В багровом шатре Хамана Коста пахло сушёной полынью, старой спиртовой настойкой и чем-то тяжёлым, холодным, чему Финнен не хотел подбирать ноту.
Гутрин лежал на походном топчане у жаровни. Грудь друида была туго перетянута чистым холстом, пропитанным густой тёмно-зелёной мазью, которую тэйский маг сварил на их глазах в медном котелке. Когда час назад Даларин и Сай внесли полуэльфа под полог шатра, тот едва дышал — сломанные ударом орочьего копья рёбра давили на лёгкие, а на губах пузырилась розовая пена. Но стоило Карвику молча вытряхнуть из мешка на походный столик Коста связку окровавленных орочьих ушей и огромный клык убитого огра, некромант без лишних слов взялся за дело.
Его тонкие, покрытые чернильными татуировками пальцы уверенно вправили кости под коротким снотворным заговором, влили в горло раненого густой рубиновый бальзам и запечатали пробоину в груди тёплым костяным швом.
Сейчас Гутрин уже дышал ровно и глубоко. Зелёное ожерелье на его шее снова слабо теплилось живым лесным светом.
— К утру встанет на ноги, — сухо сказал Хаман Кост, вытирая руки полотенцем и убирая склянки в дорожный погребец. — В первые два дня в медвежью шкуру лучше не прыгать — связки должны притереться. Вы сдержали слово, господа наёмники. В том сундучке у входа — три целебных снадобья и обещанная плата за расчистку Вершины Виверны. Можете переждать ночь у моего колодца: мертвецы вас не тронут.
Остальные вышли наружу к костру и фургону, чтобы напоить лошадей и дать Гутрину поспать в тишине, а Финнен забрался в пустой кузов повозки, задернул за собой брезентовый полог и остался один.
Он смотрел на свою новую деревянную руку и ненавидел её.
Она была тяжёлой. Чужой. Выточенной из куска мёртвого сухого ясеня. Финнен знал, что Зул вложил в эту работу всю свою детскую душу — видел, как мальчик прямо у орочьей пещеры под дождём строгал колодку ножом, шлифовал край, подгонял кожаные ремни по его распухшему предплечью. Но никакая забота не превратит чурку в живую плоть. Никакая резьба не вернёт пять быстрых, чутких пальцев, которые двадцать лет знали на ощупь каждую щербинку на кленовом грифе и каждую жильную струну.
Полурослик взял лютню на колени.
В темноте закрытого фургона его новые драконьи глаза видели всё с пугающей, холодной чёткостью: серебристый свет сам собой сочился из углов, очерчивая текстуру дерева, металлическую скобу на конце протеза и узор платиновых нитей, вплавленных в деку инструмента в храме Невервинтера.
Финнен положил гриф в деревянную развилку левой руки, а правой — живой, но мелко дрожащей от непривычного усилия — попытался взять простой, весёлый кабацкий аккорд. Мажорный. Такой, под который в портовых кабаках матросы бьют кружками о стол.
Деревянная колодка неуклюже съехала по ладам, намертво заглушив три струны из пяти. Раздался сухой, дребезжащий, уродливый стук — словно кто-то уронил пустое деревянное ведро в колодец.
Финнен стиснул зубы так, что заныли скулы, и попробовал снова. Сильнее прижал протез к грифу. Ремни больно врезались в обрубок выше локтя, где под повязкой ровно, безучастно пульсировал серебряный свет его контракта с Бахамутом.
Снова фальшивый, мёртвый скрежет. Как похоронный марш, сыгранный пьяным гробовщиком на расстроенной пиле.
Но хуже всего было другое: в ответ на его неуклюжую попытку сама лютня вдруг коротко, властно гукнула изнутри чистым, ледяным серебряным обертоном — той самой божественной нотой, которую Финнен не зажимал и не просил. Инструмент больше не нуждался в его мастерстве. Контракт просто тёк сквозь его искалеченное тело, как вода сквозь дырявую трубу.
В груди полурослика что-то оборвалось.
С коротким, глухим всхлипом ярости Финнен здоровой рукой схватил лютню за гриф и со всего размаха швырнул её в дальний угол фургона!
