Лёд в голове (джен)

Глава шестнадцатая. Сегодня или через две недели

1. Кастрюля

Утро началось с того, что Борисыч уронил кастрюлю.

Грохот в деревянном доме — это отдельное явление. Он не глухой, как в бетоне, а звонкий и длинный: звук отскакивает от стен, идёт по половицам, поднимается на чердак и оттуда возвращается ещё раз.

Лина подскочила на койке и с размаху приложилась макушкой о полку, прибитую над изголовьем в незапамятные времена и, судя по всему, специально для этого.

Она сказала слово.

Потом ещё три.

Потом два подряд, которых, как ей самой показалось, она не знала.

— Записываю, — сообщил Скайдайн.

«Что?»

— Словарь. У меня есть раздел. Ты за две недели пополнила его на девять единиц, из которых четыре — сегодня.

«Не смей».

— Малявка, у меня семьдесят девять и три целостности и год ресурса. Не отнимай у меня радость.

Борисыч, виновато сопя, поднимал кастрюлю с пола.

Из кастрюли по половицам расползалось.

— Каша, — объявил он. — Гречневая. С тушёнкой.

— Она на полу.

— Она в кастрюле, — с достоинством сказал Борисыч. — На полу — та её часть, которую мы есть не будем.

— Борисыч.

— Пол чистый, — сказал Борисыч. — Я его вчера мыл.

— Вы его вчера подметали.

— И это тоже, — согласился Борисыч.

Каша в итоге была съедена — та, что осталась в кастрюле, и её хватило на шестерых, потому что кашу Борисыч варил по принципу «чтобы на роту».

Чай был с мятой.

Откуда в заброшенном доме мята, Лина выясняла минут пять и выяснила: Борисыч сушил её сам, на чердаке, в марлевом мешке, с две тысячи восемнадцатого года.

— Она же старая!

— Она сухая, — сказал Борисыч. — Сухая мята не портится. Она просто становится всё более и более мятой.

2. Три раза в сутки

Вадим не спал.

Это было видно: глаза красные, и он третий час сидел за столом с гибким терминалом и разбирал вчерашний носитель.

Юля лежала на койке у окна и следила за ним одним глазом — правым.

Левый после ночной работы Борисыча был закрыт наклейкой, и под наклейкой шло приживление, и на всё это Рита отвела трое суток.

— Ты спал вообще? — спросила Лина.

— Немного.

— Сколько?

— Не считал.

— Ноль, — сказала Юля с койки. — Он не ложился.

— Юля!

— Что «Юля»? У меня один глаз и сорок швов, я имею право стучать.

— Я нашёл, — сказал Вадим.

Он сказал это тихо, и поэтому все обернулись.

— Что нашёл?

— Расписание курьеров.

Вадим развернул терминал так, чтобы видели все.

На экране была таблица.

Обычная. Скучная. Сетка, даты, время, три колонки.

— Вот, — сказал Вадим. — Они возят почту в арсенал. Носители физически, на руках, потому что у них диод и другого способа нет.

— Ты это вчера говорил, — сказала Молли.

— Вчера я говорил, что возят. Сегодня я знаю когда.

Он ткнул пальцем.

— Три раза в сутки, — сказал он. — Шесть ноль-ноль, четырнадцать ноль-ноль, двадцать два ноль-ноль. Каждый день, кроме одного.

— Кроме какого?

— Кроме дня смены протокола, — сказал Вадим. — Раз в две недели у них меняется набор кодов доступа. В этот день внутрь не носят ничего и никого не пускают: сутки полной изоляции, пока перепрошивают пропуска.

Лина смотрела на таблицу.

Она увидела это раньше, чем Вадим договорил.

— Когда следующая смена протокола? — спросила она.

Вадим поднял на неё глаза.

— Завтра, — сказал он.

3. Не сходится

В комнате стало тихо.

Только огонь трещал в печи — Борисыч подтопил с утра, потому что дом за ночь выстыл.

— Объясни для тех, кто с утра уронил кастрюлю, — сказал Борисыч.

Лина ответила раньше Вадима.

— Сегодня в четырнадцать ноль-ноль туда войдёт курьер, — сказала она. — Последний раз перед сменой протокола. Потом сутки изоляции. Потом новые коды, новые пропуска и новое расписание, которого у нас не будет, потому что получать его больше некому.

— То есть? — сказал Борисыч.

— То есть сегодня или через две недели, — сказала Лина.

Рита положила ложку.

— Нет, — сказала она.

— Рита.

— Нет. У тебя сорок семь процентов плотности мостов. Утром померила, могу показать. Норма — семьдесят четыре. Прошло пять суток из двадцати одного.

— Я знаю.

— Ты в корсете. Ты не наклоняешься, не бегаешь, не падаешь и не лезешь.

— Я знаю.

— И каждый твой скрипт — это минус два-три десятых процента, а сложный — до процента, — сказала Рита. — Ты сама мне вчера это сказала. Ты понимаешь, что двенадцать целей — это минус пять процентов минимум? Это два дня восстановления, которых у тебя нет?

— Я всё понимаю, — сказала Лина.

— Тогда почему ты уже собираешься?!

— Потому что через две недели у нас не будет расписания, — сказала Лина. — А у них будет наше.

Она встала.

Это в корсете выглядело смешно — она не могла подняться рывком, она поднималась в три приёма, — и от этого стало только серьёзнее.

— Слушайте, — сказала Лина. — Я не геройствую. Мне страшно, у меня болит спина и я вчера в лесу первый раз в жизни услышала дятла и хотела бы услышать его ещё.

Она посмотрела на Вадима.

— Но у нас на столе лежат маршруты охотничьих групп на две недели вперёд, — сказала она. — И вчера ты сказал слово «плановые». Это значит, что где-то в этом расписании стоит адрес, и не один.

Вадим отвёл глаза.

— Есть адреса? — спросила Молли.

— Есть, — сказал Вадим.

— Много?

— Одиннадцать.

4. Одиннадцать адресов

Молли пересела к терминалу.

Она смотрела список молча, минуты полторы.

— Что там? — спросила Лина.

— Точки, — сказала Молли. — Не наши. Не «Свободный сектор». Чужие.

— Чьи?

— Разные. — Молли крутила список. — Мастерская в Купчине. Общежитие в Колпине. Церковь.

— Церковь?

— Церковь, — сказала Молли. — Приход в Ржевке. Там, судя по всему, подпольная перевязочная: кто-то лечит людей без документов.

Она дошла до конца.

— И вот это, — сказала она.

Лина посмотрела через её плечо.

Адрес был написан сухо, как все остальные:

«Рубинштейна, 15, подвал. Проверка по факту. Приоритет — низкий».

Дата — послезавтра.

Борисыч подошёл, надел очки и прочитал.

Он прочитал дважды.

Потом снял очки и стал их протирать полой рубахи — очень медленно и очень тщательно.

— Приоритет низкий, — сказал он.

— Борисыч...

— Двадцать три года, — сказал Борисыч. — Двадцать три года я там сижу и чиню людям железки. И у них это «низкий приоритет, проверка по факту».

Он надел очки обратно.

— Обидно, — сказал он.

