Пусть с тобой всё время будет свет моей любви (гет)

в которой я возвращаю Гермионе её потерянную палочку, и мы прощаемся с Фредом.

Всё, к чему прикоснулась любовь, волшебно…

Эльчин Сафарли.

Я, Гермиона и Гарри спускались в вестибюль после разговора с портретом Дамблдора. Гарри сказал, что вернёт Бузинную палочку обратно в гробницу директора, туда-то мы и держим сейчас путь. Я смотрел на самую могущественную палочку в мире, не отрываясь и всё ещё не веря, что друг хочет оставить её здесь. А Гермиона достала из кармана ту, которой ей пришлось орудовать последние несколько недель. Покрутив в руке палочку Беллатрисы Лестрейндж, Гермиона повернулась ко мне и сказала:

— Рон, — Гермиона остановилась на ступеньке и ещё крепче сжала мою руку. — Я хочу избавиться от неё, — она указала на палочку в руке. — И хочу вернуть свою, — добавила она, увидев, как моя свободная рука потянулась к ней.

— Да, конечно, — ответил я. — Мы сходим за ней, когда положим Бузинную палочку к Дамблдору.

— Нет, я хочу сейчас, — произнесла Гермиона, спускаясь с лестницы.

— Ладно, — после короткой паузы ответил я, — Гарри, ты справишься без нас?

— Справлюсь, — ответил друг и направился к парадному входу.

Я повернулся к Гермионе и, смотря на наши скрещённые пальцы, произнёс:

— Идём.

Мы прошли мимо разрушенной статуи, мимо картины, на которой люди уже пировали. Увидев нас, они запустили салют из своих шляп, а один, видимо самый весёлый, крикнул:

— За героев волшебного мира! До дна!

Мы улыбнулись им и пошли дальше.

— Рон, а куда нам идти? — спросила Гермиона, остановившись.

— Сейчас попробуем узнать, — ответил я, оглядываясь. Тут мне на глаза попался Пивз. — Пивз, постой!

— О, меня зовёт мистер Уизли, — ответил он, спускаясь с потолка. — Чем могу служить?

— Ты не знаешь, куда отнесли тела Пожирателей?

— Знаю, их отнесли вон в тот зал, — Пивз указал пальцем на дверь на противоположной от Большого Зала стене.

— Спасибо, Пивз.

— Пожалуйста, мистер Уизли, — ответил он и медленно удалился в сторону подземелий.

Мы с Гермионой, переглянувшись, молча направились туда, куда указал Пивз. Подойдя к деревянной двери, за которую положили тела Пожирателей, мы услышали плач, доносившийся от парадного входа. Повернувшись туда, мы увидели, как несколько человек несут на носилках мужчину в чёрной мантии. Сзади шли три старшекурсницы из Слизерина во главе с Пэнси Паркинсон и давились в рыданиях. Процессия подошла к нам, и мы смогли разглядеть человека на носилках — профессора Снегга. Его пустые, уже ничего не выражающие глаза устремились вверх, правая рука лежала вдоль тела, а левая продолжала зажимать рану на шее, из которой больше не текла кровь. Гермиона уткнулась в моё плечо, чтобы не видеть этого, и я прижал девушку к себе.

— Куда вы его несёте? — спросил я, стараясь не смотреть на покойника.

— Туда, — слизеринка указала на дверь, — так приказала МакГонагалл.

— Нет, — резко (о чём я сразу же пожалел) ответил я, — отнесите его в зал, где лежат тела погибших защитников. Он всегда был на нашей стороне и должен лежать с ними.

Слизеринцы как-то странно переглянулись, но всё-таки послушались меня (что удивило больше всего остального).

— Идём, — прошептал я. Гермиона посмотрела вслед ушедшим слизеринцам и кивнула.

Я толкнул дверь и первым вошёл в слабо освещённый зал, пол которого практически полностью был завален телами Пожирателей. В дальнем конце они образовывали ряды, но затем, видимо, носильщики решили просто класть их друг на друга. Лица некоторых по-прежнему были закрыты маской, другие были обезображены так, что невозможно было узнать. Мы осмотрели зал и двинулись вдоль тел. У дальней стены лежали рядом два трупа: длинный с раскинутыми руками и змеиным лицом и женский с полными ужаса раскрытыми глазами и руками, лежащими на груди. Мы с Гермионой медленно направились к ним.

— Как думаешь, что с ними сделают? — спросила Гермиона, посмотрев на Тёмного Лорда.

— Не знаю, меня это как-то не особо интересует.

— А палочки?

— Уничтожат. Так обычно делают.

— И палочку Фреда? — спросила Гермиона, переведя взгляд на Беллатрису.

— Нет, мама оставит её, — я отвернулся от Гермионы, чтобы она не увидела слёз, неожиданно выступивших из моих глаз.

— Прости, — произнесла она, снова прижимаясь ко мне.

— Ладно, мы сюда пришли за твоей палочкой, — я указал на палочку в руках Беллатрисы и присел на корточки. — Это принадлежит моей девушке, — сказал я, разжимая хватку окоченевших пальцев ведьмы, вынимая палочку Гермионы из них и протягивая её хозяйке. Гермиона взяла палочку, из которой тут же посыпался сноп золотых искр на тело воровки.

— Спасибо, Рон, — произнесла Гермиона, покручивая вновь обретённой палочкой. — Только нужно её почистить. Я не хочу, чтобы на ней остались воспоминания о том, что её держала эта ведьма. Интересно, почему Волан-де-Морт заставил Беллатрису взять мою палочку, а не избавиться от неё?

— Не знаю, — ответил я, — наверное, он хотел поиздеваться над ней за то, что она не смогла задержать нас в доме Малфоя. Или она была готова взять любую палочку только ради того, чтобы продолжать убивать. В любом случае, я не хочу сейчас задумываться над этим. И тебе нужно выкинуть эти мысли из головы. Сейчас ты должна решить, что будешь делать с этой, — я указал на другую палочку в руках Гермионы.

