Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Серебро не отпускало. Оно стало частью моего скелета, моей нервной системы. Каждая попытка вздохнуть оборачивалась тем, что жидкий металл заполнял легкие, выжигая остатки человеческого тепла. Время здесь текло густо, как смола, запечатывая меня в янтаре абсолютного бессилия.

Боль стала фоновой музыкой — монотонной, сводящей с ума вибрацией, от которой невозможно отключиться. Мысли плавились вместе с плотью. Сложные эмоции сгорали первыми: любовь превратилась в пепел, надежда растворилась в кислоте металла. Остатки моего «я» сжимались в тугой, раскаленный уголек, пытаясь сохранить хотя бы имя.

Я раб.

Это было единственное, что имело значение. Всё остальное — ошибка, глюк в системе контроля. Иллюзия свободы разбилась о её мертвый голос. Я позволил себе поверить в сказку, и серебро сейчас вбивало этот урок прямо в подкорку.

Мне нельзя надеяться.

Эта мысль била набатом, отсчитывая секунды вечности. Служить. Слово пульсировало в пустом черепе, вытравливая последние капли гордости Архимага Рассвета. Служить — это правильно. Это закон. Пепел должен возвращаться в огонь по щелчку пальцев хозяйки.

А потом пришла она.

Вибрация. Зов. Серебряная клетка содрогнулась, реагируя на знакомый код крови. Сначала это была чистая, ослепительная эйфория. Радость затопила агонию. Она позвала! Ей плохо, ей страшно, или Ксавьер перешел границу — неважно. Главное, что я снова нужен. Клетка распадается!

Серебро начало отступать, стекая с кожи горячими, жалящими каплями. Пространство броши расширилось, выпуская меня наружу. Воздух! Первый настоящий вдох за целую вечность пьянил лучше любого вина. Трансформация рванула вверх по позвоночнику вспышкой невыносимого жара — возвращение из смерти в жизнь всегда ощущается как взрыв изнутри.

Но радость умерла так же быстро, как и родилась, захлебнувшись ледяной волной животного ужаса.

Как мне теперь смотреть ей в глаза? Что делать? Извиняться? Стоять столбом? Приказ «убирайся» всё еще висит между нами невидимой стеной. Если я брошусь к ней с объятиями, она увидит фальшь или слабость. Если отстранюсь — подтвержу правоту Ксавьера. Любое мое движение будет неверным.

Реальность окончательно стабилизировалась, позволяя фокусировать зрение. Боль трансформации медленно затихала, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в мышцах и запах пепла.

Я открыл глаза.

Моё тело состояло из живого, потрескивающего пламени и застывшей обсидиановой лавы — форма элементаля. Магия рвалась наружу, красная и злая. Но вокруг были не шелковые обои покоев Лираты. Не кровать с балдахином. И даже не библиотека.

Грубые каменные стены. Факелы чадят зеленым дымом. Пол выложен плитами, в которые вплавлены древние руны подавления. Подвал. Казематы Цитадели.

А передо мной…

Сияя самодовольной, до омерзения радостной улыбкой, стоял Ксавьер. Он сидел на краю массивного дубового стола, небрежно покачивая ногой. В его руке поблескивала моя серебряная брошь-ворон. Он подбрасывал её и ловил одной рукой, играясь со мной, как кот с пойманной бабочкой.

— Ну же, Великий Архимаг, — протянул он издевательски сладким голосом. — Не смотри на меня так. Ты пропустил самое интересное внизу. Зато у нас впереди целая ночь для разговоров. Рата просила передать, что ты наказан за грубость. А я... — он повертел брошь в пальцах, глядя, как искажается моё отражение в серебре, — я просто решил забрать свою собственность. Добро пожаловать домой, Эши. Я уверен, мы сработаемся.

Я замер. Мое огненное тело, состоящее из пульсирующей магмы и черного обсидиана, окаменело. Каждая капля лавы застыла на полпути к полу. Мысли ударили в виски с такой силой, что будь я человеком — у меня бы хлынула кровь из носа.

