной тряпкой лоб. — Парень, я еле успеваю жить в одном. У меня ипотека, двое внуков и ревматизм. Зачем мне второе место?

Я усмехнулся в ответ, мысль была ясна. Перебираться в магический мир насовсем мне вовсе не обязательно. Маггловский мир предлагал автономию, незаметность и, что греха таить, привычные блага цивилизации. Я любил электричество, бытовую технику и обычные неживые неоновые вывески города. Я видел, как Джек включает иногда кассетный магнитофон, чтобы притворно погрустить под The Smiths, и, моделируя в голове жизнь исключительно в магическом мире, это простое действие казалось мне чудом уже магглов. Теперь, когда я научился контролировать свое поле маны так, чтобы оно не выжигало электронику в радиусе трех футов, я мог спокойно совмещать оба мира. Я мог быть волшебником с палочкой и одновременно пользоваться тостером. Не упущу ни одного преимущества от технического мира.

Вечером, вернувшись домой и стряхнув с ботинок слякоть, я сразу открыл «Компендиум». Пальцы перебирали страницы, пока взгляд не наткнулся на Ступефай. Описание гласило: «Оглушающее заклятие. Вызывает потерю сознания, физическую дезориентацию и временное нарушение когнитивных функций. При нескольких попаданиях возможен летальный исход». Я перечитал последнюю фразу несколько раз. Это расхожее оглушающее заклятие, которое в книгах и фильмах использовали направо и налево, могло поднять мою боеспособность с нулевой отметки до минимального уровня. Это была уже не бытовая магия, не зажигание огонька или левитация карандаша. Это было оружие. Настоящее заклинание для самообороны. И осознание этого факта вызвало во мне смесь предвкушения и азарта. Я сжал палочку в руке, чувствуя ее тепло и легкую вибрацию, словно она тоже желала того, что должно произойти.

Около двух часов ушло на попытки собрать плетение должным образом. Мимоходом заметил, что получается это делать все быстрее и легче. Я настраивал заклинание, сверяясь с рекомендациями в книге. Ступефай требовал резкого, импульсного выброса энергии, направленного узким, сконцентрированным лучом. Это было похоже на бросок копья, в отличие от плавного скольжения левитационных чар. Первые попытки были неудачными: из палочки вырывались лишь бесцветные искры или слабые волны жара, когда срывалось формирование плетения. Я рычал от досады, снова и снова повторяя формулу, стараясь вложить в нее максимум воли. И вот, наконец, в стену моей комнаты с сухим треском влетел ярко-красный луч. Раздался громкий, тяжелый стук, от которого задрожали стекла в оконной раме, а с потолка и со стены посыпалась мелкая серая пыль, закружившаяся в воздухе, словно снег. Ступефай оставил на обоях небольшое подпаленное пятно с расходящимися лучами трещин. В нос ударил запах озона и паленой бумаги. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на дело своих рук. Получилось. У меня получилось. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках.

Почти сразу из-за стены раздался раздраженный, утробный стук соседа. Старый мистер Хендерсон, отставной военный, не терпел шума по вечерам, особенно с тех пор, как у него начала прогрессировать бессонница. Его стук был ритмичным и тяжелым, словно удары кувалды.

— Томас! — его голос, хриплый и прокуренный, проникал сквозь тонкую перегородку, как нож сквозь масло. — Опять ты там мебель двигаешь? Я тебе что говорил? А ну тихо мне там!

Я тяжело выдохнул и опустил палочку, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, сменяясь усталостью и легким разочарованием. Успех был очевиден, но квартира в общежитии явно не подходила для полноценных тренировок. Здесь каждая стена была мембраной, передающей любой звук. Если я продолжу в том же духе, Бэгшот, выставит меня на улицу раньше, чем я выучу следующее заклятие. Мне нужно было найти какое-то уединенное место, заброшенный склад, подвал с толстыми стенами или пустырь на окраине города. Мой личный магический полигон, где я смогу палить из палочки, не рискуя оглохнуть от криков мистера Хендерсона и не опасаясь, что очередное заклинание пробьет стену в чужую квартиру.