Наступила маленькая пауза. Гермиона переводила взгляд с меня на кривую палочку Беллатрисы, словно спрашивая моего совета. Я выпрямился и неопределенно пожал плечами. Гермиона спрятала свою палочку в карман, а палочку Беллатрисы взяла за оба конца и стала сгибать её. Через пару мгновений раздался треск — и палочка разломилась напополам. Обломки несколько секунд искрились, а затем потухли навсегда. Гермиона бросила их на тело Беллатрисы, а я восторженно произнёс:

— Ты правильно поступила, Гермиона!

Посмотрев в последний раз на Волан-де-Морта и Беллатрису, мы вышли из зала.

— Куда пойдём? — спросила Гермиона в вестибюле.

— Пошли в гостиную, — ответил я, особо не думая. Если честно, мне было всё равно. Хотелось уйти ото всех, чтобы никто не приставал со своими тупыми расспросами. Мои родители сейчас наверняка разговаривают с МакГонагалл. Я же больше всего на свете хочу отдохнуть. И чтобы Гермиона была рядом. Это всё, что мне нужно.

Мы поднялись наверх и застали Полную Даму в компании её подруги Ви, которая, завидев нас, принялась хлопать в ладони и улыбаться.

— Можно войти? — с несвойственной мне сухостью в голосе спросил я.

— Разумеется, — ответила Полная Дама, и портрет распахнулся.

Я пропустил Гермиону вперёд. Оказалось, что в гостиной никого не было. Это было мне на руку. Гермиона, не говоря ни слова, направилась к нашим креслам около камина и села в одно из них. Я плюхнулся в другое и стал тупо пялиться в остывший очаг. Мы сидели молча, Гермиона знала, что разговоры в эту минуту будут просто невыносимыми. Она вообще знает всё на свете. Я давно сбился со счёта, сколько раз она меня спасала от смерти или выручала с домашним заданием в стенах этой школы. А я иногда вёл себя как неблагодарная свинья. Наверное, смерть Фреда так на меня повлияла. Конечно, вы можете сказать, что Фреда забрала война, которая закончилась, но кто знает, что нас ждёт впереди? Я буду стараться проводить с Гермионой как можно больше времени, чтобы потом не жалеть об упущенных возможностях. И пускай люди думают о нас, что хотят. Мы слишком долго ждали…

Проведя полдня в полной тишине, я предложил Гермионе подняться в спальню и наконец-то нормально отдохнуть. Говорить мне по-прежнему ни с кем не хотелось, даже с родителями. Не поймите меня неправильно, просто я не могу больше смотреть на чьи-нибудь слёзы. Я не могу представить, что буду чувствовать послезавтра, когда мы будем хоронить Фреда и других погибших, но я знаю, что рядом со мной будет мой самый дорогой человек, который никогда не оставит меня. Гермиона — единственная, кто может помочь мне пережить весь этот ужас. И я знаю, что поступаю правильно, выбрав её в качестве той, с кем хочу провести это время. Да, моё отсутствие не останется незамеченным, да, возможно, мне придётся почувствовать угрызения совести оттого, что я не поддержал свою семью в трудный момент, но меня это сейчас не волнует. Если Гермиона будет рядом со мной, то мне будет этого достаточно, чтобы хоть немного успокоиться и попытаться забыть обо всём.

Поднявшись по лестнице, мы подошли к двери, на которой висела табличка «7 курс». Толкнув дверь, я первым вошёл внутрь. Гриффиндорская башня практически не пострадала в битве, поэтому на полу не было толстого слоя пыли, грязи и отвалившейся штукатурки. Пройдя к одной из трёх незанавешенных кроватей, той, что стояла дальше всех от входа (только сейчас мне пришло в голову то, что моя кровать всегда находилась дальше других), я лёг на неё прямо в обуви и протянул ноги. Гермиона осталась стоять около меня, пока я не похлопал рукой по покрывалу.

— Ты чего, Рон? — спросила Гермиона, удивленно вскинув брови и обернувшись к двери.

— Я хочу, чтобы ты легла рядом, — тихо ответил я. Неужели этот жест может означать что-то другое?

— А если кто войдёт?

— И что? В конце концов, ты моя девушка. Или нет?

— Рон, ты неисправим, — Гермиона слегка улыбнулась.

— Но если боишься, то создай балдахин и окружи нас защитными заклинаниями.

Кто бы мог подумать, что Гермиона именно так и поступит? Она достала свою вновь обретённую палочку и несколько раз взмахнула ею. Над кроватью появился тот самый балдахин, за которым я прятался шесть лет, скрывая ото всех своё истинное лицо (плохо только, что и от Гермионы тоже).

— Я ведь пошутил, — сказал я, когда Гермиона легла рядом и посмотрела на меня. Она снова улыбнулась и крепко-крепко обняла меня. Не знаю, сколько времени я пролежал в успокаивающих объятиях Гермионы, но вставать точно не хотелось.

— Знаешь, я тут вспомнил о Выручай-комнате, — сказал я, стерев со щеки Гермионы кровь. После Победы ни я, ни она ещё не успели сходить к мадам Помфри, которая занималась более тяжелоранеными волшебниками. — Сколько же она хранила секретов!

— Да, из всех тайн Хогвартса она самая удивительная, — согласилась Гермиона. Трудно было угадать, о чём она сейчас думает, но надеюсь, что она вспоминает наш поцелуй. — И теперь Выручай-комната будет хранить и нашу тайну (точно, она думает о нём).

— Ты не жалеешь? — спросил я, внимательно всматриваясь Гермионе в лицо.