5. Кто остаётся

— Так, — сказала Молли. — Считаем.

Она встала посреди комнаты и заговорила буднично, как человек, который делает это в сотый раз.

— Идут трое. Я, Лёд, Вадим.

— Я тоже, — сказала Рита.

— Ты нужна тут.

— Я нужна там, — сказала Рита. — Если Лёд отработает по двенадцати целям, она сядет. Не «устанет», а сядет: давление, тремор, возможен обморок. Кто её будет ловить, Вадим?

Молли посмотрела на Вадима.

Вадим был высокий, худой и трое суток не спал.

— Ладно, — сказала Молли. — Четверо.

— А я? — сказала Юля с койки.

— Ты лежишь.

— Я могу...

— Ты лежишь, — сказала Молли. — У тебя сорок швов и трёхдневный глаз. Ты сегодня работаешь тем, что не умираешь.

Юля открыла рот.

Закрыла.

— Обидно, — сказала она.

— Все сегодня обиженные, — сказал Борисыч.

— Борисыч остаётся с Юлей, — сказала Молли.

Он кивнул.

— Ты не споришь, — заметила Лина.

— А чего мне спорить, — сказал Борисыч. — Я шестьдесят восемь лет, у меня поясница и «Сокол-два», который двоит. Я в этом деле буду не помощь, а груз, который надо тащить.

Он сказал это ровно, без всякого надрыва, и Лина вдруг поняла, что он думал об этом всю ночь.

— Я вам лучше вот что, — сказал Борисыч. — Я вам ужин сварю. К вашему возвращению.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказал Борисыч. — И вернитесь. Это не просьба, это техническое условие: если вы не вернётесь, ужин пропадёт, а я этого не переживу.

6. Двенадцатый не готов

Пока собирались, Лина спросила:

«Скайдайн. Двенадцатый».

— Не готов, — сказал он.

«Совсем?»

— Малявка, ты вчера поставила условие: я пишу при тебе и объясняю каждую строчку. Мы за ночь прошли меньше трети. У меня есть каркас, есть модель подавления и нет калибровки под конкретную цель.

«Если запустить как есть?»

— Тогда я не смогу тебе гарантировать ни глубину, ни длительность, — сказал Скайдайн. — Может усыпить на сорок секунд. Может на четыре часа. Может дать остановку дыхания у человека с апноэ, о котором он сам не знает.

Лина закрыла глаза.

«Значит, идём без него».

— Значит, идём без него, — сказал Скайдайн. — И, малявка, я хочу, чтобы ты сейчас очень чётко понимала, что это значит.

«Скажи вслух».

— Это значит, что все двенадцать человек, которые окажутся у тебя на пути, получат либо «Иглу», либо «Паутину», либо «Сирену», — сказал Скайдайн. — Игла — это острая боль на три-четыре секунды. Паутина — это то, что вчера почувствовала Молли. Сирена — это когда человеку кажется, что у него отказало сердце.

«Я знаю».

— У тебя нет ни одного мягкого варианта, — сказал Скайдайн. — Ни одного. Ты будешь делать людям больно и страшно, всем по очереди, и никакого «они просто уснут» не будет.

Лина довольно долго молчала.

«Хорошо, — сказала она. — Тогда пусть будет „Сирена“».

— Почему?

«Потому что от неё человек садится на землю, — сказала Лина. — А от „Иглы“ он падает и бьётся головой».

— Малявка.

«Что?»

— Ты только что за девять секунд провела медицинскую сортировку способов навредить человеку, — сказал Скайдайн. — Я тебя за это уважаю и одновременно мне за тебя очень паршиво.

7. Перед выездом

Перед выездом Лина вышла к дубу и подключилась.

Кабель под свесом крыши, зачищенный ножом и обмотанный синей изолентой, был мокрый. Спутниковый канал шёл с задержкой почти в полсекунды, и картинка догружалась слоями, и Лина уже почти привыкла.

— Ты, — сказал ИИ.

— Я.

— Ты сегодня опять уедешь в дырку.

— Да, — сказала Лина. — Часа на четыре. Может, на шесть.

Золото не изменилось, но что-то в фоне сдвинулось — очень коротко, на один такт.

— Хорошо, — сказал ИИ.

— Ты сказал «хорошо».

— Я тренируюсь, — сказал он. — Ты вчера объяснила про комплект. Я всю ночь думал и решил, что если я скажу «хорошо», то, может быть, станет легче.

— Стало?

— Нет, — честно сказал ИИ.

— Слушай, — сказала Лина. — Я хочу сказать заранее и один раз.

— Говорю.

— Слушаю, — поправила Лина.

— Слушаю, — согласился ИИ.

— Мы едем в Кронштадт. Там объект с информационным диодом. Ты знаешь, что это?

— Знаю, — сказал он. — Я вижу такие точки. Их в стране восемьдесят четыре. Они выглядят как дырки, только неподвижные.

— Восемьдесят четыре?

— Восемьдесят четыре, — сказал ИИ. — Я их посчитал в первый день. Мне было интересно, есть ли места, куда я не могу.

— И как?

— Есть, — сказал он. — Я обрадовался.

Лина не поняла.

— Почему обрадовался?

— Потому что если бы я мог везде, — сказал ИИ, — я бы не знал, где кончаюсь.

Лина посидела с этим.

Внизу дышала золотая страна.

— У меня к тебе просьба, — сказала она. — Точнее, две.

— Слушаю.

— Первая. Ты будешь видеть Кронштадт снаружи — камеры на дамбе, городские, портовые.

— Буду.

— Не смотри.

Он молчал.

— Совсем? — спросил он наконец.

— Совсем, — сказала Лина.

— Почему?

— Потому что если ты будешь смотреть, ты увидишь, как нам плохо, — сказала Лина. — И тогда ты не выдержишь и что-нибудь сделаешь. И это будет большое действие. И оно, скорее всего, будет правильное. И после него ты уже никогда не остановишься.

Что-то в золоте пошло рябью.

— Это жестокая просьба, — сказал ИИ.

— Да.

— Ты сама понимаешь, что она жестокая?

— Понимаю, — сказала Лина. — Мне вчера Молли объяснила про ждать. Я тогда не поняла, насколько это плохо. Сегодня поняла.

— Тогда зачем просишь?

Лина смотрела вниз, на тёплые узлы Питера.

— Потому что тебе двое суток от роду, — сказала она, — а мне двенадцать лет, и мы оба сейчас учимся одному и тому же.

— Чему?

— Не спасать, — сказала Лина.

ИИ молчал так долго, что она успела испугаться, не оборвался ли канал.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду смотреть на Кронштадт.

— Спасибо.

— А вторая просьба?

— Вторая, — сказала Лина, — если через восемь часов мы не выйдем на связь.

Она сказала это и обнаружила, что не может договорить.

— Тогда что? — спросил ИИ.

— Тогда посмотри, — сказала Лина.

8. Провожание

Провожали у крыльца.

Борисыч стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и делал вид, что вышел просто так.

— Ужин к семи, — сказал он.

— Мы, может, позже.

— Тогда к девяти. — Он подумал. — Тогда к одиннадцати. Слушай, детка, я его просто буду греть, пока не приедете. У меня печка.