Инструмент глухо ударился о борт повозки, жалобно зазвенел всеми струнами и затих на тюках с сеном. Финнен дёрнул зубами пряжку ремня на предплечье, сорвал деревянный протез и бросил его туда же, на пол.
Он сидел на мешках, прижимая культю к животу и раскачиваясь из стороны в сторону. Пятьдесят лет службы. Пятьдесят лет быть говорящей дудкой на побегушках у светлого бога — и даже не иметь возможности сыграть для себя одну простую песню двумя руками! Шутка, которой он всю жизнь затыкал любую рану, застряла в горле сухим комом. Смеяться над собственным обрубком в темноте, когда никто не смотрит, оказалось совершенно незачем.
Полог фургона тихо шевельнулся.
В щель заглянул Зул. Мальчик ничего не сказал — только посмотрел своими огромными янтарными глазами на валяющийся на полу деревянный протез, потом на сгорбленного полурослика. Осторожно залез внутрь, поднял лютню, сдул с неё сенную труху и молча положил рядом с Финненом. А затем достал из-за пазухи уголёк и клочок серой обёрточной бумаги, на котором были быстро набросаны какие-то мелкие колёсики, пружины и сгибающиеся стальные фаланги, и ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в свою грудь: «Я сделаю настоящую. Из железа и серебра. Пальцы будут гнуться».
Финнен долго смотрел на чумазое, серьёзное лицо паренька, потом тяжело выдохнул и потрепал его правой рукой по рогатой макушке:
— Верю, малец. Только смотри не приделай мне вместо мизинца штопор — хотя в таверне и он сгодится.
Обратная дорога от Старого Колодца Совы на запад к Фандалину заняла два дня.
Гутрин уже шёл сам, держась за борт фургона и лишь изредка морщась на глубоких ухабах, когда дорога ныряла в каменистые промоины. Но к вечеру второго дня, когда до знакомых огней Фандалина оставалось не больше часа пути через сумеречный лес, Финнен заметил, что Орианна начала отставать от повозки.
Его новые глаза видели в сумерках то, чего не замечали остальные.
Воздух вокруг хрупкой фигуры тифлинга в красном платье вдруг стал вязким и тёмным, точно подкрашенная сажей вода, а по её пальцам, вцепившимся в чешуйчатый посох, пробежала мелкая багровая дрожь. Финнен своим обострённым слухом не слышал слов, но явственно улавливал низкий, давящий, пятиголосый гул, который бил изнутри по её вискам, как таран по крепостным воротам. Хвост девушки метался у земли, глаза расширились, а взгляд, брошенный в спину шагавшему впереди Карвику, на секунду стал чужим, хищным и пустым.
Финнен не раздумывая приотстал на три шага, поравнялся с ней и здоровою правой рукой звонко щёлкнул по нижней струне висевшей на груди лютни.
Чистая, тёплая серебряная нота разрезала липкое марево вокруг головы Орианны, как свежий ветер разгоняет угарный дым.
Девушка резко вздрогнула, схватилась ладонью с белыми шрамами за лоб и судорожно втянула воздух, возвращаясь в себя.
— Эй, рыжая, не вздумай засыпать на ходу, — вполголоса, чтобы не услышали Даларин и Карвик, произнёс Финнен, глядя на неё снизу вверх своими узкими серебряными зрачками. — Эта многоголосая дрянь внутри тебя опять свои песни заводит?
Орианна испуганно покосилась на него, вытирая холодный пот со щеки:
— Ты... ты тоже это слышишь?
— Слов не разбираю, и слава всем богам — мне одного крылатого начальства в голове за глаза хватает, — криво усмехнулся бард, кивнув на свой спрятанный в рукаве деревянный протез. — Но фальшивую музыку чую за версту. Как начнёт давить на уши — сразу толкай меня в бок, я ей такую кабацкую жигу на одной струне выдам, что у твоей соседки зубы сведёт. Договорились?
Орианна слабо, благодарно улыбнулась и кивнула:
— Договорились, Финнен. Спасибо.
