Про всяких невдалых (джен)

Безграничное поле Бахутаята шелестело почти гробовой тишиной. Почти гробовой её делало две вещи. Трава с не до конца засохшей кровью невесомо колыхалась на ветру, создавая еле слышный шум, нарушавший спокойствие. Другим обстоятельством было нахождение среди гор трупов двух живых людей, что мешало тишине быть поистине гробовой. Однако вернее было бы сказать, только одна из них на данный момент абсолютно точно была жива, второй же ещё только собирался воскреснуть.

Женщина, не заботясь о чистоте одеяний, сидела прямо на земле возле варварски изрубленного её армией почти трупа и наблюдала. Голова мужчины была откинута от тела метра на два, правую руку и вовсе нельзя было найти среди кровавого месива, состоящего из тел других воинов: своих и чужих. Своими и чужими, конечно, для двух живых людей являлись разные армии. Туловище искалеченного человека могло показаться почти целым, если не обращать внимания на наиболее багровое пятно у левого бока. Сама рана, к счастью наблюдавшей, была прикрыла левой рукой, из которой вывалился меч, лежавший поперёк туловища. Судя по всему, воину в бою отрубили правую руку, и продолжал сражаться он левой, да ещё и не своим клинком, потому как в мече женщина узнала орудие своего войска.

Совсем скоро отрубленная голова и тело стали притягиваться друг к другу. Чтобы лучше видеть, женщине пришлось пересесть поближе к предполагаемому месту их сращения. Из завалов показалась и рука, но без меча. Она устремилась к телу и почти синхронно с головой стала к нему прирастать. Тем временем многочисленные раны тоже стали затягиваться. Пятно на боку всё ещё багровело — значит, кровь назад не возвращалась, а образовывалась заново. Через некоторое время лицо уже не мертвеца приобрело совсем здоровый слегка смуглый оттенок. Человек резко дёрнулся, совершив первый вдох. После он медленно слегка приоткрыл глаза. С непривычки свет заставил его вновь зажмуриться, хотя погода стояла пасмурная, и солнце не слепило. Наконец проморгавшись и протерев глаза, он направил взгляд в небо. Собственно, больше ничего и не оставалось, всё тело болело после возрождения. Тут же его лицо отразило страх осознания. Человек прислушался. Почти гробовая тишина. Для него, правда, она была почти гробовой только по одному из обстоятельств. Шелест травы его уши ещё не ощущали — рой мыслей затруднял восприятие внешней действительности. Глубоко вздохнув, воин раскинул руки и решил даже не пытаться осматривать окружение. Однако это самое окружение весьма подло подставилось ему под руку, когда та опустилась на землю. Ладонью человек ощутил чьё-то истерзанное лицо. Не зная, свой это или чужой, впрочем это было не особо важно, он постарался найти свободный участок земли. Этот самый свободный участок нашёлся в не очень удобном месте, потому воин смирился и положил руку себе на грудь.

Женщина тем временем, будучи незамеченной, продолжала наблюдать. Поняв, что человек больше не будет предпринимать никаких мало-мальски активных действий, она начала:

— Больше не будешь сопротивляться?

Воин слегка вздрогнул от неожиданности. Вернее, так отреагировал его слух на резкий звук. Ментальное состояние же погрузило его в пучины безразличной к внешнему миру апатии, потому мыслями он не слишком удивился. Отвечать он не то чтобы спешил. Уже метнувшуюся мысль «Я и в этот раз не собирался» озвучивать не хотелось, да и горло неприятно болело.

— Будешь?.. — с искренней печалью в голосе спросила женщина. Такие нотки нечасто можно было от неё услышать.

Человек бессильно ударил землю. Расценивать этот жест можно было двояко, но вопрошающая решила не уточнять. Тогда, поняв, что говорить с ней пока не будут, она тоже посмотрела на небо. Оно тем временем и не думало проясняться. Наверное, скоро мог пойти дождь. Из птиц было слышно только ворон в отдалении.

Не зная, сколько прошло времени, пока двое смотрели на небо, мужчина наконец сел. Теперь он увидел нарушителя своего спокойствия. Она на удивление смирно сидела на протяжении всех тех часов ментального разрушения, так что воин даже успел про неё забыть. А когда вспомнил, с неприязнью поморщился. В личности той, кто перед ним, он не сомневался. На трупах вокруг взгляд он старался не фокусировать.

— Довольна?

— Не слишком.

— И зачем тогда?

