Разомкнутый Круг (гет)

Четвёртая была полна людей. Они сидели на кроватях, на тумбочках и на полу.

Поддатый Валет играл на гитаре, его хрипловатый, не всегда верный голос выводил задорные песни — популярные хиты с пластинок пополам с домовским творчеством. Горбач со своей верхотуры вторил гитарным переборам высокими переливами флейты. Гулил Толстый — иногда казалось, что он специально старается попадать в ноты, но, даже не попадая, он явно был очень доволен.

Табаки разливал напитки — порой в прямом смысле, так что общая кровать уже пестрела разноцветными пятнами. В свечном полумраке Курильщик сражался с карандашом, быстрыми штрихами делая очередной набросок. На нижней кровати, пользуясь прикрытием спин и крышей в виде второго этажа, Лэри обнимался со Спицей.

Стервятник сидел расслабленно, подогнув под себя одну ногу и вытянув, чтоб меньше беспокоила, вторую. Сложивший руки на упертом в пол навершии трости и умостивший на них подбородок, он походил на сытую и довольную хищную птицу, присевшую отдохнуть на скале. На стене позади клубилась большая тень, и в игре пляшущих огоньков чудилось, что иногда она приобнимает его за острые плечи.

Тварь улыбнулась: Сфинкс не сводил глаз с Русалки, тихо рассказывающей ему что-то забавное, звеня унизанными браслетами запястьями. Вся суета с высиживанием была не зря — они поразительно гармонично смотрелись вместе. Впрочем, было бы странно, окажись это не так. Временами Сфинкс с явным усилием смещал фокус своего внимания со звенящего длинноволосого чуда и окидывал острым внимательным взглядом стайную — как мать-кошка, пересчитывающая своих котят. Пару раз Тварь ловила этот взгляд на себе — и тогда отводила свой, полагая, что лысого смущает ее назойливое внимание.

Подруга и соседка Русалки, Муха, скучала, предоставленная самой себе, и теребила Македонского, прося у него то кофе, то сахару, то передать пепельницу, одновременно стреляя в него бойкими цыганскими глазами. От этого бедный ангел смущался и не знал куда деваться — он физически не переносил, если приходилось кого-то расстраивать, а ответить на эту зрительную артиллерию он не мог. Химеры в Четвертой не было — он так и не решился ее позвать, расширив географию их полусвиданий с чердака куда-то ещё.

— За Лорда! — голосил, надрываясь, Табаки, воздевая очередной стакан. — За возвращение нашей пропажи!

Сама же пропажа едва реагировала на славословия и тосты. Его раскаленный, болезненно-жадный взгляд был прикован к яркому, даже в окружающем сумраке, факелу, под которым сверкали сердитые черные глаза.

Рыжая не смотрела на Лорда. Нет, она очень старательно не смотрела на Лорда. Чтобы не сталкиваться с его обожающим, обжигающим взглядом, она утыкалась лицом в плюшевого медведя, смешно топорщащего лапы у нее на коленях. Но уши ее пылали не хуже пожара на ее голове, а сурово сведенные брови не отменяли нет-нет да и пробегающую по губам улыбку.

— Славные они у тебя, — Тварь откинула голову, уткнувшись затылком в ключицу Слепого, сидящего на полу позади нее. — Все до единого...

Слепой подался вперёд, позволив Твари опереться на него сильнее, не думая, как это выглядит. Сегодня можно. Сегодня он здесь не только вожак.

— Мне важно, что они пришлись тебе по душе. Что ты замечаешь в них больше, чем обычно видно снаружи.

* * *

Валет чертыхнулся, сбившись с аккорда, попробовал тут же исправить оплошность, но настойки сделали свое дело, и пальцы лишь больше запутались в струнах, ломая мотив.

Продолжившая было вести мелодию флейта осталась одна и оборвала трель, растерявшись. Горбач не привык солировать прилюдно, а гитарист отнял руки от инструмента и закурил.

— Пальцы устали, — пояснил он, когда Лэри постучал ему вверх в днище кровати. — Слепой, не хочешь побренчать?

— Давай, — неожиданно легко согласился вожак.

Валет спустил гитару с верхнего яруса, ее перехватил Лэри и протянул Слепому через весь круг грифом вперед. Тварь хотела уже помочь, переняв ее, но длинная рука слепца вытянулась мимо и точным движением сцапала шестиструнку «за шею».

— Я наконец услышу, как ты поешь? — спросила Тварь, подвигаясь, чтобы освободить им с гитарой место.

— Не услышишь, — ответил Слепой, пристраивая инструмент на коленях, — я не пою. Играю немного только — и не так, как Валет.

Он взял пару аккордов на пробу, его невозможно длинные белые пальцы пробежались по ладам, примеряясь, потом утвердились, и негромко полилось что-то из раннего «Pink Floyd». Уже не как самодостаточная песня, а как фон, задающий совсем иную тональность вечеру.

Руки Слепого не насиловали инструмент, не требовали, не выжимали из него звук, а словно ласкали, гладили, неспешно и чутко, и мелодия выходила такая же — будто издалека.

Голоса на этом фоне зазвучали чуть слышнее, Спица тонко хихикала в их с Лэри укрывище, Табаки объяснял Курильщику тонкости изготовления настоек.

— Может, ты споешь? — обратил исчерченное тенями лицо к Твари Слепой. Глаза его, широко и бесполезно открытые, казались темными провалами с серебряной дымкой на дне.

— Я эту не знаю, — с сожалением цокнула Тварь. — Точнее, знаю, но не наизусть.

— Скажи тогда, какую знаешь, я постараюсь подстроиться.

— Лучше тогда дай сюда, — предложила она, и гитара послушно перекочевала уже на ее колени.