Фандалин встретил их запахом печного дыма, свежего тёса и удивительным для этих мест оживлением: после гибели Стеклянного Посоха ставни на домах больше не заколачивали до заката, а у кузницы и лавки стояли гружёные рудой телеги.
Не заходя пока в таверну, отряд разделился, чтобы разом закрыть все старые дела и собрать причитающееся золото.
Финнен первым делом свернул к сложенному из речного булыжника святилищу Тиморы посреди площади. Сестра Грейс как раз зажигала вечерние лампады у алтаря; услышав шаги, молодая эльфийка обернулась — и её спокойные глаза мгновенно отметили и пустой левый рукав полурослика с торчащим деревянным оголовьем, и неземное драконье серебро его радужки.
— Вы вернулись живыми, мастер Финнен, — тихо сказала она, складывая ладони перед грудью, где на поясе тускло блестел значок арфы в полумесяце. — Хотя вижу, что дорога обошлась вам недёшево. Приняла ли ваш дар Агата?
— Приняла как миленькая, святая сестра! — Финнен по старой привычке шаркнул босой ногой. — Сказала, что книжку вашего Боуджентла она ещё сотню лет назад променяла какому-то некроманту по имени Тсернот из города Эреборр на юге. Так что вашим учёным братьям придётся прогуляться подальше наших лесов.
Сестра Грейс внимательно выслушала его, затем молча достала из-за алтаря увесистый кожаный кошель с обещанной наградой, три склянки с чистейшими храмовыми зельями и маленький серебряный значок в виде лиры, который можно было приколоть с изнанки лацкана.
— Вы сделали больше, чем просто принесли весть, Финнен, — серьёзно произнесла эльфийка, вкладывая значок в его правую руку. — Вы очистили Фандалин от банды Стеклянного Посоха и остановили набеги с Вершины Виверны. Отныне мои братья по Арфе считают вас своим другом и жалуют вам имя Наблюдателя. В любом большом городе Побережья Мечей покажите этот знак нужным людям — и вам помогут кровом, вестью или сталью.
Тем временем Даларин и Орианна наведались в здание Рудной биржи к её расчётливой управляющей — Халии Торнтон.
Увидев на своём столе личные бумаги покойного Ярно Альбрехта с печатью Чёрного Паука и обломок его стеклянного посоха, холодная, властная женщина-полурослик не стала торговаться ни единой минуты: отсчитала полную сумку полновесного золота за устранение конкурента и гибель главаря Красноклеймённых, лишь тонко улыбнувшись на прощание.
А в ратуше у старосты Харбина Вестера разговор и вовсе вышел коротким.
Когда Сай молча вытряхнул из мешка прямо поверх чернильницы и долговых расписок старосты связку прокопчённых орочьих ушей и клык огра с Вершины Виверны, а Финнен положил рядом подписанный Вестером в первый день гербовый контракт на шестьсот золотых, толстяк побледнел, икнул и полез под стол за казённым сундуком.
Стоявший у окна ратуши Сильдар Холлвинтер — уже без повязок, в начищенной кирасе и с прямой офицерской выправкой — с мрачным удовлетворением проследил, как староста трясущимися пухлыми пальцами отсчитывает последнюю сотню монет, а затем подошёл к группе вплотную.
— Вы срубили ветви, друзья мои, но корень всё ещё под землёй, — негромко и веско сказал ветеран Альянса Лордов. — Пока вы ходили на восток, я поднял старые архивы гильдии и допросил пленных гоблинов. Этот дроу Неззнар — Чёрный Паук — ищет не просто золото. Он уже нашёл вход в потерянные пятьсот лет назад копи Пещер Морского Эхо, где погребена древняя Кузница Заклинаний. И карту туда он выбил из Гандрена Роксикера. Гандрена всё ещё держат живым в Замке Каменной Пасти — если мы промедлим ещё несколько дней, дварфа либо убьют, либо уведут в самое пекло шахт.
— Утром проверим припасы и пойдём по карте друида Рейдота, — твёрдо ответил Даларин, убирая кошель с шестью сотнями золотых в свою бездонную шкатулку с веточкой омелы. — Дварфа мы в лапах ушастых не оставим.