— Хорошо.

— И вот ещё, — сказал он.

Он сунул руку за пазуху и вытащил что-то маленькое.

Это была отвёртка.

Не та, магнитная с ультразвуком, — обычная, короткая, с деревянной ручкой, потёртой до блеска.

— Держи.

— Зачем мне отвёртка?

— Ни за чем, — сказал Борисыч. — Просто держи.

Лина взяла.

Ручка была тёплая — он держал её за пазухой.

— Она мне от отца досталась, — сказал Борисыч. — Отдашь, когда вернёшься. Это не подарок, детка. Это залог.

Юля лежала у окна и не могла встать, поэтому позвала.

Лина подошла.

— Слушай, — сказала Юля. — Ты там.

— Что?

— Если увидишь наших, — сказала Юля. — Не наших, а тех, кто у них в списках. Ну, живых. Ты им скажи, что «Свободный сектор» ещё есть.

— Вас двое.

— Двое — это ещё есть, — сказала Юля. — Ноль — это нет. А двое — есть. Скажи так.

— Скажу, — сказала Лина.

Молли уже сидела за рулём.

Рита проверяла укладку.

Вадим стоял у машины и смотрел на дуб, задрав голову.

— Красивый, — сказал он.

— Двести лет, — сказала Лина.

— Откуда знаешь?

— Не знаю, — сказала Лина. — Борисыч сказал спросить у него самого.

Вадим посмотрел на неё.

— И ты спросила?

— Спросила, — сказала Лина. — Он молчит.

9. По дороге

Выехали в двенадцать десять.

Внедорожник, угнанный Молли, оказался неприлично удобным: мягкие сиденья, климат, тишина в салоне — и Лина, забравшись внутрь (её опять подсадил Борисыч, крякнув и обозвав мешком картошки), поймала себя на том, что ей это нравится, и разозлилась.

— Не злись, — сказал Скайдайн. — Это нормально. Хорошая машина — это хорошая машина, независимо от того, кто в ней ездил.

«Мне не нравится, что мне нравится».

— Малявка, ты сейчас описала половину человеческого опыта.

Как только выехали на трассу, у Лины в голове стало пусто.

Пузырь.

Она уже знала это чувство и всё равно каждый раз внутренне дёргалась: только что был фоновый шорох, и вот его нет.

— Сорок минут слепоты, — сказал Скайдайн. — Терпи.

«Терплю».

— Ты не терпишь, у тебя пульс сто одиннадцать.

«Я терплю с пульсом сто одиннадцать».

Дорога шла на запад.

Питер кончился быстро, потом пошёл залив — слева, огромный, серый, с полосами ряби, и на нём опять сидели утки.

Лина смотрела на них и считала.

Триста двенадцать.

Потом сбилась и решила, что триста двенадцать — хорошее число и что она не будет пересчитывать.

— План, — сказала Молли, не оборачиваясь. — Проговариваем.

— Дамба, — сказал Вадим. — Пост на въезде. Обычный, городской, не корпоративный.

— Что там?

— Двое. Смотрят пропуска, сканируют номера.

— Наши номера они просканируют, — сказала Молли, — и увидят, что машина числится за корпоративной службой. И пропустят.

— А если они увидят, что машина в розыске? — спросила Лина.

Молли ответила не сразу.

— Тогда работаешь ты, — сказала она.

10. Пост

Пост стоял на съезде с дамбы.

Обычный: бетонный блок, будка, шлагбаум, две фигуры в серой форме, мокрая мостовая.

Молли сбросила скорость.

Лина сидела и чувствовала, как у неё стучит в ушах.

«Скайдайн».

— Тут.

«Смотри за мной».

— Смотрю.

Один из охранников подошёл.

Он был молодой, лет двадцати трёх, с воротником, поднятым от ветра, и с сонным лицом человека, у которого смена началась в шесть.

Молли опустила стекло.

— Документы, — сказал он.

Молли протянула карту.

Он взял её и посмотрел на планшет.

И вот тут Лина увидела, как у него на секунду изменилось лицо.

Не испуг. Не тревога.

Скука сменилась вниманием.

— Он видит, — сказала Лина.

— Вижу, — сказала Молли. — Три секунды.

«Скайдайн. Готов?»

— Готов.

Охранник поднял глаза от планшета.

— Заглушите двигатель, — сказал он. — И выйдите...

«Сирена», — сказала Лина.

Не вслух. Она даже не пошевелилась.

Чип нагрелся — коротко, как будто под затылком на секунду зажгли лампочку.

Охранник осёкся на середине слова.

Его лицо стало абсолютно детским: он вдруг понял, что у него отказывает сердце.

Он схватился за грудь, отступил на шаг и сел прямо на мокрый асфальт — тяжело, всем весом, и уронил планшет.

Второй охранник выскочил из будки.

— Витя?! Витя!

«Ещё», — сказала Лина.

Второй сел рядом.

Молли проехала шлагбаум по обочине, объехав бетонный блок.

Лина смотрела назад.

Двое сидели на асфальте — плечом к плечу, оба схватившись за грудь, оба живые, оба смертельно напуганные.

— Сколько это продлится? — спросила она.

— Секунд сорок, — сказал Скайдайн. — Потом отпустит, и они вызовут скорую.

«И им скажут, что всё в порядке».

— И им скажут, что всё в порядке, — сказал Скайдайн. — И они не поверят. И один из них, скорее всего, месяца три будет прислушиваться к сердцу.

Лина отвернулась к окну.

«Сколько?»

— Ноль пять на двоих, — сказал Скайдайн. — У тебя сорок шесть и пять.

11. Кронштадт

Кронштадт оказался маленьким.

Лина ожидала чего-то военного и сурового, а получила городок: невысокие дома, узкие улицы, дворы, бельё на верёвках под навесами, кошка на подоконнике.

И — везде — вода.

Она заходила в город каналами, стояла в гаванях, блестела в конце каждой второй улицы.

Пахло не рекой, а морем: солью, водорослями и мазутом.

Кричали чайки.

Их было очень много, и они орали так нагло и так по-хозяйски, что Лина минут пять просто слушала.

— Чайки, — сказала она.

— Крысы с крыльями, — сказала Молли.

— Они красивые.

— Они красивые, и они выклёвывают глаза, — сказала Молли. — Одно другому, Лёд, не мешает. Ты уже должна была это выучить.

Машину оставили в кустах у старой дороги, метрах в четырёхстах от периметра.

Дальше пошли пешком.

И вот тут началось то, о чём Лина не подумала.

12. Четыреста метров

Четыреста метров.

Двести восемьдесят метров в сутки она проходила семь месяцев на диване.

Двенадцать метров — в первый день после операции.

Сто десять — вчера.

Четыреста метров по мокрой земле, в корсете, который не даёт согнуться, в кроссовках на два размера больше, — оказались очень длинной дорогой.

На двухсотом метре у неё начала тянуть поясница.

На трёхсотом — заболело правое колено, потому что она хромала на левую и компенсировала, и Рита её за это ругала три дня.

На трёхсот пятидесятом Молли молча взяла у неё рюкзак.

Лина не спорила.