— Чем-то приходится жертвовать.

Отвечали они друг другу медленно и размеренно. Торопиться теперь было некуда.

— Больно умирать?

— Когда руку отрубили, было больнее, — воин потер плечо, — а когда голову отсекли, меня вырубило. Наверное, от болевого шока. Раз — и нет головы. Два — уже проснулся. Давно ты тут?

— С момента, когда пал последний ваш воин.

Мужчина болезненно огляделся. Даже вдалеке больше из живых никого не было.

— Где твои?

— Дома… скоро будут. Лечатся.

Говорили на языке Бахутаята. Больше ничего и не оставалось, потому как воин знал только два: этот и свой родной.

— Интересно наблюдать? — с печальной усмешкой спросил он.

— Отвратительно.

— Верю. А я каждый день такое вижу.

— Я думала, мы о воскрешении.

— А воскрешение ни разу не видел…

Помолчали.

— Так будешь сопротивляться?

— Твои только что убили почти всю мою армию.

— Тебя это разве когда-нибудь останавливало?

— Тогда потери были не такими большими. Сейчас остались только пара сотен. Те, кто сюда пришёл, сами изъявили желание. Я говорил, что безумно в нынешнем положении с вами бороться. Меня, конечно, слушать не стали.

Тихо вздохнули, каждый о своём. Женщина уверилась, что от воина больше не стоит ждать масштабного сопротивления. Бахутаят почти весь захвачен. Мужчина же не знал, как ему возвращаться назад и что говорить оставшимся товарищам. Павших за случившееся он не винил.

— Сражайся за Хинтаид.

Воин посмотрел на собеседницу со смесью отвращения и злобы.

— Будешь направлен в Этондю. В действиях в Бахутаяте замешан не будешь.

— Туда вы теперь хотите…

— Мы уже там.

— Резвые… — злобно выплюнул слова мужчина и закашлялся.

— Не хочешь… Я бы на твоём месте тоже не согласилась.

— И зачем тогда это всё?

— Вдруг передумаешь. Я открыта для сотрудничества.

Воин хотел было показать максимально неприличный жест, но сил не было.

— Что плохого в желании независимости?

— Абсолютно ничего. Я не считаю вас плохими. Вы сражаетесь за свои интересы, мы — за свои.

— За твои.

— За мои, — согласилась женщина.

— А им говоришь, что за их.

— Они верят. Ваш правитель тоже не самый честный.

— Я и мои воины сражаемся не за него, а за народ.

— Если бы мои сражались за народ, мы бы так далеко не продвинулись… Дерутся они за себя и собственное обогащение.

— Разве не за тебя?

— В конечном счёте за меня. Идут ради себя, а польза от этого мне.

— И при этом ты даже не император, — тихо цокнул языком воин.

— Гадриэль справляется.

— Почему бы не остаться править самой?

— Как бы народ ни был лоялен, многое было бы трудно ему объяснить.

— Например, почему император не руководит сражением, но при этом расхаживает по полю битвы и беседует по душам с врагом, а не занимается внутренними делами государства?

— Именно.

— И ваш император подчиняется тебе… Удобно.

— Да, драконы соблюдают сделки весьма трепетно и смирно.

— А вторая? — мужчина знал, что у его собеседницы не один зверёк.

— Прямо сейчас патрулирует поле с высоты, чтобы нам никто не мешал.

— Съест тех, кто попытается сюда попасть?

— Просто напугает.

Воин наконец не без труда встал и отряхнулся.

— У тебя всё?

— Да.

— Ты тут только затем, чтобы позвать меня в свою армию?

— Не только. Ещё для наблюдения процесса воскрешения обезглавленного тела.

Мужчина вспомнил кое-какую подробность и содрогнулся. Во время боя именно в шею ему каждый раз и целились.

— Мне специально отрубили голову.

— Да. И не только тебе. Всем воинам твоей расы, потому как в лицо тебя почти никто не знал.

Женщина тоже встала и стала вдумчиво оглядываться, пытаясь вспомнить, откуда пришла. Тем временем воскрешенный поднял меч, не свой — его уже и не найти, а его собеседница зажмурилась. Башар размахнулся, и голова Мии отлетела, а тело свалилось на труп кого-то из её армии.

«Хороший меч», — мысленно похвалил кузнецов Хинтаида воин и, опустошённой, направился куда-то, куда ещё можно было прийти, он сам не знал, куда. Воскрешение он и не хотел видеть. Дождь все-таки пошёл.