Поздно вечером все семеро, включая Зула, собрались за своим старым угловым столом в «Каменном Холме».
Тобин выставил перед ними горячее жаркое с брюквой и кувшин лучшего эля. Гутрин, чья рана на груди после снадобий Коста уже почти не болела, спокойно сидел у теплой печной кладки; Сай в углу при свете свечи перебирал стрелы, готовя снаряжение к завтрашнему рывку, а Орианна помогала Зулу раскладывать на краю стола чистые листы бумаги и угольные палочки.
Дверь таверны распахнулась, впуская клуб холодного ночного пара, и к столу вразвалку подошёл Карвик.
Вор последние два часа пропадал в «Спящем Великане» на другом конце деревни, где теперь вместо перебитых головорезов в красных плащах собирались проезжие караванщики, старатели и лесорубы. Карвик отряхнул с куртки изморозь, сверкнул своими ослепительно белыми зубами и с грохотом опустился на скамью рядом с Финненом.
— Ну что, господа бродяги, поздравляю с известностью! — весело объявил плут, подцепляя ножом кусок жареного мяса со сковороды. — В «Великане» только о нашей шайке и треплются! Старатели с тракта да те возчики, что видели нас у Громодеревья и у скал, уже и прозвище нам приклеили.
Финнен, крутивший одной правой рукой кружку с элем, скептически приподнял бровь:
— Только не говори, что «Цирк однорукого полурослика». Я этого не переживу.
— Бери выше, музыкант! — Карвик хитро прищурил ореховые глаза и обвёл взглядом стол — от серебряных с вертикальным зрачком глаз Финнена до янтарных драконьих глаз Орианны и Зула. — В кабаке говорят: есть в Фандалине отряд, который залез в самую пасть зелёному змею в Громодеревье, вернулся с того света и смотрит сквозь темноту так, что у орков поджилки трясутся. Прозвали нас «Глаз Дракона».
За столом стало тихо.
Финнен перестал вертеть кружку. Под сукном левого рукава, там, где кончалась живая плоть и начинался деревянный протез, ровно и горячо толкнулся серебряный пульс Бахамута. А напротив него Орианна невольно сжала край столешницы побелевшими пальцами со шрамами — для неё эти слова звучали совсем не кабацкой байкой.
— «Глаз Дракона», — задумчиво повторил Даларин, и его рука легла на эфес меча. — А ведь звучит крепко. Не как сброд с большой дороги, а как настоящее боевое знамя. Когда люди знают, под каким именем стоят в строю, — спину держать легче.
Гутрин от печи коротко, веско кивнул. Сай поднял взгляд от колчана и остановил свои светлые глаза на каждом по очереди, словно заново пересчитывая тех, за кого теперь отвечал.
И тут за столом зашевелился Зул.
Мальчик придвинул к себе большой чистый лист плотной бумаги, взял толстый кусок рисовального угля и быстрыми, твёрдыми штрихами набросал в центре круга узкий вертикальный драконий зрачок, объятый языками пламени и серебряными струнами. А внизу под рисунком старательно, печатными человеческими буквами, которым его учила Орианна в Невервинтере, вывел два слова и высоко поднял лист над головой, показывая всем:
«ГЛАЗ ДРАКОНА».
Руки немого мальчишки чуть заметно дрожали от гордости и волнения.
Орианна обняла брата за плечи, прижавшись щекой к его виску. Финнен посмотрел на этот рисунок, потом на свою лежащую на скамье лютню и на лица друзей вокруг стола. Музыка внутри его инструмента теперь была наполовину чужой, а левая рука осталась в орочьей пещере — но пока эти шестеро сидели с ним за одним столом, он всё ещё был Финненом.
— Ну, за «Глаз Дракона»! — бард высоко поднял кружку единственной здоровой рукой и впервые за два дня улыбнулся так, что улыбка дошла до самых его серебряных глаз. — Смотрите только не моргайте, ребята, а то завтра этот глаз кой-кому натянут на уши!В багровом шатре Хамана Коста пахло сушёной полынью, старой спиртовой настойкой и чем-то тяжёлым, холодным, чему Финнен не хотел подбирать ноту.