— Ш-ш-ш! Тихо, — принялся утихомиривать подкроватную парочку Табаки. — Тварь будет петь!

Новый исполнитель — это всегда интересно, поэтому все выжидательно притихли. Весь репертуар Валета знали уже наперечет, к тому же голос он подключал лишь после определенного градуса. Слепой мало того, что не пел, но и играть вот так, на всю компанию брался нечасто, обычно предпочитая тихонько перебирать струны сам с собой на подоконнике. Волка же, неистощимого менестреля, уже давно не было с ними.

Тварь подкрутила один из колков, проверила строй.

— Только вы этих песен не знаете, — как бы заранее извиняясь, предупредила она.

— Тем интереснее, дражайшая, тем интереснее! — воодушевленно прокричал Табаки со своего насеста. — Мы все внимание!

Тварь звучно, уверенно ударила по струнам, давая отрывистый проигрыш, и запела.

И Дом откликнулся изумленным гулом в стенах, и замерли, вытянувшись к потолку, огоньки свечей. Даже Слепой, уже слышавший ее однажды, мог себе признаться, что ошеломлен. Тогда, изнаночной ночью, ее голос лился тихим и древним звездным светом, проливая бальзам на истерзанную душу. Теперь он в полную силу звал, бередил, требовал, почти мучил возможным и несвершившимся, учащая пульс и мурашечно поднимая крохотные волоски на руках. Если бы в Самую Длинную он услышал что-то подобное в другой стороне от Саары — он не смог бы решить, который же из призывов легче преодолеть.

Смелые или незрелые

Делали, вот и наделали

Стали такими

Помним лишь имя

Глупое, белое

Хвастали своими космами

Классные и несерьёзные

Пели от воли

Знали пароли

Падали звёздами

Порвана, пополам порвана

Звонкая медь

Всё теперь поровну

Воля и сеть

Белое, чёрное

Вроде бы, здорово

Есть о чём петь

Запросто, это мы запросто

Только бог даст

Не теперь — завтра ждал

Каждый из нас

Как в небеса, на старт

И не упасть

В тысячный раз…*

Слова, задевающие сами по себе, отзывающиеся в каждом из домовцев, с трепетом ожидавших выпуск, сплетались с глубоким полнозвучным голосом, заставляя чувствовать что-то такое, чего никогда не знал. Или знал, но прочно забыл — и нынче вдруг узнаёшь: это про тебя. В ее голосе было не просто много звука, в нем была сила.

* * *

Когда песня стихла, долго стояла тишина. На Лэри, попытавшегося зааплодировать, зашикали, и он сконфуженно умолк.

Дом выдохнул. Кто-то первым неловко кашлянул. Звякнул стакан, накренившись на мягком и столкнувшись боком с чужим соседним. Раздался возмущенный писк, когда жидкость плеснула кому-то под бок.

Наконец Табаки сказал:

— Ого, золотоглазая!

И пауза облегченно рухнула.

Очагами то тут, то там вспыхивали шёпот, короткие смешки, вполголоса брошенные реплики, будто собравшиеся ощупью пробирались из каких-то горних высей обратно к себе.

— Я... я кажется дышать забыла, — выдавила Муха, во все глаза глядя на Тварь. Весь её недавний запал куда-то испарился, оставив только растерянность.

— Редкий случай, когда это пошло на пользу, — негромко, без привычного яда отозвалась из полумрака Рыжая, не отрывая взгляда от гостьи.

Стервятник не сказал ничего. Он просто медленно распрямился из своей согнутой позы, убрал подбородок с рук, и тень его тоже выпрямилась, с легкой задержкой повторяя движение. Свет свечей на миг поймал оба хищных профиля одинаково, и в этом совпадении было что-то тихо-торжественное. Он смотрел на Тварь внимательно, неотрывно, как мог бы смотреть на диковинный цветок или редкую птицу, севшую слишком близко и готовую вновь сорваться от любого неосторожного слова.

— Это… — начал было он и замолчал, подбирая слово. Потом слегка склонил голову, признавая поражение. — Благодарю, леди.

* * *

Горбач снова взял флейту, уже не для песни — просто выдохнул в неё пару мягких звуков, как будто ставя точку в конце строки. Валет подтянул струну, на пробу тренькнул, но играть не стал — только улыбнулся Твари сверху, открыто и ошарашенно, будто только что увидел чудо в подворотне и ни капли ему не удивился.

Дом услышал. Не все поняли — да и не должны были. Но услышали все.

Слепой всё это время не шевелился, замерев чуть позади неё. Когда шум окончательно вернулся, став теплее, рассеяннее и приглушённее, он подался к Твари и легко притронулся к ее запястью.

— Ты сказала, — произнёс он, будто продолжая старый разговор.

Внутри у него было странно безмятежно. Та самая корка, которая трещала и плавилась раньше, окончательно исчезла, растворившаяся без следа. Дом не окрысился, не выплюнул чужачку. Он принял её голос, как принимал дождь или снег, — просто впитав его в свои стены.

И где-то глубже, под этим спокойствием, тлело чувство, редкое и почти неловкое для вожака: гордость. Тихая, нутряная, точно в старом камине наконец-то занялись дрова.

Он склонился к ней еще ближе, к самому уху, задев распушившиеся волосы. Словно собираясь сказать что-то важное лишь для неё одной. Но так и не разомкнул губ, ограничившись теплым выдохом по щеке.

___________________

* Тварь поет песню Екатерины Болдыревой «Смелые». Очень рекомендую к прослушиванию. Во-первых, сама песня чудо как хороша, во-вторых, голос Твари довольно похож на голос исполнительницы — только более металлический. В-третьих же — там ещё есть второй куплет, который здесь не приведен для краткости, но который, конечно, звучал — и он тоже очень и очень «в дугу».