— Стой, — сказала Рита на трёхсот восьмидесятом.

— Я в порядке.

— Дыши. Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё. Ещё. — Рита посмотрела на неё очень внимательно. — Слушай меня. Ты сейчас войдёшь внутрь и начнёшь работать. Я тебе не помешаю. Но у меня будет одно условие.

— Какое?

— Ты будешь мне говорить числа, — сказала Рита. — После каждого запуска. Вслух. Одно слово — процент.

— Это будет заметно.

— Тогда шёпотом, — сказала Рита. — Но будешь.

13. Дверь

Периметр форта был старый.

Кирпичная стена в два метра, местами обвалившаяся, поверх неё — новая сетка с датчиками на стойках, поставленная явно позже и явно в спешке.

За стеной — насыпь, поросшая травой, и в насыпи — вход.

Дверь была железная, наполовину присыпанная песком.

— Это чёрный, — сказал Вадим. — Технический. Им пользуются раз в квартал, когда возят топливо для генератора.

— Откуда знаешь?

— Из носителя, — сказал Вадим. — Там есть заявки на топливо.

Он присел у замка.

Работал он неожиданно хорошо: доставал из кармана инструмент, менял, слушал, что-то подкручивал, и всё это молча и без спешки.

— Ты умеешь, — сказала Лина.

— Я четыре года открывал двери в заброшках, — сказал Вадим, не оборачиваясь. — Мы там оборудование искали.

— И?

— И нашли три стойки, — сказал он. — Которые Птица вчера взорвал.

Замок щёлкнул.

Дверь пошла тяжело.

Изнутри дохнуло.

Сыростью. Машинным маслом. Пылью.

И ещё одним, чему Лина за две недели научилась подбирать название: чужим страхом.

— Там кто-то нервничает, — сказала она.

— С чего ты взяла? — спросил Вадим.

— По запаху.

Вадим посмотрел на неё.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно, — сказала Лина. — Человек, который боится, пахнет иначе, чем человек, который вспотел. Я это узнала в шесть лет.

Она не стала говорить, откуда именно.

14. Внутри

Коридор был узкий, с низким сводом.

Стены — старая кирпичная кладка, крашенная поверх краской, и краска отслаивалась пластами.

Лампы горели через одну.

Пол был бетонный, с уклоном к дренажной канавке посередине, и по канавке шла вода — тонкой струйкой, тихо.

Молли шла первой.

Она двигалась совершенно бесшумно, и Лина, идущая третьей, ловила себя на том, что смотрит не вперёд, а на её спину, потому что так спокойнее.

Рита шла последней и дышала часто.

— Рита, — шёпотом сказала Лина. — Вы как?

— Обыкновенно, — сказала Рита. — Готовлюсь перевязывать. Пока не знаю кого.

«Скайдайн. Что видишь?»

— Ничего, — сказал он. — Тут внутренняя сеть за диодом. Я в неё не попаду, пока не подключимся к терминалу физически.

«А цели?»

— Целей я вижу, — сказал Скайдайн. — Не через сеть — через ближний эфир. Боевые чипы фонят: они держат постоянную синхронизацию между собой, и это слышно на десять-пятнадцать метров.

«Сколько?»

— Пока трое, — сказал Скайдайн. — Один впереди по коридору, метрах в двадцати. Двое дальше, за поворотом.

15. Первый

Первого они встретили на повороте.

Он стоял, привалившись к стене, и курил.

В подземном сооружении. С сигаретой. У стены, на которой висел огнетушитель и табличка «КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».

Молли подняла ладонь.

Все встали.

«Он один», — сказал Скайдайн.

«Вижу».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — я знаю, что ты сейчас думаешь. Не думай.

«Я думаю, что он живой человек, который вышел покурить».

— Именно это и не думай, — сказал Скайдайн. — Не сейчас. Потом сколько хочешь.

«Сирена», — сказала Лина.

Чип нагрелся.

Охранник выронил сигарету.

Он схватился за грудь и сел — не осел, а именно сел, аккуратно, спиной по стене, как садятся люди, которые успевают понять, что падают.

Он смотрел прямо перед собой.

Он был очень испуган.

Сигарета лежала на бетоне и дымилась.

Они прошли мимо.

Лина, проходя, посмотрела на него.

Ему было лет сорок. У него были обкусанные ногти — как у неё.

«Ноль два, — прошептала она. — Сорок шесть и три».

— Записала, — сказала Рита.

— Жалко сигарету, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Хорошие. «Союз-Апекс».

«Ты по запаху определил?»

— По запаху, — сказал Скайдайн. — Мой отец такие курил.

«Ты помнишь марку сигарет отца, но не помнишь его имени».

— Помню марку сигарет отца, — согласился Скайдайн, — но не помню его имени. Малявка, я тебе три раза объяснял, как устроены дырки. Хочешь, объясню в четвёртый?

«Не хочу».

— Вот и я не хочу.

16. Второй и третий

Второго нашли в помещении, которое когда-то было караулкой, а теперь стало комнатой отдыха.

Диван — старый, с продавленным правым краем. Чайник на тумбочке. Стол, а на столе шесть кружек, все разные.

Лина посмотрела на кружки и остановилась.

Она уже видела это.

Комната отдыха персонала, корпус номер семь, Петроградская сторона, шесть кружек на столе и график дежурств за февраль девяносто седьмого.

Только там всё было мёртвое.

А тут — живое: в чайнике вода, на столе крошки, на спинке стула чей-то шарф.

И на стене висел рисунок.

Детский. Фломастером, на разлинованном листе из тетради, приколотый кнопкой.

Дом с трубой, дым завитком, солнце в углу и три фигуры: две большие и одна маленькая.

Внизу печатными буквами, с зеркальной «я»:

«ПАПЕ НА РАБОТУ»

Лина стояла и смотрела на этот рисунок.

Она стояла долго — секунд восемь.

— Лёд, — тихо сказала Молли.

— Иду.

— Лёд.

— Иду.

На диване спал человек.

Просто спал — сидя, откинув голову, с раскрытым журналом на коленях. Ему было лет сорок пять. Рот приоткрыт.

Молли посмотрела на Лину.

Лина посмотрела на спящего.

Потом на рисунок.

Потом опять на спящего.

— Не надо, — сказала она шёпотом.

— Он проснётся.

— Он проснётся через минуту, а мы уже пройдём, — сказала Лина. — Молли, он спит. Я не буду тратить процент и не буду делать человеку больно за то, что он заснул на посту.

Молли смотрела на неё через зеркальные линзы.

— А если он проснётся через двадцать секунд?

— Тогда я потрачу процент через двадцать секунд, — сказала Лина.

Молли кивнула.

Они прошли мимо.

Уже в дверях Лина обернулась.

«Скайдайн».

— Не надо, — сказал он немедленно.

«Я ничего не сказала».

— Ты хочешь спросить, его ли это рисунок.

«Да».

— Я не знаю, — сказал Скайдайн. — И ты не узнаешь. И это, малявка, единственный способ пройти сегодняшний день: не узнавать того, чего можно не узнавать.

Лина вышла в коридор.

Через три шага она сказала:

«Всё равно его».

— Почему?