Гутрин лежал на походном топчане у жаровни. Грудь друида была туго перетянута чистым холстом, пропитанным густой тёмно-зелёной мазью, которую тэйский маг сварил на их глазах в медном котелке. Когда час назад Даларин и Сай внесли полуэльфа под полог шатра, тот едва дышал — сломанные ударом орочьего копья рёбра давили на лёгкие, а на губах пузырилась розовая пена. Но стоило Карвику молча вытряхнуть из мешка на походный столик Коста связку окровавленных орочьих ушей и огромный клык убитого огра, некромант без лишних слов взялся за дело.
Его тонкие, покрытые чернильными татуировками пальцы уверенно вправили кости под коротким снотворным заговором, влили в горло раненого густой рубиновый бальзам и запечатали пробоину в груди тёплым костяным швом.
Сейчас Гутрин уже дышал ровно и глубоко. Зелёное ожерелье на его шее снова слабо теплилось живым лесным светом.
— К утру встанет на ноги, — сухо сказал Хаман Кост, вытирая руки полотенцем и убирая склянки в дорожный погребец. — В первые два дня в медвежью шкуру лучше не прыгать — связки должны притереться. Вы сдержали слово, господа наёмники. В том сундучке у входа — три целебных снадобья и обещанная плата за расчистку Вершины Виверны. Можете переждать ночь у моего колодца: мертвецы вас не тронут.
Остальные вышли наружу к костру и фургону, чтобы напоить лошадей и дать Гутрину поспать в тишине, а Финнен забрался в пустой кузов повозки, задернул за собой брезентовый полог и остался один.
Он смотрел на свою новую деревянную руку и ненавидел её.
Она была тяжёлой. Чужой. Выточенной из куска мёртвого сухого ясеня. Финнен знал, что Зул вложил в эту работу всю свою детскую душу — видел, как мальчик прямо у орочьей пещеры под дождём строгал колодку ножом, шлифовал край, подгонял кожаные ремни по его распухшему предплечью. Но никакая забота не превратит чурку в живую плоть. Никакая резьба не вернёт пять быстрых, чутких пальцев, которые двадцать лет знали на ощупь каждую щербинку на кленовом грифе и каждую жильную струну.
Полурослик взял лютню на колени.
В темноте закрытого фургона его новые драконьи глаза видели всё с пугающей, холодной чёткостью: серебристый свет сам собой сочился из углов, очерчивая текстуру дерева, металлическую скобу на конце протеза и узор платиновых нитей, вплавленных в деку инструмента в храме Невервинтера.
Финнен положил гриф в деревянную развилку левой руки, а правой — живой, но мелко дрожащей от непривычного усилия — попытался взять простой, весёлый кабацкий аккорд. Мажорный. Такой, под который в портовых кабаках матросы бьют кружками о стол.
Деревянная колодка неуклюже съехала по ладам, намертво заглушив три струны из пяти. Раздался сухой, дребезжащий, уродливый стук — словно кто-то уронил пустое деревянное ведро в колодец.
Финнен стиснул зубы так, что заныли скулы, и попробовал снова. Сильнее прижал протез к грифу. Ремни больно врезались в обрубок выше локтя, где под повязкой ровно, безучастно пульсировал серебряный свет его контракта с Бахамутом.
Снова фальшивый, мёртвый скрежет. Как похоронный марш, сыгранный пьяным гробовщиком на расстроенной пиле.
Но хуже всего было другое: в ответ на его неуклюжую попытку сама лютня вдруг коротко, властно гукнула изнутри чистым, ледяным серебряным обертоном — той самой божественной нотой, которую Финнен не зажимал и не просил. Инструмент больше не нуждался в его мастерстве. Контракт просто тёк сквозь его искалеченное тело, как вода сквозь дырявую трубу.
В груди полурослика что-то оборвалось.
С коротким, глухим всхлипом ярости Финнен здоровой рукой схватил лютню за гриф и со всего размаха швырнул её в дальний угол фургона!