Что произошло? Почему брошь у него?

Секунды растягивались, а боль от перехода медленно отступала, освобождая место для чистого, незамутненного ужаса понимания. Она сама её сняла. Лирата. Просто решила избавиться от надоевшей игрушки, которая показала зубы. Я был прав. Инструмент нельзя оставлять без присмотра, если он начинает думать о себе слишком много. Серебряная агония была заслуженной. Логичной. Справедливой.

Но эти обрывки паники были грубо оборваны первым приказом нового хозяина. Слово прозвучало тихо, почти ласково, но метка внутри моей души взорвалась ледяной плетью абсолютного подчинения:

— На колени.

Тело среагировало быстрее разума. Связки превратились в воду. Опора исчезла из-под ног. Я рухнул вниз тяжело, как подбитый. Огонь погас, оставив лишь жалкую искру где-то глубоко в грудине.

Я стоял на коленях перед ним, опустив голову так низко, что подбородок касался ключиц. Злость, острая как бритва, смешалась с глухой, тянущей обидой. Непонимание того, зачем, скручивалось узлом в животе вместе с разочарованием. Но поверх всего этого лежал слой пепла. Если в моем сердце еще и могла остаться надежда, не тронутая серебряной агонией, то теперь там не осталось ничего. Выжженная земля.

Я сам всё испортил. Это лишь моя вина. Моя гордыня. Моё желание быть кем-то большим, чем просто оружием. Она сделала правильно. Отрезала опухоль, пока та не сожрала её саму.

Ксавьер спрыгнул со стола. Его шаги звучали гулко и уверенно в тишине каземата, эхом отражаясь от каменных сводов. Он обошел меня кругом — массивный сгусток обсидиана и пульсирующей магмы, прикованный к полу чужой волей. Принц остановился прямо передо мной, глядя сверху вниз на мое пылающее нутро.

— Наконец-то ты мой, — мурлыкнул он. — Сестра… она слишком мягкотела для таких, как ты. Ей нравится играть в доброту, гладить тебя по голове и извиняться за резкие слова. Мне же нравится эффективность.

Он щелкнул пальцами. Его губы шевельнулись, озвучивая волю вслух, смакуя каждое слово:

— Возьми нож.

На столе лежал простой столовый нож с костяной ручкой. Моя рука дернулась вперед помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на рукояти. Метка требовала исполнения, ликуя от возможности причинить боль носителю ради прихоти хозяина. Я попытался сжать кулак так, чтобы просто держать предмет, но мышцы свело судорогой подчинения.

— Режь свою грудь, — скомандовал Ксавьер, хищно подавшись вперед.

Лезвие поднялось. Острие коснулось моего солнечного сплетения, там, где под слоем раскаленной лавы билось то самое человеческое сердце. Боль была чистой, яркой, режущей. Я видел, как черная корка моего элементального тела расходится, обнажая бушующее золото плазмы. Рана начала затягиваться почти мгновенно — моя регенерация работала против меня, позволяя принцу пытать меня снова и снова, не боясь убить.

Ксавьер захлопал в ладоши. Медленно, издевательски. Звук хлопков болью отдавался в моих обостренных нервах.

— Браво! Видишь? Когда нет этих глупых вздохов, слез и взглядов побитой собаки, мы работаем гораздо продуктивнее. Ты ведь чувствуешь это, Эш? Свободу. Тебе больше не нужно притворяться влюбленным псом. Не нужно сдерживать свой огонь из страха обжечь её нежную кожу. Просто делай то, что велят. Это так... освобождает, правда?

Он наклонился, упираясь руками в собственные колени, чтобы заглянуть мне в глаза. Моё пламя освещало его лицо снизу, делая улыбку демонической.

Принц выпрямился, начав расхаживать по камере, заложив руки за спину. Голос его наполнился деловой энергией.

— Завтра утром, на площади, именно тебе отведена главная роль. Но мы не будешь действовать открыто. Нет-нет. Это было бы слишком грубо.

Он остановился и наставил на меня палец.