— Нисколько, — тут же ответила она. — К тому же это был не первый наш поцелуй. И если хочешь, я готова повторить его хоть перед всем миром.

— Не сейчас, — улыбнувшись, произнёс я. — Как же я люблю тебя, Гермиона!

Больше не говоря лишних слов, Гермиона приблизила своё лицо к моему и поцеловала меня нежно и легко, но так чувственно, что я вмиг забыл, что Гермиона здесь лежит не за этим. Хотя откуда мне знать?.. Нет, Гермиона — приличная девушка. Правда, очень скоро ей придётся наплевать на все приличия (по крайней мере, я на это надеюсь), но послезавтра состоятся похороны… Фред… смерть… боль…

В глазах защипало, и я прервал поцелуй. Гермиона на миг посмотрела на меня удивленным взглядом, который тут же сменился чутким.

— Если хочешь, поплачь, — сказала она, положила руки на мои волосы и прижала мою голову к своему плечу. И тут я понял, что только рядом с Гермионой я могу быть таким, какой я есть. Могу не изображать непробиваемого, бесчувственного парня, который стойко принимает все удары судьбы. Рядом с ней я могу позволить себе слабость, могу показать ей свои слёзы боли, горечи и утраты, и я знаю, что она никогда не поставит мне в упрёк то, что я ревел у неё на плече. А слёзы всё текли и текли, а Гермиона всё гладила и гладила меня по голове. Она ничего не говорила, потому что знает, что никакими словами нельзя успокоить это горе, которое постигло нас. Постигло беспричинно и неожиданно.

Выплакавшись, я в очередной раз убедился, что слёзы не признак бесхарактерности и ещё чего-то постыдного, а наоборот, признак человечности и того, что у вас есть душа. Никогда не позволяйте другим смеяться над вашими слезами!

— Рон, — прошептала Гермиона. Я вытер дорожки слёз на щеках и посмотрел на неё, — а чей дневник ты нашел в Комнате?

— Одной девушки, — ответил я, слабо понимая, куда клонит Гермиона. — Я прочитал только две записи. В первой она радовалась выпускному балу и тому, что будет танцевать с любимым парнем, — про девственность я решил умолчать. — Во второй, последней, она прощается с дневником, — и снова я не сказал, что нашёл порванное платье Аманды в Выручай-комнате.

— Просто я хочу тебе признаться, что тоже вела дневник, когда училась, — смущенно опустив взгляд, сказала Гермиона. Затем, видимо, набравшись храбрости, добавила: — И хочу тебе его показать, — она открыла свою расшитую бисером сумочку, которую носила на ремешке и опустила туда руку. И хотя я уже привык к этому, зрелище всё равно показалось мне немного странным. Пошарив внутри сумки рукой, Гермиона достала обычную тетрадку, похожую на те, в которых писала лекции.

— Ты точно этого хочешь? — спросил я, глядя, как Гермиона протягивает мне свой дневник.

— Абсолютно.

Я взял в руки тетрадку, раскрыл её на первой странице и, чувствуя некоторую неловкость, принялся читать.

Сегодня, первого сентября, я — самая счастливая девочка в школьном поезде, который везёт меня в Хогвартс, самую лучшую школу волшебства. А счастлива я оттого, что познакомилась с Гарри Поттером, Мальчиком, Который Выжил. Он именно такой, каким я его себе представляла. Скромный, обаятельный… правда, мне показалось, что он ещё не осознал всего того, что с ним происходит. Надо было предложить ему пройти в моё купе, но с ним был ещё один мальчик. Рыжеволосый, веснушчатый, голубоглазый, чумазый, неопрятный, разговаривающий с набитым ртом Рон Уизли. Одного взгляда хватило, чтобы увидеть у него на носу грязь — на что я, как самая внимательная, ему и указала, выходя из их купе.

~~~

Сегодня этот Рон Уизли так обидел меня, что мне впервые захотелось проклясть кого-то. Захотелось сделать кому-нибудь больно. Да просто ударить кого-то. Но вместо этого я убежала плакать в одиночестве. Стоит признать (хотя я ненавижу признавать чужую правоту), что Рон Уизли, этот рыжеволосый, нескладный, глупый мальчишка, в конце концов, сказал верно: у меня нет здесь друзей из-за моих способностей к магии, которые превосходят остальных. Ах, ты, Гермиона Грейнджер, нашла кого слушать. Этот Уизли просто завидует тебе, тому, чего нет у него и есть у тебя. И пускай завидует… А друзья, они скоро появятся.

~~~

Если бы я знала, чем закончится этот день, я бы никогда не посмела так говорить о Роне Уизли. Сейчас мне немного стыдно за свои мысли, ведь он спас мне жизнь и победил горного тролля, который хотел меня убить. Если бы не этот рыжик, я бы давно лежала мёртвой в женском туалете. Самой не верится, что он в одночасье стал моим самым лучшим другом.

~~~

Кто бы мог подумать, что я, девочка из приличной семьи, позволю двум парням втянуть себя в приключение? Однако ж, позволила. И вот теперь лежу в больничном крыле, а рядом со мной снова Рон Уизли. Когда белая королева ударила его по голове, моё сердце сжалось в комок (чего раньше никогда не было), а потом заколотилось с такой неистовой силой, словно хотело выпрыгнуть из меня. И когда партия закончилась, и мы с Гарри Поттером разгадали загадку профессора Снегга, я вернулась к Рону и, встав рядом с ним на колени, стала звать его, чтобы он очнулся. Того, кто буквально несколько месяцев назад обозвал меня всезнайкой, с которой никто не станет дружить. Того, кого я пообещала сама себе забыть. И когда он очнулся, моя глупая душа так громко захлопала в ладоши, что мне захотелось танцевать. Или может, это я глупая?