Инструмент глухо ударился о борт повозки, жалобно зазвенел всеми струнами и затих на тюках с сеном. Финнен дёрнул зубами пряжку ремня на предплечье, сорвал деревянный протез и бросил его туда же, на пол.
Он сидел на мешках, прижимая культю к животу и раскачиваясь из стороны в сторону. Пятьдесят лет службы. Пятьдесят лет быть говорящей дудкой на побегушках у светлого бога — и даже не иметь возможности сыграть для себя одну простую песню двумя руками! Шутка, которой он всю жизнь затыкал любую рану, застряла в горле сухим комом. Смеяться над собственным обрубком в темноте, когда никто не смотрит, оказалось совершенно незачем.
Полог фургона тихо шевельнулся.
В щель заглянул Зул. Мальчик ничего не сказал — только посмотрел своими огромными янтарными глазами на валяющийся на полу деревянный протез, потом на сгорбленного полурослика. Осторожно залез внутрь, поднял лютню, сдул с неё сенную труху и молча положил рядом с Финненом. А затем достал из-за пазухи уголёк и клочок серой обёрточной бумаги, на котором были быстро набросаны какие-то мелкие колёсики, пружины и сгибающиеся стальные фаланги, и ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в свою грудь: «Я сделаю настоящую. Из железа и серебра. Пальцы будут гнуться».
Финнен долго смотрел на чумазое, серьёзное лицо паренька, потом тяжело выдохнул и потрепал его правой рукой по рогатой макушке:
— Верю, малец. Только смотри не приделай мне вместо мизинца штопор — хотя в таверне и он сгодится.
Обратная дорога от Старого Колодца Совы на запад к Фандалину заняла два дня.
Гутрин уже шёл сам, держась за борт фургона и лишь изредка морщась на глубоких ухабах, когда дорога ныряла в каменистые промоины. Но к вечеру второго дня, когда до знакомых огней Фандалина оставалось не больше часа пути через сумеречный лес, Финнен заметил, что Орианна начала отставать от повозки.
Его новые глаза видели в сумерках то, чего не замечали остальные.
Воздух вокруг хрупкой фигуры тифлинга в красном платье вдруг стал вязким и тёмным, точно подкрашенная сажей вода, а по её пальцам, вцепившимся в чешуйчатый посох, пробежала мелкая багровая дрожь. Финнен своим обострённым слухом не слышал слов, но явственно улавливал низкий, давящий, пятиголосый гул, который бил изнутри по её вискам, как таран по крепостным воротам. Хвост девушки метался у земли, глаза расширились, а взгляд, брошенный в спину шагавшему впереди Карвику, на секунду стал чужим, хищным и пустым.
Финнен не раздумывая приотстал на три шага, поравнялся с ней и здоровою правой рукой звонко щёлкнул по нижней струне висевшей на груди лютни.
Чистая, тёплая серебряная нота разрезала липкое марево вокруг головы Орианны, как свежий ветер разгоняет угарный дым.
Девушка резко вздрогнула, схватилась ладонью с белыми шрамами за лоб и судорожно втянула воздух, возвращаясь в себя.
— Эй, рыжая, не вздумай засыпать на ходу, — вполголоса, чтобы не услышали Даларин и Карвик, произнёс Финнен, глядя на неё снизу вверх своими узкими серебряными зрачками. — Эта многоголосая дрянь внутри тебя опять свои песни заводит?
Орианна испуганно покосилась на него, вытирая холодный пот со щеки:
— Ты... ты тоже это слышишь?
— Слов не разбираю, и слава всем богам — мне одного крылатого начальства в голове за глаза хватает, — криво усмехнулся бард, кивнув на свой спрятанный в рукаве деревянный протез. — Но фальшивую музыку чую за версту. Как начнёт давить на уши — сразу толкай меня в бок, я ей такую кабацкую жигу на одной струне выдам, что у твоей соседки зубы сведёт. Договорились?
Орианна слабо, благодарно улыбнулась и кивнула:
— Договорились, Финнен. Спасибо.