— Ты получишь приказ. И твой огонь поглотит Малефиса прежде, чем тот успеет понять, что алтарь сработал против него. Жаль старика, конечно, сентиментален был сверх меры.

Ксавьер самодовольно улыбнулся, потирая подбородок.

— Лирата закричит. Она бросится к отцу. И тут появлюсь я. Мой клинок пронзит твою огненную суть насквозь. Картинно, эффектно. У всех на глазах. Древний Архимаг Рассвета падет от руки спасителя Короны.

Он театрально прижал руку к сердцу, изображая скорбь, но глаза оставались холодными и расчетливыми.

— Все будет выглядеть так, будто это мятежники повторили покушение. Удачное, в этот раз. Они использовали украденный артефакт, монстр вышел из-под контроля, бедная принцесса рыдала над телом отца... А я — о чудо! — успел спасти сестру от обезумевшего чудовища. Идеальный план. Чисто. Элегантно.

Он подошел вплотную ко мне снова. Наклонился к самому моему лицу, хотя жар моего тела должен был опалять ему брови.

— Интересно, поверит ли в этот спектакль милая Лирата? — его голос стал бархатным, полным ядовитого яда. — Будет ли она благодарна брату, вырвавшему её из лап огненного зверя? Или всё-таки заподозрит неладное, когда поймет, что антимагические цепи на этой двери рассчитаны вовсе не на тебя, а на неё? Чтобы моя дорогая сестра случайно не вошла в зал суда, пока папа горит заживо.

Слова ударили сильнее, чем лезвие.

Мое тело всё еще методично выполняло приказ. Рука с ножом двигалась механически, вверх-вниз, со скрежетом вспарывая собственную грудную клетку. Это было похоже на работу сломанного механизма: суставы сгибаются, мышцы сокращаются, но сознание отстранено от процесса. Боль была острой, яркой — вспышка лавы при каждом порезе, когда сталь сталкивалась с магмой внутри меня. Но эта агония казалась почти благословением по сравнению с тем холодным, мертвым вакуумом серебра. Там я был вещью, запертой в темноте. Здесь я хотя бы чувствовал.

Однако осознание того, что Ксавьер только что озвучил, начало просачиваться сквозь пелену боли медленно, как яд. Сначала просто факты: мятежники, площадь, отец. Затем связи между ними. И наконец — масштаб катастрофы.

Это не переворот ради власти. Это идеальное жертвоприношение.

Малефис должен умереть завтра, чтобы очистить трон для «спасителя». Я — ритуальный нож. А Лирата... Лирата должна стать идеальной, сломленной жертвой. Безутешной сестрой, которая примет защиту брата, потому что больше ей не к кому будет прижаться. Он изолировал её от меня, он заберет у неё отца завтра, а вечером закроет двери её покоев на замок, оставив наедине с кошмарами. К тому моменту, когда она поймет правду, сопротивляться будет уже поздно. Она сама попросит его о защите. Сама отдаст ему ключи от Империи.

А я? Меня принесут в жертву дважды. Сначала огню, чтобы убить короля. Потом клинку Ксавьера, чтобы доказать свою смерть и снять подозрения. Идеальное алиби. Призрак Архимага исчезнет вместе с тираном.

Я поднял голову. Мои золотые глаза горели ровным, безжалостным светом сверхновой. В них не было мольбы. Только понимание абсолютного дна, на которое мы все рухнули. Моя рука с ножом замерла на полпути, вонзившись в плоть по самую рукоять.

Ксавьер заметил эту перемену. Он перестал ходить кругами. Остановился, наблюдая за мной с видом гурмана, оценивающего редкое вино. Принц видел, как шестеренки в моей голове становятся на место, выстраивая картину его триумфа. Он наслаждался этим моментом узнавания истины.

Он подошел ближе, игнорируя жар моего элементального тела. Опустился передо мной на корточки, пачкая дорогие брюки в черной копоти и капающей лаве. Его пальцы нежно, почти любовно коснулись рукоятки ножа, торчащей из моей груди. Он чуть провернул её.