~~~

Сегодня Рон заступился за меня, когда Малфой, этот белобрысый слизеринский негодяй, обозвал меня грязнокровкой. А Рон воскликнул: «Ты заплатишь за это, Малфой!» Правда, его сломанная палочка не позволила проклясть слизеринца, но это и не важно. Важно то, что Рон повёл себя как истинный джентльмен, который всегда вступится за обиженную девушку. Малфой же со всеми его новейшими метлами, деньгами, положением — обыкновенное ничтожество, который только и может, что злорадствовать и завидовать. А Рон не побоялся в одиночку выступить против слизеринцев… Эх, если бы я могла, то в тот же момент набросилась бы на моего защитника и расцеловала бы…

Я читал всё это, и моя улыбка становилась всё шире и шире. Гермиона писала обо мне в свой дневник, начиная с первого курса. Получается, она испытывала ко мне не просто дружеские чувства практически с нашей первой встречи. Эх, если бы я мог повернуть время вспять! Жаль, что все Маховики были уничтожены нами два года назад…

Читая про то, как я в первый раз, потом во второй и так далее вступался за неё на уроках Снегга и Амбридж, я вспомнил про другую похожую тетрадь. Ту, что всё ещё лежит (я надеюсь на это) между книгами о «Пушках Педдл» в моей комнате в «Норе» и на которой написано «Сто причин, по которым Рон Уизли любит Гермиону Грейнджер». Вот вернёмся домой, и я покажу её Гермионе. Если уж она не побоялась раскрыть свой последний секрет, то мне уже бояться просто нечего.

— Продолжай, там ещё интереснее, — сказала Гермиона и улыбнулась мне в ответ.

Сегодня Рон снова заступился за меня в дуэли со слизеринцами. Сердце отчаянно колотилось, когда я смотрела, как он дерётся с ними. Конечно, какая-то часть меня испуганно дрожала, ведь Рона ждало наказание, но другая прыгала от счастья. А уж когда он на руках отнёс меня в замок и нас застукала Лаванда, моему восторгу не было конца. Никогда не забуду выражение её лица, когда мы с Роном, мокрые насквозь, вошли в школу. Теперь я точно знаю, что конец его и моим мучениям близок.

— Гермиона, а знаешь, что случилось потом? — спросил я, указывая на запись о том дне.

— Нет, — ответила моя любимая.

— Мои родители прислали мне письмо, в котором спрашивали, когда же я признаюсь тебе в любви, — Гермиона засмеялась. — Правда, правда. Ой, это было так чудно читать, несколько раз почерк менялся, потому что мама отбирала перо у папы. Да, а потом они словно задались идеей не дать нам насладиться друг другом, — я поцеловал Гермиону в щеку, но через мгновение не выдержал и поцеловал в губы. Гермиона уже давно не противится таким проявлениям любви, поэтому прижалась ко мне вплотную и ответила на поцелуй. Я закрыл её дневник и обнял обеими руками свою девушку за талию, а затем повернулся на спину так, чтобы Гермиона оказалось надо мной. Мы целовались очень долго, ни капли не уставая, мои руки гладили волосы Гермионы, а она обвила своими мою шею, как тогда, в Выручай-комнате… нет, стоп, никаких сравнений. Каждый поцелуй с Гермионой уникален, единственное, что их объединяет — это наша любовь. Целуя её здесь и сейчас, я даже забыл, что послезавтра в Хогсмиде пройдут похороны.

После нашего самого долгого (пока что) поцелуя, Гермиона предложила мне вернуться к прочтению её дневника. Положив правую руку ей на талию и обняв её, чтобы она не слезла с меня, я взял тетрадь в левую и продолжил. Читая мысли Гермионы, которые хранила эта тетрадка, я всё больше убеждался, что хорошее в нашей жизни преобладает над плохим. Так я думал, пока не дошёл до последней записи.

Мерзкая Беллатриса со своим кинжалом… И снова только Рон смог спасти меня от гибели. Беллатриса не остановилась бы, пока я не сошла с ума под её пытками, но его крики в подвале сохранили мой рассудок в полном порядке. Он снова спас мне жизнь, спас её ценой своего спокойствия, ведь я слышала ночью, как ему снился кошмар обо мне и Беллатрисе. И первое, что он сделал, проснувшись, — обнял меня и сказал, что убьёт ведьму голыми руками.

— Нет, — ответила я. — Мы убьём её вместе.

— Жаль, что мы не смогли исполнить задуманное, — произнёс я, закрыв дневник Гермионы.

— Да, твоя мама избавила нас от этого, — ответила моя любимая и легла головой на моё плечо. — К тому же я ведь сломала палочку Беллатрисы… и знаешь, мне очень это понравилось, — я услышал в голосе Гермионы улыбку удовольствия, которую она почему-то хотела скрыть.

— Да, это было здорово, — усмехнулся я. — Я впервые видел, как ломают волшебную палочку. Что ты чувствовала при этом?

— Больше всего остального, наверное, превосходство. Кстати, поздравляю: ты развил во мне манию величия.

— Разговорами о том, что хотел, чтобы Беллатриса ползала перед тобой на коленях?.. — спросил я полусерьёзным тоном и нежно и легко поцеловал Гермиону в лоб. Мы одновременно рассмеялись от комичности нашего разговора. Нам можно простить минутку глупости, ведь мы… ну дальше вы знаете. Когда мы немного успокоились, я добавил: — К тому же, я развил у тебя уверенность в собственных силах, а не манию величия…

— Сам себя не похвалишь, да, Рон? — Гермиона посмотрела на меня.

— Естественно, — зарделся я.

— Ох, — притворно вздохнула Гермиона, — сколько же отрицательного мы друг в друге воспитали…

— И мне это нравится, — перебил я её. — Запомни главное: ты — моя королева, и я сделаю всё ради тебя.