Фандалин встретил их запахом печного дыма, свежего тёса и удивительным для этих мест оживлением: после гибели Стеклянного Посоха ставни на домах больше не заколачивали до заката, а у кузницы и лавки стояли гружёные рудой телеги.
Не заходя пока в таверну, отряд разделился, чтобы разом закрыть все старые дела и собрать причитающееся золото.
Финнен первым делом свернул к сложенному из речного булыжника святилищу Тиморы посреди площади. Сестра Грейс как раз зажигала вечерние лампады у алтаря; услышав шаги, молодая эльфийка обернулась — и её спокойные глаза мгновенно отметили и пустой левый рукав полурослика с торчащим деревянным оголовьем, и неземное драконье серебро его радужки.
— Вы вернулись живыми, мастер Финнен, — тихо сказала она, складывая ладони перед грудью, где на поясе тускло блестел значок арфы в полумесяце. — Хотя вижу, что дорога обошлась вам недёшево. Приняла ли ваш дар Агата?
— Приняла как миленькая, святая сестра! — Финнен по старой привычке шаркнул босой ногой. — Сказала, что книжку вашего Боуджентла она ещё сотню лет назад променяла какому-то некроманту по имени Тсернот из города Эреборр на юге. Так что вашим учёным братьям придётся прогуляться подальше наших лесов.
Сестра Грейс внимательно выслушала его, затем молча достала из-за алтаря увесистый кожаный кошель с обещанной наградой, три склянки с чистейшими храмовыми зельями и маленький серебряный значок в виде лиры, который можно было приколоть с изнанки лацкана.
— Вы сделали больше, чем просто принесли весть, Финнен, — серьёзно произнесла эльфийка, вкладывая значок в его правую руку. — Вы очистили Фандалин от банды Стеклянного Посоха и остановили набеги с Вершины Виверны. Отныне мои братья по Арфе считают вас своим другом и жалуют вам имя Наблюдателя. В любом большом городе Побережья Мечей покажите этот знак нужным людям — и вам помогут кровом, вестью или сталью.
Тем временем Даларин и Орианна наведались в здание Рудной биржи к её расчётливой управляющей — Халии Торнтон.
Увидев на своём столе личные бумаги покойного Ярно Альбрехта с печатью Чёрного Паука и обломок его стеклянного посоха, холодная, властная женщина-полурослик не стала торговаться ни единой минуты: отсчитала полную сумку полновесного золота за устранение конкурента и гибель главаря Красноклеймённых, лишь тонко улыбнувшись на прощание.
А в ратуше у старосты Харбина Вестера разговор и вовсе вышел коротким.
Когда Сай молча вытряхнул из мешка прямо поверх чернильницы и долговых расписок старосты связку прокопчённых орочьих ушей и клык огра с Вершины Виверны, а Финнен положил рядом подписанный Вестером в первый день гербовый контракт на шестьсот золотых, толстяк побледнел, икнул и полез под стол за казённым сундуком.
Стоявший у окна ратуши Сильдар Холлвинтер — уже без повязок, в начищенной кирасе и с прямой офицерской выправкой — с мрачным удовлетворением проследил, как староста трясущимися пухлыми пальцами отсчитывает последнюю сотню монет, а затем подошёл к группе вплотную.
— Вы срубили ветви, друзья мои, но корень всё ещё под землёй, — негромко и веско сказал ветеран Альянса Лордов. — Пока вы ходили на восток, я поднял старые архивы гильдии и допросил пленных гоблинов. Этот дроу Неззнар — Чёрный Паук — ищет не просто золото. Он уже нашёл вход в потерянные пятьсот лет назад копи Пещер Морского Эхо, где погребена древняя Кузница Заклинаний. И карту туда он выбил из Гандрена Роксикера. Гандрена всё ещё держат живым в Замке Каменной Пасти — если мы промедлим ещё несколько дней, дварфа либо убьют, либо уведут в самое пекло шахт.
— Утром проверим припасы и пойдём по карте друида Рейдота, — твёрдо ответил Даларин, убирая кошель с шестью сотнями золотых в свою бездонную шкатулку с веточкой омелы. — Дварфа мы в лапах ушастых не оставим.