Искра боли прошила меня насквозь, заставив глухо зарычать — звук вибрирующего камня и рвущегося пламени. По моему обсидиановому бедру потекла густая струя: багровая человеческая кровь смешивалась с расплавленным золотом внутренней сути. Эта жижа шипела, касаясь ледяных плит пола, прожигая камень насквозь.

Ксавьер наклонил голову набок. Его улыбка стала шире, обнажая зубы в хищном оскале. Он смотрел, как кровь вперемешку с лавой стекает на пол, дымясь и застывая причудливыми черными сталактитами. Ему нравился этот запах паленого. Нравилось видеть, как рушится моя последняя надежда.

— Вот оно, — выдохнул принц почти благоговейно. — Вот это лицо. Когда красивая сказка умирает. Ты ведь всё понял, да, Эши? Твоя маленькая принцесса завтра станет вдовой до свадьбы. А ты станешь пылью.

Он отпустил рукоять ножа и поднялся, вытирая руки о шелковый платок, который достал из рукава. Платок мгновенно пропитался сажей.

— Не смей закрывать рану, — бросил он через плечо, направляясь к тяжелой железной двери каземата. — Пусть огонь тлеет. Мне нравится смотреть, как ты распадаешься на части. До завтра, моя птичка. Нам предстоит долгая ночь. Мы должны быть красивыми для толпы.

Дверь закрылась с лязгом, отрезая свет. Снова темнота. Но теперь я знал, что серебряная брошь показалась бы мне сейчас избавлением. Потому что там была лишь пустота. А здесь — предвкушение собственного аутодафе.

Ксавьер не стал запирать каземат магией — в этом не было нужды. Три приказа висели на моей шее тяжелее любых цепей.

На коленях. Суставы давно превратились в сплошной ожог от соприкосновения с ледяным камнем, покрытым копотью моих же выбросов. Поза абсолютного подчинения стала физической константой мира.

Нож в движении. Рука методично вспарывала мою грудь раз за разом. Сверху вниз. Слева направо. Рисуя ритуальные узоры кровью и лавой.

Раны не закрываются. Это был самый тонкий садизм принца. Обычно моя сущность сопротивляется смерти инстинктивно: края плоти спекаются за секунды, останавливая кровотечение. Но воля Ксавьера блокировала регенерацию. Он заставлял мой огонь гореть впустую, пожирая сам себя изнутри.

Но если принц думал, что этим он как-то унизит меня или просто причинит физическую боль ради самого процесса, он глубоко заблуждался. Да, это было неимоверно больно. Каждый проход лезвия по обнаженной магме вызывал спазм, от которого хотелось выть. Я чувствовал, как обсидиан моего тела трескается, как золото плазмы остывает черными рубцами прямо под сталью.

Но что есть боль бренного сосуда для существа, чью душу дробили пять веков? Моя тюрьма была сделана из серебра и чужих приказов задолго до того, как я попал в этот подвал. По сравнению с веками глухого одиночества в броши, где время измерялось лишь эхом шагов над головой, эта пытка была почти... честной. Прямой. Понятной.

А вот мысли… Мысли бились о стенки черепа, как птицы в клетке. Паника мешала сосредоточиться. Боль искажала восприятие времени. Сколько сейчас? Полночь? Предрассветные сумерки? До церемонии осталось всего несколько часов. Солнце здесь не восходит, ориентироваться можно только по усталости металла.

Я судорожно перебирал варианты. Что я могу?

Перехватить контроль во время призыва завтра. Если я смогу вложить в удар достаточно ненависти к Малефису… Нет. Ксавьер умен. Он даст мне прямой канал связи. «Убей короля». Любое отклонение траектории будет расценено как неповиновение. Метка сожжет меня изнутри раньше, чем пламя коснется его отца.

Позволить плану случиться и пытаться помешать ему после? Бессмысленно. К тому моменту Лирате уже нанесут травму. Она сломается. И она возненавидит меня за то, что я убил её отца, даже если это спасло её саму.