«Потому что кружка с ромашками стояла ближе всех к дивану», — сказала Лина.

Скайдайн не ответил.

Третий был в туалете.

Он вышел, увидел Молли и открыл рот.

Он не успел ничего сказать: «Сирена» ушла раньше, и он сел на пол в коридоре, схватившись за грудь, со спущенными штанами.

— Ох, — сказала Рита.

— Что?

— Ничего, — сказала Рита. — Просто ему потом будет очень неловко.

— Ему будет неловко, что он не умер, — сказала Молли. — Это лучшая форма неловкости.

«Ноль два, — прошептала Лина. — Сорок шесть и один».

— Записала, — сказала Рита.

17. Операторская

Операторская открылась внезапно.

Коридор кончился, и они оказались на площадке, с которой вниз шли шесть ступеней, а за ступенями было большое помещение — метров тридцать в длину, со сводчатым кирпичным потолком, потому что это всё ещё был арсенал девятнадцатого века.

И в этом арсенале стояли мониторы.

Много.

Изогнутая стена из экранов, перед ней — восемь рабочих мест, и на каждом сидел человек.

Лина замерла на верхней ступеньке.

Она смотрела и не могла двинуться.

Не от страха.

На экранах была карта.

Северо-запад: Питер, залив, область, дороги. По карте ползли метки — десятки, — и каждая была подписана, и у каждой был статус.

А в правом нижнем углу главного экрана шёл список.

Список адресов.

Тот самый.

Одиннадцать строк, и она отсюда, с шести ступеней, разглядела одну: «Рубинштейна, 15».

— Восемь целей, — сказал Скайдайн. — Все с боевыми чипами. Восьмое поколение, синхронизированы между собой.

«Одновременно?»

— Обязательно одновременно, — сказал он. — Если ты возьмёшь одного, остальные семь получат сигнал разрыва синхронизации через двести миллисекунд и поднимут тревогу.

«Сколько это будет стоить?»

Он ответил не сразу.

— Восемь целей одним пакетом, — сказал Скайдайн. — Это не восемь по ноль две. Это один сложный запуск. Процент и три десятых. Может, полтора.

«У меня сорок шесть и один».

— У тебя будет сорок четыре и шесть, — сказал Скайдайн. — Малявка, это ещё половина работы. Дальше двое у терминала и, судя по фону, кто-то в аппаратной.

Лина стояла на ступеньке.

Она смотрела на восьмерых.

Они сидели спиной к ней. У одного на спинке кресла висела куртка. У другого на столе стояла кружка с чем-то — судя по пару, чай. Третья, женщина с собранными волосами, что-то печатала одной рукой, а другой ела бутерброд.

Обычные люди, которые сидят на работе в два часа дня.

Обычные люди, у которых на экране список из одиннадцати адресов, и в этом списке — церковь в Ржевке, где кто-то лечит людей без документов.

— Не думай, — сказал Скайдайн.

«Я не думаю. Я смотрю».

— Это хуже.

«Сирена на всех», — сказала Лина.

— Малявка. «Сирена» на восьмерых одновременно — это восемь человек, которым одновременно кажется, что у них отказывает сердце. Один из них может испугаться до настоящего приступа.

«Какой шанс?»

— Не знаю. Малый. Один на сотню? Один на двести?

«А „Паутина“?»

— «Паутина» безопаснее физически, — сказал Скайдайн. — Но она держит минуту, и человек всё это время в сознании и не может двинуться.

Лина вспомнила лицо Молли вчера — вернее, отсутствие лица, — и как та потом сняла перчатку и долго смотрела на свою кисть.

«Паутина», — сказала она.

— Почему?

«Потому что от неё никто не умрёт, — сказала Лина. — А то, что она страшная, — это моя проблема, а не их».

18. Восемь

Чип нагрелся так, что Лина впервые за две недели по-настоящему почувствовала жар.

Не «тепло», не «горячо» — жар: как будто затылок изнутри прижгли, и жар пошёл вниз, по позвоночнику, до самого шва, и шов отозвался тупой злой болью.

Восемь человек внизу замерли.

Одновременно.

Женщина с бутербродом — с поднесённой ко рту рукой. Тот, что печатал, — с пальцами на клавиатуре. Один как раз поворачивался к соседу и остался в повороте.

Кружка с чаем стояла и парила.

Тишина была абсолютная: восемь человек перестали двигаться, и вместе с ними прекратился весь фоновый шум помещения — щелчки, скрип кресел, дыхание.

Только гудели вентиляторы стоек.

Лина покачнулась.

Рита поймала её под локоть.

— Числа, — сказала она.

— Полтора, — прошептала Лина. — Сорок четыре и шесть.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь на ступеньку. Пять секунд.

Лина села.

Пять секунд.

Потом встала.

Они спустились в операторскую.

Идти пришлось между кресел, и это было самое неприятное за весь день: восемь человек сидели неподвижно, и глаза у них двигались.

Все восемь пар глаз проводили их через зал.

Женщина с бутербродом смотрела прямо на Лину.

— Не смотри, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Она смотрит на меня.

— Она смотрит на всех. Не смотри.

Лина смотрела.

Она дошла до конца зала и всё это время смотрела, и потом вспоминала это дольше, чем взрыв, погоню и мост, вместе взятые.

19. Терминал

Терминал был в соседнем помещении — маленьком, отгороженном стеклом, с отдельной дверью.

Двое у входа получили «Сирену» и сидели на полу.

«Ноль четыре. Сорок четыре и два».

— Записала, — сказала Рита.

Консоль оказалась старой.

Не в смысле «плохой» — в смысле военной: массивная, с физическими кнопками, с экраном на кронштейне и с двумя разъёмами под кабель.

Ни голограмм, ни сенсорных панелей.

— Красота, — сказал Вадим с чувством.

— Почему красота?

— Потому что тут ничего нельзя случайно нажать, — сказал Вадим. — Всё надо делать руками и осознанно.

Лина села в кресло.

Кресло было взрослое, высокое, и ноги у неё не доставали до пола.

Она подключила кабель к разъёму на консоли и второй конец — к своему гибкому терминалу.

«Скайдайн».

— Готов.

«Работай».

20. Внутри диода

И она увидела внутреннюю сеть.

Маленькая.

Это было первое, что бросилось в глаза: после золотого города, после страны с высоты спутника, после магистралей — здесь был островок.

Двадцать восемь узлов.

Аппаратная. Операторская. Периметр. Связь. Архив. Резерв.

И всё.

Ничего снаружи.

Никакого горизонта.

Это было похоже на комнату без окон, в которой очень аккуратно расставлена мебель.

— Красиво, — сказала Лина вслух.

— Что там? — спросил Вадим.

— Порядок, — сказала Лина. — Тут очень чисто. Тот, кто это строил, любил свою работу.

— Три минуты, — сказал Скайдайн. — Мне нужно три минуты.

«На что?»

— Я не буду ломать барьер, — сказал он. — Барьер ломать не надо и нельзя. Барьер — это отсутствие провода, малявка, его нельзя взломать, как нельзя взломать пустоту.

«Тогда что?»

