Сказки для Пети (джен)

Вечер в столовой на Моховой выдался тихим. Тарас Петрович, сменив тесный мундир на просторный шёлковый халат, полулежал в кресле, погрузившись в чтение. Над страницами книги то и дело раздавалось его добродушное хмыканье.

— Нет, ты только послушай, Настенька, какой пассаж! — Тарас поднял палец, призывая к вниманию. — Этот хитрец Тристан подсовывает старому графу Лудовико обыкновенного секретаря Теодоро, выдавая его за пропавшего сына. И что же граф? Сразу в слёзы, в объятия! «О, кровь моя! О, черты родные!» А ведь у Теодоро за душой ни одной бумаги, одни только речи складные да камзол чистый. Стоило приврать про родинку на плече — и всё, наследник готов.

Анастасия Андреевна, сидевшая напротив в низком кресле-качалке с Петей на руках, лишь тихо улыбнулась. До рождения сына она числилась в полицейской лаборатории, внедряя «цифирную магию» Альфонса Бертильона.

— Лопе де Вега, конечно, мастер, но в нашем Департаменте этот фокус не продержался бы и до обеда. Это в комедиях всё на чувствах держится, Тася, — отозвалась она, поправляя сбившуюся рубашонку сына. — А в жизни чувства — плохой свидетель. Скоро настанут времена, когда ни один Теодоро не сможет прикинуться графом, будь он хоть трижды краснобай. Сделаем четырнадцать замеров, запишем в таблицу — и привет, финита ля комедия.

Заметив, что Петя, услышав про «фокусы», снова открыл глаза, Настя качнула его и заговорила певучим, сказочным голосом, в котором, впрочем, то и дело проскакивали ироничные нотки эксперта-криминалиста.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, сказку о Волшебной Линейке.

В некотором царстве, в нашем питерском государстве, жил-был один пройдоха — назовём его Колькой-Шипом. Мастер был по карманам шарить. Поймают его, в кутузку посадят, да вот беда: лицо у него было обыкновенное, как пятак медный, оттого он как из темницы выйдет, бороду отпустит, паспорт на другое имя справит — и уже под новым именем за старое принимается.

— И вот этот Колька совсем страх потерял, — подхватил Тарас, отложив книгу. — Сговорился он как-то в трактире с одним тёмным человеком, который знал, что у богатой вдовицы-княгини сын в заграничных землях канул, и живых свидетелей тому не осталось. Злодей тот когда-то у княгини служил, и многие тайны семейные знал, коим Кольку и обучил. Колька бороду отрастил, лицо солью высушил и явился к ней в имение. — Тарас встал и картинно подбоченился, изображая мошенника. — Подготовился на славу: кафтан с чужого плеча, манеры в театре подсмотрел, и речь складная, полная высоких слов, которые он, впрочем, то и дело мешал с привокзальным жаргоном. Упал в ноги, запричитал: «Матушка! Я твой сынок Митенька! В плену у злых разбойников томился, кореньями питался, лицо от горя изменилось, а сердце к маменьке тянуло!».

Княгиня в слёзы: «Батюшки, сынок! Вроде и лоб твой, и нос похож, только зарос сильно». Родня в панике, адвокаты перья чинят — наследство-то пухлое!

Колька так вошёл в роль, что даже лорнет в глаз вставил, мизинец оттопырил, чай пьёт — чисто принц заморский! Да только чуть княгиня зазевалась — он по привычке серебряную ложечку в обшлаг кафтана — нырк! А управляющий имением это приметил, Кольку за шиворот — и к Добру Молодцу на разбор.

Колька сидит, гоголем смотрит: «Времени-то, — думает, — уйма прошла. Кто меня теперь узнает? Морщин нагнал, голос подсадил — шито-крыто!». Вот только не знал он, что есть у Добра Молодца Линейка Волшебная. Говорит Мо́лодец: «Раздевайся, ваше сиятельство, будем твою княжескую кость мерить. Лицо-то — оно сегодня одно, завтра другое, время его как хочет, так и перекраивает. А кость — это чертёж, природой данный, и он после двадцати лет не меняется».

Взял Добрый Молодец циркуль железный, измерил Кольке средний палец, потом стопу, потом локоть. А напоследок — за ухо принялся. А ухо у человека, Петенька, — это как печать именная. С пелёнок до погоста один и тот же узор на нём: тут бугорок, там ямка, здесь завиток хитрый.

Полез Добрый Молодец в свои свитки секретные, поглядел в записи трёхлетней давности, когда Кольку за кражу булок забирали. И что же видит? Длина руки — тютелька в тютельку. Ширина лба — один в один. А на правом ухе — завиток такой особенный, будто улитка застряла. У Кольки-Шипа такой был, и у «князя» — точно такой же!

Тарас вдруг резко схватил себя за правое ухо и громогласно объявил: «Эх ты, князь из подворотни! Лицо-то ты подкрасил, голос подменил, а ухо своё бесстыжее дома оставить забыл!». Тут Колька и повалился в ноженьки: «Виноват, — говорит, — бес попутал под чужими именами гулять!».

Петя от неожиданности подскочил на руках у матери, восторженно запищал и тоже попытался схватить себя за ухо. Настя рассмеялась, прижимая разыгравшегося сына к себе:

— Ну всё, разбойник, сказке конец, а Кольке — срок. Потому как имя ты можешь хоть трижды сменить, а ухо правду говорит и измерения в карточке не врут. Спи давай, а то завтра сам в Управу пойдёшь замеры делать.

Тарас подошёл к жене, бережно забрал Петю из её рук и принялся неспешно мерить шагами столовую. Он ходил от окна к буфету, что-то вкрадчиво и мерно мурлыча сыну на ухо — не то какую-то бесконечную архангельскую присказку без начала и конца, не то продолжение истории про незадачливого Кольку. Петя, окончательно разгулявшийся от папиного крика, уступать не собирался: он лениво теребил пальчиками мягкий шёлк халата и тянул в рот прохладный край воротника, сосредоточенно его посасывая. Время от времени он задумчиво пускал пузыри, заворожённый мерным движением и низким гулом в груди отца, сонно жмурился на свет лампы и всем своим видом показывал, что сдаваться в плен сну без боя не намерен.

Только после долгого покачивания и десятого круга по комнате Петя обмяк, выпустил шёлк из кулачка и наконец закрыл глаза. Тарас аккуратно переложил его на сгиб локтя и унёс в детскую.

* * *

Когда он вернулся, Настя уже гасила лампу в столовой. Тарас обнял её за талию, потянул к себе и шутливо заворчал прямо в макушку:

— Ох, Анастасия Андреевна… Совсем никакой в тебе романтики нет. Люди, понимаешь, комедии пишут, страсти роковые, узнавания по родинкам да по зову сердца… А ты из всего протокол устроишь. Всё бы тебе обмерить да в таблицу занести. Так и мужа скоро начнёшь циркулем проверять перед сном — тот ли это Тарас или подменили в Департаменте?

Настя развернулась в его руках, обхватила его за шею и улыбнулась, глядя в серые глаза.

— Не ворчи, Тася. Тебя-то я без единого измерения опознаю, даже если ты бороду до пояса отрастишь и на турецком заговоришь. Даже с закрытыми глазами в самой тёмной комнате почувствую — по одному дыханию да по тому, как у тебя сердце стучит, когда меня обнимаешь.

Тарас довольно хмыкнул и прижал её покрепче.

— Ну, пойдём, проверим твою теорию на практике, госпожа эксперт. Чур, глаза не открывать!