— Тогда вот мой первый королевский указ: поцелуй меня немедленно, — Гермиона закрыла глаза и слегка наклонила голову.

— Слушаюсь, моя королева. Я твой навеки, — я накрыл губы Гермионы своими.

* * *

И вот наступил тот день, который каждый из нас оттягивал, как мог. Сегодня мы будем прощаться с Фредом, Люпином, Тонкс и остальными погибшими в битве, которая положила конец войне с Волан-де-Мортом. Они отдали свои жизни, чтобы мы продолжили спокойно жить в мире, в котором можно любить, не боясь потерять близкого человека, можно радоваться каждому новому дню, можно веселиться и смеяться от души. В общем, можно делать всё, что захочется. Только нельзя забыть тех, кто заплатил ужасную цену за этот мир. Они не должны кануть в Лету, мы должны сохранить память о них навсегда. Правда, это не относится к тем, против кого мы боролись и кого побелили. Их имена нужно постараться забыть, как страшный сон. Волан-де-Морт, Беллатриса, Руквуд, Долохов, Яксли — всех их, я надеюсь, ждёт забвение после того, как их пепел разнесёт ветер.

Проснувшись, я увидел собирающихся друзей. Значит, время настало. После завтрака в Большом Зале мы пойдём в сторону Хогсмида, где уже приготовлено место для кладбища, которое отныне появится здесь и которое потом сможет посетить любой, кто захочет почтить память умерших. Оно разместится на окраине деревни, недалеко от станции.

Одевшись и спустившись вниз, я подошёл в гостиной к Гермионе, которая разговаривала с Гарри, и взял её за руку.

— Пойдём, — чуть слышно сказала она. Я кивнул, и мы вышли из гостиной. Мы шли молча, смотря на пустые или разорванные портреты, на грязный пол, от которого глухим эхом отдавались наши шаги.

На пятом этаже мы встретили Пивза, который снял шляпу и парил в воздухе, опустив голову. Я вспомнил, как он тоже участвовал в битве, как кидал в Пожирателей горшки с Ядовитой Тентакулой. Он мог свободно принять их сторону, но не сделал этого, за что я его благодарю. На четвёртом этаже мы увидели привидения, которые тихо шептались между собой, стараясь стать ещё незаметнее, чем прежде. Здесь были не только замковые, но и члены Клуба Обезглавленных Охотников, и другие, кого я запомнил с Юбилея смерти, хотя поклялся сам себе забыть их.

На третьем мы поравнялись с колонной пуффендуйцев, которые тоже шли в Большой Зал. Никто не сказал ни слова, даже не поздоровался с нами, но меня сегодня это не волнует, ведь если бы я мог, то запросто отказался от всех наград и совершений, лишь бы вернулся Фред. В замке царила по-настоящему мёртвая тишина. Практически каждый из тех, кто сейчас направляется в Большой Зал, кого-то потерял в этой схватке. Мы понесли невосполнимую потерю… немного изъезженные слова, но, как ни странно, именно они наиболее точно характеризуют моё состояние. Пустота образовалась в моём сердце. Скорее утешая себя, я твердил себе, пока мы спускались по разрушенной лестнице: «Тебе в миллион раз легче, чем Джорджу». За эти два дня мы с ним практически не разговаривали, потому что каждый раз, как я хотел заговорить, к горлу подступал комок, и я не мог что-либо произнести. Слова… они так много значат, ведь если бы я не сказал Гермионе, что люблю её, то сейчас, возможно, не шёл бы рядом с ней. Слова… они полностью теряют свою значимость в такие минуты, ведь как можно успокоить родителей или братьев и сестру, когда сам разрываешься на куски от боли? Никогда не недооцениваете и не переоцениваете силу слов. Они лишь средство, пусть и одно из самых действенных, но их недостаточно, чтобы…

Мы шли, и я вспоминал свои школьные годы. Восторг от одного вида древнего замка, радость от знакомства с хорошими людьми, азарт от занятий магией (и пускай, не всегда удачных). Сейчас же я вижу полуразрушенные руины, на которых до сих пор (и не известно, когда их уберут) видны следы крови, которая может принадлежать Фреду, Люпину, Тонкс, Колину, Лаванде или кому-то ещё.

И вот перед нами предстал Большой Зал с раскрытыми дверями. Мы отделились от пуффендуйцев и прошли к моей семье, которая сидела за одним из столов. Папа сидел рядом с мамой, обняв её за плечи и безмолвно всхлипывая вместе с ней. Мне редко приходилось видеть, как он плачет, но даже он, образец для подражания, не может справиться со своими эмоциями. И это даже хорошо. Рядом с ними сидела Джинни, которая обнимала Джорджа и гладила его по спине, а он уткнулся ей в плечо и трясся всем телом. Волосы Джинни спутались, а лицо покраснело. Билл, Чарли и Перси сидели, опустив головы, и отдавали последние силы, чтобы не зареветь. Их сжатые в кулаки руки тряслись, а сами они тяжело дышали, словно пробежали только что большую дистанцию. Флер сидела рядом с мужем и гладила его по волосам и спине. Она тоже дала волю слезам, которые градом текли по её щекам, но Флер не смела их вытирать. Я сел рядом с мамой, а Гермиона — около меня. Обняв маму, я услышал, как она плачет. С ней мы тоже почти не разговаривали. Вообще, Гермиона — это единственный человек, с которым я мог нормально разговаривать в эти дни. Но удивляться нечему, ведь я знаю, что она, только она и снова она понимает меня так, как я сам себя не понимаю.

— Что-нибудь желаете? — услышал я писклявый голос за спиной. Повернувшись, я увидел маленького эльфа, который держал в руках поднос, на котором стояли чашки с чаем и лежали пирожные. Со вчерашнего дня я ничего не ел, но еда вдруг вызвала у меня тошноту. Мы все отрицательно покачали головами, и эльф направился вдоль стола. Я посмотрел ему вслед, а потом окинул взглядом Зал.