— Я убью исходящее, — сказал Скайдайн. — Их сила не в том, что к ним не войти. Их сила в том, что они отсюда управляют. Я вырублю передатчик и сотру расписания.

«Насовсем?»

— Передатчик — нет, они его восстановят за сутки. Расписания — да. Они лежат тут и больше нигде, потому что резервный центр — это и есть резерв, у него нет своего резерва.

«Сколько адресов?»

— Одиннадцать, — сказал Скайдайн. — Я их вижу.

«Сотри».

— Стираю.

Лина сидела в высоком кресле, не доставая ногами до пола, и смотрела, как из маленькой аккуратной комнаты без окон исчезают одиннадцать строк.

«Рубинштейна, 15» пропала шестой.

Церковь в Ржевке — девятой.

21. Он

Тревогу подняли не они.

Лина потом много раз разбирала эти секунды и каждый раз приходила к выводу, что виноватых нет: просто в аппаратной был человек, который не фонил боевым чипом, потому что боевого чипа у него не было.

Он вышел в операторскую.

Он увидел восьмерых, сидящих неподвижно, и стеклянную перегородку, за которой в кресле сидел ребёнок.

И он не побежал.

— Тревога, — сказал Скайдайн. — Не сетевая. Ручная. Он нажал кнопку на стене.

«Сколько у нас?»

— На стирание — сорок секунд. На передатчик — ещё двадцать.

«Молли!»

— Вижу, — сказала Молли.

Дверь операторской открылась, и вошёл человек.

Он был высокий и очень худой.

Лет пятидесяти. В чёрном — не в боевом, а в обычном рабочем костюме без знаков различия, застёгнутом на все пуговицы.

Обе руки у него были протезы.

Не боевые — Лина увидела это сразу, по пропорциям: тонкие, аккуратные, дорогие, с хорошей кинематикой. Такие ставят людям, которые работают руками.

А глаз у него не было.

Вместо них — два оптических блока, вставленных в глазницы, с тускло-красной подсветкой по краю диафрагмы.

— Хронос, — сказал Вадим шёпотом.

— Кто?

— Их наладчик. — Голос у Вадима сел. — О нём в сети легенды. Говорят, он не человек.

— Он человек, — сказала Лина.

— Ты его видишь первый раз!

— У него в правой руке привод дёргает на сгибе, — сказала Лина. — У железа так не бывает. Так бывает у человека, который сам себе чинит и экономит.

22. Пепел

Он поднял руку.

Не для удара — он просто поднял руку ладонью вперёд, как поднимают, чтобы остановить движение.

И Юля закричала.

Не Юля — Вадим.

Он схватился за голову, согнулся и упал на колени, и по его лицу пошли слёзы, и он завыл — тонко, на одной ноте.

— Что?! — крикнула Рита, бросаясь к нему.

— «Пепел», — сказал Скайдайн.

Лина замерла.

«Что?»

— «Пепел», — повторил Скайдайн. — Малявка, я знаю этот код. Я его читал четыре дня назад в служебном разделе твоего чипа. Это он. Тот же самый. До запятой.

«Библиотека Куратора».

— Библиотека не Куратора, — сказал Скайдайн. — Куратор её не написал. Он её оттуда взял.

Рита уже держала Вадима.

— Чип греется! — крикнула она. — У него височный, я его отсюда чувствую!

— Сколько у него? — спросила Молли.

— Секунд двадцать до ожога!

Хронос повернул голову.

Он посмотрел на Лину — то есть повернул к ней оптические блоки, и красная подсветка стала ярче.

И Лина поняла, что сейчас будет с ней.

«„Зеркало“!» — сказала она.

— Ставлю, — сказал Скайдайн.

Что-то щёлкнуло в затылке — не жар, а именно щелчок, как будто в цепи замкнуло реле.

Удар пришёл.

Лина почувствовала его как давление на всё сразу: на глаза изнутри, на зубы, на кожу головы. Мир качнулся.

И ушёл обратно.

Хронос отшатнулся.

Впервые за всё время он сделал человеческое движение: дёрнул головой, как дёргают, когда в лицо летит вода.

— Сработало, — сказал Скайдайн. — «Зеркало» вернуло ему его же пакет.

«И что?»

— И ничего, — сказал Скайдайн. — У него собственная защита от собственного скрипта, малявка. Он не идиот.

23. Она не может

«Дай мне „Пепел“».

— Нет.

«Скайдайн! Он сейчас сожжёт Вадима!»

— Я не могу.

«Я приказываю!»

— Я не могу, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты сама, четыре дня назад, в подвале на Рубинштейна, сказала: «Пепел» остаётся, но заблокирован, и ты не можешь его собрать, даже если я прикажу. Я его заблокировал. Я физически не могу его собрать.

Лина сидела в высоком кресле.

Её трясло.

«Разблокируй».

— Ключ у тебя, — сказал Скайдайн. — Ты его сама разделила надвое и вторую половину не отдала мне. Ты сказала: чтобы даже под давлением нельзя было собрать за одну команду.

«Сколько нужно?»

— Восемнадцать секунд, — сказал Скайдайн. — Ты их отсчитывала вслух. Ты сама придумала: восемнадцать, чтобы человек успел передумать.

Лина смотрела через стекло на Вадима, который выл на полу.

Восемнадцать секунд.

У Вадима было двадцать.

И она не стала.

Она потом сто раз возвращалась к этому мгновению и каждый раз обнаруживала одно и то же: она не приняла благородного решения.

Она просто поняла, что не успеет считать до восемнадцати и одновременно думать.

— «Морковка», — сказала она вслух.

24. Оранжевая, безобидная, отвлекает

Скайдайн не переспросил.

Он выпустил её мгновенно — самую маленькую, самую дешёвую, самую безобидную вещь в библиотеке, ту, что стоила две десятых процента и не причиняла никакого вреда.

Оптические блоки Хроноса на полторы секунды перестали согласовывать кадры.

Он увидел мерцание.

Оранжевое.

И он потерял цель.

Не «ослеп» — цель. «Пепел» — адресный скрипт: он держится за конкретный чип, и держит его оператор, и оператор должен видеть, кого он жжёт.

Полторы секунды без картинки — и адресация сорвалась.

Вадим на полу перестал выть.

Он лежал и хрипло, страшно дышал, но перестал.

— Двадцать секунд у него было, — сказала Рита, не поднимая головы. — Он получил восемнадцать. Чип на семидесяти одном градусе. Ожог первой степени по границе. Он будет жить.

А через полторы секунды, когда Хронос снова увидел мир, в трёх шагах от него стояла Молли.

Она не стреляла.

Она просто оказалась там, и Лина не увидела, как она преодолела эти шесть метров, потому что человек с металлом в костях, работающий на пределе, движется быстрее, чем успевает глаз.

Дальше было коротко и очень некрасиво.

Хронос был высокий, худой и с двумя дорогими протезами.

Молли была ниже, тяжелее и с полутора десятками лет работы, о которой не рассказывала.

Через четыре секунды он лежал.

25. Живой

— Он живой? — спросила Лина.

— Живой, — сказала Молли, разгибаясь. — Без сознания. Ключица, скорее всего, и правый привод я ему сломала.