Поздно вечером все семеро, включая Зула, собрались за своим старым угловым столом в «Каменном Холме».
Тобин выставил перед ними горячее жаркое с брюквой и кувшин лучшего эля. Гутрин, чья рана на груди после снадобий Коста уже почти не болела, спокойно сидел у теплой печной кладки; Сай в углу при свете свечи перебирал стрелы, готовя снаряжение к завтрашнему рывку, а Орианна помогала Зулу раскладывать на краю стола чистые листы бумаги и угольные палочки.
Дверь таверны распахнулась, впуская клуб холодного ночного пара, и к столу вразвалку подошёл Карвик.
Вор последние два часа пропадал в «Спящем Великане» на другом конце деревни, где теперь вместо перебитых головорезов в красных плащах собирались проезжие караванщики, старатели и лесорубы. Карвик отряхнул с куртки изморозь, сверкнул своими ослепительно белыми зубами и с грохотом опустился на скамью рядом с Финненом.
— Ну что, господа бродяги, поздравляю с известностью! — весело объявил плут, подцепляя ножом кусок жареного мяса со сковороды. — В «Великане» только о нашей шайке и треплются! Старатели с тракта да те возчики, что видели нас у Громодеревья и у скал, уже и прозвище нам приклеили.
Финнен, крутивший одной правой рукой кружку с элем, скептически приподнял бровь:
— Только не говори, что «Цирк однорукого полурослика». Я этого не переживу.
— Бери выше, музыкант! — Карвик хитро прищурил ореховые глаза и обвёл взглядом стол — от серебряных с вертикальным зрачком глаз Финнена до янтарных драконьих глаз Орианны и Зула. — В кабаке говорят: есть в Фандалине отряд, который залез в самую пасть зелёному змею в Громодеревье, вернулся с того света и смотрит сквозь темноту так, что у орков поджилки трясутся. Прозвали нас «Глаз Дракона».
За столом стало тихо.
Финнен перестал вертеть кружку. Под сукном левого рукава, там, где кончалась живая плоть и начинался деревянный протез, ровно и горячо толкнулся серебряный пульс Бахамута. А напротив него Орианна невольно сжала край столешницы побелевшими пальцами со шрамами — для неё эти слова звучали совсем не кабацкой байкой.
— «Глаз Дракона», — задумчиво повторил Даларин, и его рука легла на эфес меча. — А ведь звучит крепко. Не как сброд с большой дороги, а как настоящее боевое знамя. Когда люди знают, под каким именем стоят в строю, — спину держать легче.
Гутрин от печи коротко, веско кивнул. Сай поднял взгляд от колчана и остановил свои светлые глаза на каждом по очереди, словно заново пересчитывая тех, за кого теперь отвечал.
И тут за столом зашевелился Зул.
Мальчик придвинул к себе большой чистый лист плотной бумаги, взял толстый кусок рисовального угля и быстрыми, твёрдыми штрихами набросал в центре круга узкий вертикальный драконий зрачок, объятый языками пламени и серебряными струнами. А внизу под рисунком старательно, печатными человеческими буквами, которым его учила Орианна в Невервинтере, вывел два слова и высоко поднял лист над головой, показывая всем:
«ГЛАЗ ДРАКОНА».
Руки немого мальчишки чуть заметно дрожали от гордости и волнения.
Орианна обняла брата за плечи, прижавшись щекой к его виску. Финнен посмотрел на этот рисунок, потом на свою лежащую на скамье лютню и на лица друзей вокруг стола. Музыка внутри его инструмента теперь была наполовину чужой, а левая рука осталась в орочьей пещере — но пока эти шестеро сидели с ним за одним столом, он всё ещё был Финненом.
— Ну, за «Глаз Дракона»! — бард высоко поднял кружку единственной здоровой рукой и впервые за два дня улыбнулся так, что улыбка дошла до самых его серебряных глаз. — Смотрите только не моргайте, ребята, а то завтра этот глаз кой-кому натянут на уши!