Дальняя стена Большого Зала была разрушена, преподавательский стол отсутствовал, почти все факелы на стенах были сбиты и валялись на полу потухшие, но солнце, словно издеваясь, смотрело в разбитые окна. Первый теплый майский день, четвертое число. Не знаю, зачем я обратил внимание на дату, как будто сегодня я начинаю какой-то отсчет, вот только куда? В жизнь, которая разделилась для меня на «до» и «после»? В жизнь, которую мы отвоевали, но в которой больше нет Фреда? В жизнь, в которой я больше никогда не услышу его шуток, его забавных розыгрышей? Или в жизнь, в которой рядом со мной будет Гермиона? В жизнь, в которой больше нет места злу, страданиям и боли? В жизнь, в которой царит любовь и гармония, чего мы с таким трудом добивались?

Зал замер в ожидании. Никто не произносил ни звука, все люди чего-то ждали. Я вспомнил шестой курс и похороны Дамблдора. Тогда МакГонагалл после завтрака попросила нас встать и последовать за своими деканами. Я вспомнил, как Гермиона плакала на моем плече, как я утешал её, говорил, что никому не позволю причинить ей боль. И всё-таки позволил. Тяжёлый груз давит мне сейчас на сердце, ведь Гермиона не должна страдать. Только теперь я понял, что Гарри правильно поступил, расставшись с Джинни прошлым летом. Он действительно хотел спасти её от Волан-де-Морта. Как же мы бываем иногда несправедливы по отношению к тем, кого любим больше всего. И я в который раз благодарю Бога, что Гермиона рядом со мной, а не ждёт, когда её похоронят.

— Прошу вашего внимания, — раздался тихий спокойный голос за нашим столом. Я повернулся и увидел, что Кингсли поднялся на ноги и обратился к залу. Сидящие люди, как один, повернули головы в его сторону и приготовились слушать. — Сейчас, кто желает, может проследовать за мной. Мы пройдём к Визжащей Хижине, чтобы там сжечь на костре тела убитых Пожирателей смерти и Волан-де-Морта. Остальные могут в сопровождении профессора МакГонагалл отправиться в Хогсмид, чтобы начать церемонию прощания с погибшими защитниками Хогвартса. Мы присоединимся к вам позднее, — Кингсли направился по проходу к выходу.

— Рон, идём с нами, — сказала мама, вставая из-за стола.

Я молча кивнул, и мы с Гермионой поднялись на ноги, взявшись за руки. Гарри поднялся следом и взял Гермиону за левую руку.

— Мистер Поттер, подождите, — окликнула его МакГонагалл.

— Что случилось? — спросил Гарри, удивлённо посмотрев на нас. Гермиона пожала плечами, а у меня даже на это не было сил. Гарри отпустил руку Гермионы. — Я вас догоню, — тихо произнёс он и направился навстречу директору.

Пропустив Кингсли и нескольких человек, среди которых я увидел семью Малфоев, вперёд, мы с Гермионой вышли из Зала.

На выходе из школы мы с ней обогнали тех, кто пошёл вслед за Кингсли. По-прежнему вокруг царила давящая тишина. И хотя я понимаю, что громко и радостно кричать сейчас нельзя, она всё равно раздражала. Словно камень на шее, она медленно убивала меня.

Мы шли по территории Хогвартса и натыкались то тут, то там на разбитые камни, выжженные поляны, отрубленные конечности великанов, которые почему-то никто не пожелал убрать за эти дни.

Мимо нас быстрыми шагами прошла группа из трёх человек. Они стремительно шли к выходу с территории, видимо, желая, как можно скорее, убраться отсюда. Правда, непонятно, что мешало им это сделать позавчера и вчера? Да и сегодня они потерпели неудачу.

— Люциус, постой, — Лишённый палочки (мне на ум вдруг пришло именно это) остановился, как вкопанный, и обернулся.

Нарцисса и Драко тоже встали и уставились на исполняющего обязанности Министра магии. Вот появилась отличная возможность отыграться на Малфое, но Гермиона, разгадав мой замысел, ещё сильнее сжала мне руку и потащила вперёд. Однако то, что произошло дальше, запутало мои мысли окончательно.

— Рон, Гермиона, подождите, — впервые я услышал, что Драко Малфой назвал нас по имени. Он подошёл к нам и продолжил: — Я хотел с вами поговорить, но не мог вас найти.

— О чём? — резко спросил я. — Может, о том, как пытался нас убить.

— Я не пытался вас убить. Тогда в поместье я сразу вас узнал, но не сказал этого своей тётке.

— Не интересно, ведь она всё равно догадалась и стала пытать Гермиону, — ответил я. Гермиона же продолжала хранить молчание.

— Я в этом не участвовал, — Малфой начинал выходить из себя, а мне это нравилось. Теперь я буду отыгрываться на нём по-другому. — Я не знал, кого она выберет для допроса, но чувствовал я себя паршиво.

— Ага, как же, рассказывай, — со злостью произнёс я. — Послушай, Малфой, если бы не мы, ты бы сгорел вместе со своим дружком Крэббом, а ты даже не поблагодарил нас, — Гермиона как-то странно посмотрела на меня. Конечно, бессмысленно требовать благодарности от Малфоя, но с другой стороны на него можно выплеснуть всю желчь, что накопилась внутри.

— Я не договорил. Я подслушал разговор твоей сестры с Долгопупсом и узнал, что они собираются обокрасть кабинет директора. Единственное, чего им не хватало, это пароля. Я узнал его от профессора Снегга и, увидев, что Джинни следит за мной, громко завёл разговор с Гойлом, что новому директору пора сменить пароль, а то горгулья по-прежнему откликается на дамблдоровские «Кислотные леденцы».