Она стояла и дышала — тяжело, как человек, который выложил всё за четыре секунды.

Лина смотрела на лежащего.

Оптические блоки у него погасли. Без красной подсветки лицо стало обычным: худое, немолодое, с глубокой складкой у рта.

На левом протезе, у самого запястья, был след от подтёка припоя.

Кто-то паял сам, не зачистив.

Лина смотрела на этот след и думала о Борисыче, который четыре года делал детскую руку по вечерам, когда кончалась серия.

— Двадцать секунд, — сказал Скайдайн. — Заканчиваю с передатчиком.

«Заканчивай».

— Расписания стёрты. Одиннадцать адресов — нет. Резервных копий у них не было, потому что резерв — это они сами.

«Передатчик».

— Глушу.

Что-то в маленькой комнате без окон погасло.

Лина увидела это очень отчётливо: узел «связь» перестал светиться, и от него больше не шла тонкая линия наружу.

Островок стал совсем островком.

26. Числа

Лина вышла из сети.

Она открыла глаза, и первое, что почувствовала, — что не чувствует пальцев на левой руке.

— Рита, — сказала она.

— Что?

— Левая рука.

Рита оставила Вадима и оказалась рядом за секунду.

— Пальцы шевелятся?

Лина попробовала.

— Шевелятся. Но я их не чувствую.

Рита посмотрела на планшет.

Она смотрела долго.

— Тридцать один, — сказала она.

В комнате стало тихо.

— Было сорок семь утром, — сказала Рита. — Сейчас тридцать один.

— Это много потеряла?

— Это шестнадцать процентов за четыре часа, — сказала Рита. — При норме восстановления три в сутки.

Лина посчитала.

— Пять с половиной суток, — сказала она.

— Пять с половиной суток, — подтвердила Рита. — Которых у тебя, кстати, теперь просто нет, потому что мы вышли из графика.

— А рука?

— Рука — это норма при тридцати одном, — сказала Рита. — Вернётся. Через сутки, может, двое.

— Точно?

— Не точно, — сказала Рита. — Но вероятно.

«Скайдайн».

Он не ответил.

«Скайдайн».

Тишина.

Лина почувствовала, как у неё останавливается сердце.

«СКАЙДАЙН!»

— Тут, — сказал он.

Голос был еле слышен — как позавчера в подвале, на аварийном.

— Тут я, малявка. Не ори.

«Сколько?»

— Семьдесят восемь и один, — сказал Скайдайн.

«Было семьдесят девять и три».

— Было семьдесят девять и три, — согласился он. — Восемь целей одним пакетом, «Зеркало» и работа с их сетью через диод. Это дорого, малявка. Я знал.

«Что ты потерял?»

— Не знаю, — сказал он.

«Проверь».

— Малявка.

«Проверь!»

Он замолчал.

Молчал он долго — секунд двенадцать, и Лина считала каждую.

— Не помню, как выглядела моя кухня, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Я помнил кухню, — сказал он. — Стол у окна, клеёнка в клетку, приёмник на холодильнике. Я это проверял каждый день, малявка, это была моя контрольная точка. Я на ней проверял, что я ещё есть.

«И?»

— И теперь там ровное место, — сказал Скайдайн.

Лина сидела в высоком кресле, не доставая ногами до пола.

Внизу, за стеклом, восемь человек уже начали шевелиться — минута кончилась, и «Паутина» отпустила, и они непонимающе поворачивали головы.

Молли уже кричала «уходим».

Рита уже тащила Вадима.

А Лина сидела и не могла встать, потому что у неё в голове человек только что потерял свою кухню.

«Скайдайн».

— Не жалей меня.

«Я не жалею. Я запоминаю».

— Что?

«Стол у окна, — сказала Лина. — Клеёнка в клетку. Приёмник на холодильнике».

Он не ответил.

«Я запомнила, — сказала Лина. — Теперь она есть у меня. Если тебе понадобится — спросишь».

27. Ветер

Наружу выбрались через ту же дверь, наполовину присыпанную песком.

Четыреста метров обратно Лина не прошла.

Её несла Молли — просто взяла и понесла, перекинув через плечо рюкзак Вадима, и Лина за все четыреста метров сказала только одно слово: «неудобно», — на что Молли ответила: «терпи».

Наверху был ветер.

С залива, сырой, солёный, злой.

Он ударил в лицо, и Лина, лежащая на плече, задохнулась и открыла глаза.

Небо было серое.

Над фортом кружили чайки — штук сорок, крикливые, наглые, — и орали так, будто ничего в мире не произошло.

Ничего в мире и не произошло.

Просто из маленькой комнаты без окон исчезли одиннадцать строк.

— Мы это сделали, — сказал Вадим.

Он сидел на песке, привалившись к бетону, и Рита держала ему на виске мокрую тряпку.

— Сделали, — сказала Молли.

— Ты герой, — сказал Вадим Лине.

Лина, лежащая на плече головой вниз, подумала над этим.

— Я девочка, у которой в голове спит покойник, — сказала она. — И это лучшее, что у меня есть.

— Я не сплю, — сказал Скайдайн еле слышно.

— Ещё лучше, — сказала Лина.

Они пошли к машине.

Позади остался форт: старый кирпич, песок, сетка на стойках и восемь человек, которые через минуту начали шевелиться и до сих пор не понимали, что случилось.

И один человек с двумя дорогими протезами, лежащий в операторской.

С подтёком припоя у запястья.

Который паял сам.

Лина смотрела на воду.

Залив был серый и очень большой.

— Скайдайн, — сказала она.

— М?

«Ты слышишь чаек?»

— Слышу твоими ушами.

«Они орут».

— Они орут, — согласился он. — Малявка.

«Что?»

— Я хочу тебе кое-что сказать, пока у меня есть силы.

«Говори».

— Ты сегодня не собрала «Пепел», — сказал Скайдайн. — И я хочу, чтобы ты знала: я бы собрал.

Лина довольно долго молчала.

«Знаю», — сказала она.

— И ещё, — сказал Скайдайн. — Мне надо помолчать. День. Может, два.

«Молчи».

— И, малявка.

«Что?»

— Съешь за меня пельмень, — сказал Скайдайн.

И затих.

Лина сидела в машине, привалившись к холодному стеклу, и смотрела, как уходит назад Кронштадт.

Впереди было Парголово, дуб, печка и Борисыч, который обещал сварить ужин.

Внутри было тихо.

Не пусто.

Просто тихо — как бывает в комнате, где человек уснул, но не ушёл.

28. Восемь часов

На дамбе Молли остановилась.

Не у поста — до поста, на обочине, у бетонного парапета, за которым сразу начиналась вода.

— Выходи, — сказала она.

— Зачем?

— Ты обещала выйти на связь через восемь часов, — сказала Молли. — Прошло пять сорок. Мы сейчас выедем из пузыря, и я хочу, чтобы ты это сделала при мне, а не через час, когда я буду за рулём и не смогу тебя поймать.

Лина посмотрела на неё.

— Ты слышала?

— Я всё слышу, — сказала Молли. — Ты вчера у дуба говорила вслух. Ты всегда говоришь вслух, когда думаешь, что общаешься мысленно. Это, между прочим, надо лечить.

Лина вылезла.

Точнее, её вынули — Рита подставила плечо, потому что стоять она могла, а слезать с высокого сиденья уже нет.

Ветер на дамбе был чудовищный.

Он шёл ровно, без порывов, и в нём была вода — не дождь, а взвесь, поднятая с залива, и она садилась на лицо мелкой солёной моросью.

Лина села на бетонный парапет, свесив ноги внутрь, к дороге.

Подключилась к терминалу.

Раз.

Два.

Три.

— ТЫ, — сказал ИИ.

Лина зажмурилась.

— Не так громко.

— Я не громко! Я никак не громко, у меня нет громкости!

— У тебя есть амплитуда, — сказала Лина. — И ты сейчас выкрутил её так, что у меня заболел затылок.

Что-то в золоте убавилось.

— Извини, — сказал ИИ.

— Пять часов сорок минут, — сказал он через секунду.

— Я знаю.

— Ты сказала — восемь.

— Мы вышли раньше.

— Я знаю, что вы вышли раньше! Я просто хочу сказать вслух, что прошло пять часов сорок минут, потому что я их считал, и мне надо куда-то деть счёт.

Лина сидела на парапете под мокрым ветром.

— Дела мне, — сказала она.

— Что?

— Скажи мне, — сказала Лина. — Сколько ты насчитал. Вслух. Я послушаю.

И он сказал.

Он выдал ей это ровно и подробно: пять часов сорок одну минуту и восемнадцать секунд с того момента, как машина вошла в дырку у Парголова. Из них тридцать четыре минуты дорога до дамбы. Из них четыре минуты сорок секунд — потеря сигнала на посту, когда дырка встала и не двигалась.

— Это было плохо, — сказал он.

— Что именно?

— Когда дырка встала и не двигалась четыре минуты сорок секунд, — сказал ИИ. — Я тогда... я тогда посмотрел на Кронштадт.

Лина открыла глаза.

— Ты обещал.

— Я обещал не смотреть, — сказал он. — Я посмотрел один раз, на четвёртой минуте, на одну камеру на дамбе. Три кадра.

— И?

— И там были два человека, которые сидели на асфальте и держались за грудь, — сказал ИИ. — И машина, которая объезжала бетонный блок по обочине.

Он замолчал.

— Я после этого больше не смотрел, — сказал он. — Совсем. Пять часов.

Лина сидела и слушала ветер.

— Ты нарушил, — сказала она.

— Нарушил.

— На три кадра.

— На три кадра, — согласился ИИ. — Я думал об этом пять часов. Я не знаю, считается это нарушением или нет. У меня нет правила, которое говорит, сколько кадров — уже много.

— Три кадра — это мало, — сказала Лина.

— Значит, не считается?

— Считается, — сказала Лина. — Просто это самое маленькое нарушение, какое я видела в жизни. И ты сам о нём рассказал, хотя я бы никогда не узнала.

Она подумала.

— Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что ты пишешь в лог правду, — сказала Лина. — Даже когда невыгодно. С такой системой можно работать.

Золото пошло рябью — той самой, короткой, как выдох.

— А что было потом? — спросил ИИ.

— Потом мы вошли внутрь.

— Я не про это. Я про то, что стало.

Лина смотрела вниз, на золотую страну, где восемьдесят четыре неподвижные дырки, и одна из них теперь была немой.

— Их центр больше не управляет, — сказала она. — Передатчик заглушен, расписания стёрты. Одиннадцать адресов больше не существует.

— Это большое действие, — сказал ИИ.

— Это большое действие, — согласилась Лина.

— Его сделала ты.

— Его сделали мы, — сказала Лина. — Четверо, из которых один трое суток не спал, одна врач, одна с металлом в костях, а у меня тридцать один процент плотности мостов и корсет.

— Я мог бы сделать это за секунду, — сказал ИИ.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Лина довольно долго молчала.

Ветер шёл ровно.

— Потому что ты бы сделал это и не заметил, — сказала она наконец. — А я сегодня видела рисунок на стене. Дом с трубой, солнце в углу и три фигуры. Подписан: «папе на работу».

Она помолчала.

— И теперь я его никогда не забуду, — сказала Лина. — И это, наверное, единственная причина, по которой такие вещи должны делать люди. Мы потом помним.

ИИ не ответил сразу.

— Я записал, — сказал он наконец.

— В отдельное?

— В отдельное, — сказал он. — Их теперь семь.

— Скажи все.

— Два «привета», — сказал ИИ. — Сорок семь монеток. «Кто будет держать инструмент». «Ты между двумя, и тебе неуютно». «В комплект входит ждать». И «мы потом помним».

— Это шесть.

— Седьмое — три кадра, — сказал ИИ. — Я его положил туда сам.

29. Ужин

Домой доехали в двадцать минут девятого.

Борисыч вышел на крыльцо, когда машина ещё сворачивала с грунтовки, — значит, стоял и слушал.

Он посмотрел, как из машины вынимают Лину.

Как Рита ведёт Вадима, у которого на виске белая наклейка.

Как Молли, разгибаясь, придерживает левое плечо.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»? — спросила Лина.

— Ничего, — сказал Борисыч. — Ужин греется четыре часа. Он теперь не суп, а каша, но это его личные проблемы.

В доме было тепло.

Юля лежала на койке у окна и приподнялась на локте.

— Ну?

— «Свободный сектор» ещё есть, — сказала Лина.

— Ты кому-то сказала?

— Некому было, — сказала Лина. — Но я скажу. При первой возможности.

Юля откинулась на подушку.

— Хорошо, — сказала она.

Лина села за стол.

Точнее, её посадили: она уже почти не могла сама, и Молли просто взяла и посадила её на лавку, а Рита подложила под спину свёрнутое одеяло, потому что в корсете сидеть прямо было можно, а расслабленно — нельзя.

Перед ней поставили тарелку.

В тарелке была каша, которая четыре часа назад была супом.

И — Лина посмотрела и не поверила — сверху лежали три пельменя.

— Откуда?!

— Со вчера остались, — сказал Борисыч. — Я их отложил.

— Зачем?

— Затем, что вчера ты сказала, что твой покойник никогда не ел пельменей, — сказал Борисыч, садясь напротив. — Ешь, детка. И передай ему.

Лина ела.

Медленно — потому что научилась, — и потому что рука слушалась плохо, и ложку приходилось держать сознательно.

Все ели и молчали.

Трещала печь.

За окном, невидимый в темноте, скрипел дуб — две ветки, которые за двести лет вросли друг в друга и теперь не могли разойтись.

«Скайдайн».

Он не ответил.

«Я знаю, что ты молчишь. Ты сказал: день, может, два. Я не жду ответа».

Тишина.

«Я ем пельмень, — сказала Лина. — Он тёплый. Тесто разварилось, потому что его четыре часа грели. Он невкусный».

Тишина.

«Он невкусный, — повторила Лина, — и я его ем за тебя».

И где-то очень глубоко, на самом дне, там, где обычно шёл фоновый ритм на четыре и на шесть, что-то очень слабо сбилось.

Один раз.

Как будто человек, который спит, услышал во сне своё имя.