Меня его признание никак не задело, а вот Гермиону наоборот. Пока я подбирал нужные слова, она спросила:

— Это правда?

— Да, — ответил Малфой. — После моего возвращения в школу я узнал, что пароль сменился, и сказал Долгопупсу о вас.

— Зачем? — спросила Гермиона. Видимо, она слушала этот малфоевский бред очень внимательно.

— Тёмный Лорд наказал нас после вашего побега и вызвал к нам в дом профессора Снегга. Я подслушал их разговор, в котором Тёмный Лорд приказал ждать появления Поттера в школе. Перед битвой Тёмный Лорд приказал мне идти в Выручай-комнату и ждать вас там, чтобы вы не смогли взять диадему. Убивать вас он не приказывал. Я не знаю, что дёрнуло Крэбба и Гойла начать действовать самостоятельно.

— Не изображай из себя невинную овечку, Малфой, — сказал я, повернувшись к нему. — Ты никогда не искупишь свою вину перед нами, поэтому можешь даже не пытаться.

— Просто я хочу, чтобы вы поняли, что я после того, как вы вытащили меня из огня, не желаю вам зла. Да и никогда не желал… Просто я всю жизнь… — Малфой замялся. Было видно, что эти слова даются ему с большим трудом. — Я всегда… короче… я всегда завидовал вам.

— Почему? — спросила Гермиона, удивлённо вскинув бровями.

— Потому что вам удавалось практически всё, что вы делали. Вы отлично владеете магией, у вас есть друзья, на которых можно положиться, а я могу рассчитывать только на себя. Это очень тяжело, когда не с кем поделиться тем, что гложет тебя изнутри… Единственным другом за всю мою жизнь был профессор Снегг…

— Очень трогательно, но я не верю ни единому твоему слову.

— Рон, — произнесла Гермиона и повернулась ко мне. — Ведь он пришёл объясниться с нами.

— И что? Мне теперь хлопать в ладоши и танцевать от радости? Слова не изменят того, что он сделал.

— Да, но он всё-таки заслужил наше прощение.

— Чем? Тем, что после смерти Волан-де-Морта сказал, что никогда не служил ему? Великий подвиг, — насмешливо произнёс я, вырываясь из руки Гермионы. — Уходи, Малфой, и помни, что должно случиться что-то сверхъестественное, чтобы я тебя простил.

Малфой ничего не сказал, видимо, он до конца думал, что достаточно будет только сказать, что сожалеет о содеянном, и всё. Пусть, как я, делом докажет, что исправился и больше никогда не обратится к злу. А пока нам с ним говорить не о чем. Я крепко сжал руку Гермионы, и мы пошли дальше, оставив Малфоя дожидаться родителей.

Не сочтите мои слова излишне грубыми и жесткими, но мне уже осточертело поступать так, как велят кем-то придуманные правила, быть этаким мягкотелым желе, которое, как не мни, всегда вернётся в изначальную форму. Я знаю, что не смогу долго смотреть на брата, лежащего в гробу, потому что его смерть навсегда останется в моём сердце как нечто из ряда вон выходящее. Я готов понять и признать смерть кого угодно (кроме Гермионы, разумеется), только не его.

— Придурок, что за бред ты говоришь? — ругал я сам себя. Ничью смерть нельзя понять и признать. — Подумай, разве Амосу Диггори было легко хоронить Седрика? Разве родители Колина сегодня будут спокойно прощаться с ним? Нет, нет и ещё раз нет. Миллион раз нет.

Вот иду я и снова понимаю, что мои мысли опустели, что я сам себя накручиваю, и что от этого легче никому не станет. Как же хорошо ни о чём не думать! Ни о чём не заботиться, ни за что не отвечать. Но только умерев, человек может позволить себе такую роскошь. Ну вот опять мои мысли совершенно спутались. Я скоро совсем потеряю над ними контроль. Лучше просто идти во главе колонны и смотреть на окружающий мир. Иногда бывает полезно просто жить, не прокручивая, как кинопленку, события своего прошлого. Смотреть на землю, траву, деревья, небо, солнце. И можно даже не радоваться, ведь это всё не принадлежит тебе одному, и ты можешь только наблюдать за всем этим. Это всё, что тебе остаётся.

Только я смог избавиться от всех мыслей в голове, как мы уже подошли к воротам Хогвартса.

— Рон, давай подождём остальных, — Гермиона остановилась и указала на сзади идущих людей.

Я кивнул и стал искать глазами мою семью. Разговор с Малфоем окончательно выбил меня из колеи, вот есть же талант у людей — трепать другим нервы. Видимо, такие, как Малфой, получают удовольствие от процесса. Я прав, должно произойти что-то сверхъестественное, чтобы моё отношение к нему изменилось.

Мимо нас прошёл Кингсли. За ним несколько слизеринцев и сотрудников из Министерства. Мы с Гермионой дождались моих родителей, которые шли с МакГонагалл и Гарри, и продолжили путь в неизбежность. Когда хоронили дядю Билиуса, я был ещё маленький и многого не понимал. Например, я не понимал, почему вокруг так много печальных лиц, а дядя спокойно спит в деревянном ящике посреди комнаты и не пытается развеселить окружающих. Только когда мы его похоронили, я спросил у Фреда: «А что, дядя больше не придёт?», брат ответил просто и категорично: «Нет» — и, ускорив шаг, оставил меня одного. Сегодня же я даже не знаю, как начать мириться с мыслью, что Фред больше не придёт. И хотя я многое пережил и многое научился понимать, мне кажется, что Фред останется живым навсегда. Я никогда не смогу сказать, что у меня был брат, которого звали Фред. Я всегда буду говорить, что у меня есть брат, которого зовут Фред. И можете считать меня глупцом или сумасшедшим, можете говорить, что жизнь должна продолжаться и что ничего уже не сделаешь, но в моей душе и жизни всегда будет место для него. Можно придумать множество успокаивающих слов, но не проще ли думать и верить, что Фред никуда не уходил, что он всегда рядом с тобой и что стоит только попросить, он обязательно поможет? И пускай на короткое время, но эта мысль успокоила меня, и я улыбнулся солнечному дню.

В сопровождении МакГонагалл мы дошли до Хогсмида. Там к нам присоединились владельцы кафе и магазинов и обычные жители, которые тоже решили проводить освободителей в последний путь. Мне вспомнились похороны Дамблдора. Надеюсь, сегодня не будет никаких пафосных речей о том, что волшебный мир понёс невосполнимую потерю. Если честно, тогда это было излишним. Сегодня же это будет выглядеть бессмысленно и глупо. За эти дни мне пришла в голову мысль, что уж лучше бы нам разрешили похоронить Фреда рядом с нашим домом, а не здесь. Ну да, порядок есть порядок… Нет, какой к чёрту порядок?.. Какой может быть порядок, когда Фред лежит в гробу?.. Так, стоп, я уже начинаю сходить с ума. Лучше вообще ни о чём не думать, иначе я свихнусь. Это точно.

Окончательно запутавшийся в своих мыслях (что случается, конечно, не в первый раз за сегодня), я вместе с семьёй, Гермионой, Гарри и другими волшебниками пришёл на кладбище. Место, где через несколько минут похоронят защитников Хогвартса, обнесли высокой оградой. Могилы уже были подготовлены, около каждой стояли одинаковые гробы, обитые бордовой тканью, а рядом лежали таблички с именами и датами жизни. Выжившие направились к своим умершим близким, словно кто-то заранее выдал им план кладбища. Я увидел, что почти все дали волю слезам. Родители Колина Криви вместе с Дэннисом уже склонились над телом сына и брата. Мимо нас прошли несколько слизеринцев, которые направились к самой дальней могиле. Около могил Римуса и Тонкс я увидел её маму, которая платком вытирала слёзы. И вот мы подошли к Фреду. Мама тут же со слезами бросилась на колени и упала на грудь моего брата. Я посмотрел Фреду в лицо, словно стараясь запомнить навсегда каждую его чёрточку. Брат улыбался, глаза его были закрыты. Словно спит и видит приятный сон… вечный…

В глазах у меня потемнело, я повернулся к Гермионе и крепко обнял её. Она гладила мою спину и волосы, что-то шептала на ухо, а сама уже вовсю плакала. Сейчас она пыталась забрать моё горе себе. Горе, которое теперь навсегда поселилось в моей семье, разрасталось всё сильнее. И только моя Гермиона способна разделить его со мной, чтобы мне было легче. Фред может гордиться тем, что я, непутёвый младший брат, наконец-то нашёл человека, который будет со мной и в печали, и в радости.

Сквозь слёзы я ещё раз посмотрел на брата. Мама несколько раз поцеловала его в лоб и поднялась на ноги. Затем Джинни, плакавшая на плече у Гарри, подошла к гробу и склонилась над братом. Джордж, стоявший на коленях в изголовье, сотрясался в рыданиях. Я вспомнил, как они вдвоём придумывали разные проказы дома и в школе. Неразлучная пара баловников, которых все обожали. Хогвартс ещё долго будет помнить их уход из школы под гром аплодисментов и прощальный салют.

Я поднял взгляд в тот самый момент, как на кладбище появился Кинсгли вместе с теми, кто наблюдал за сожжением Пожирателей. Будущий министр магии прошёл мимо нас к самой дальней могиле. Неужели он сейчас объявит, что пришло время закрывать гробы и закапывать могилы? К сожалению, да…

— Настало время придать мёртвых земле, — тихо сказал Кингсли. Я понадеялся, что в общем горе и слезах, его никто не услышит, но я ошибся.

Родственники покойных в последний раз прощались со своими детьми, братьями, сёстрами. Несколько человек в серых мантиях подходили к каждому гробу, закрывали его крышкой, а затем поднимали в воздух и опускали в могилы. Когда настала очередь Фреда, мама не смогла устоять на ногах и упала на колени. Папа бросился её поднимать, а я невидящими глазами смотрел перед собой, словно оцепенев от заклятия. Все смерти, о которых я слышал или которые видел за последний год, слились в одну. Вы скажете, что такого не бывает, а я не стану спорить, но и не соглашусь. Итогом этой войны стала смерть Фреда, моего брата, который до конца своих дней сохранил озорной огонёк в глазах, а главное, сохранил мою тайну. Хотя сейчас мне кажется, что нужно было признаться, что я люблю Гермиону, ещё несколько лет назад. Дорожите каждым мгновением с близкими людьми и не упускайте возможностей сказать самые главные слова тем, кого любите.

Земля около могилы Фреда поднялась в воздух и плавно опустилась на гроб. Вот и всё… Билл, вытерев слёзы рукавом, подошёл к табличке, поднял её и воткнул в могилу Фреда. Я посмотрел на неё. Простая деревянная табличка, на которой чёрными чернилами значилось: «Фред Уизли. 01.04.1978 — 02.05.1998». Джордж достал палочку и, несколько раз взмахнув ею, прошептал слова: «Шалость удалась», которые миг спустя появились на табличке. Родители посмотрели на него внимательно и с неким осуждением, словно Джордж сейчас совершил какую-то оплошность. Но всё ушло на второй план, когда он развернулся и, подойдя к маме, крепко обнял её. И тут я понял, что эти слова — очень правильные и точные. Именно они могут рассказать о Фреде то, что навсегда останется в моей памяти. Его шалость удалась…