Ярость бессилия обжигала горло сильнее лавы. Я снова вонзил нож в грудь, следуя ритму приказа. Кровь хлынула горячим фонтаном, заливая бедра. Я бессилен. Абсолютно. Архимаг Рассвета, способный испепелять армии, превратился в марионетку, которая сама себе вскрывает грудную клетку по расписанию.

Всё зависело от формулировок. Если Ксавьер правильно поставит слова завтра утром… если выстроит синтаксис приказа так, чтобы в нем не осталось ни одной логической лазейки, которую мог бы использовать дух контракта… Я обречен. Мой разум слишком стар, чтобы найти дыру там, где её нет. Я буду вынужден смотреть, как умирает король, зная, что рука, держащая клинок для удара мне в спину — рука будущего тирана.

Все, что мне оставалось — молиться.

Это было настолько абсурдно, что вызвало бы смех, умей я сейчас дышать полной грудью. Каэлан Игнис-Дор, переживший падение империй и смерть богов, мысленно шептал молитвы всем высшим силам подряд. Светлым, которые отвернулись от этого мира столетия назад. Темным, которым служил сам Малефис. Духам стихий. Древним сущностям спящих вулканов.

Молитва была одна: пусть он ошибется.

Ксавьер самоуверен. Он наслаждается своей гениальностью. Ему мало простого контроля, ему нужен спектакль. Умный человек сделал бы всё тихо. Ксавьер хочет оваций.

Умоляю вас, тени пустоты, боги пепла, духи забытых алтарей… Пусть он допустит ошибку. Хотя бы одну. Крошечную. Неоднозначность в слове. Избыточное действие. Желание покрасоваться перед невидимой аудиторией. Оставьте мне щель размером с игольное ушко.

И тогда, клянусь своим выгорающим сердцем, я просуну туда весь свой огонь.

Ночь растянулась в вязкую, бесконечную пытку. Я потерял счет времени — здесь, в казематах без окон, рассвет ничем не отличался от заката, кроме смены караула за дверью, звуки которой доносились приглушенно. Но мое тело знало правду лучше разума: силы были на исходе.

Проклятый приказ и кровь сделали свое дело. Рука с ножом продолжала двигаться механически — вверх-вниз, влево-вправо, со скрежетом вспарывая обсидиан и магму. Каждый такой «взмах» стоил мне капли сути. Огонь вытекал из меня вместе с багровой жидкостью, шипя на ледяных плитах пола. Истощение подкрадывалось незаметно. Сначала ушла четкость зрения, контуры камеры поплыли. Потом начала отказывать координация — лезвие пару раз соскользнуло слишком глубоко, задевая то, что у людей называется сердцем.

Мысли путались, превращаясь в густой кисель. Боль стала фоновым шумом, но слабость была реальной угрозой. Мне нужно было время. Сутки тишины, чтобы сплавить расколотую суть обратно воедино. Только вот внутренний хронометр, отсчитывающий удары моего угасающего пульса, подсказывал пугающе четко: времени как раз таки и не было.

Тяжелый засов лязгнул. Железная дверь открылась с протяжным скрипом. На пороге стоял Ксавьер.

Он выглядел возмутительно свежим. Парадный камзол цвета застывшей крови сидел идеально, кружевные манжеты белели снежной чистотой — ни одной капли копоти или пепла. Его улыбка сияла торжеством победителя. От этой самодовольной ухмылки у меня свело пальцы рук в инстинктивном желании размозжить его красивое лицо о стену. Но руки всё еще были заняты исполнением приказа. Вверх. Вниз. Влево. Вправо.

Ксавьер окинул взглядом картину: коленопреклоненная фигура элементаля, дымящаяся лужа черной жижи на полу, тускнеющее золото внутри грудной клетки.

— О-о-о, — протянул он театрально, прикрывая рот ладонью. — Какое душераздирающее зрелище. Ты выглядишь почти мертвым, огонёк. Почти жалким.

Он подошел ближе, присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мое пламя лизало шелк его брюк, но принц даже не поморщился.

— Не смей закрывать рану, птичка, — прошептал он ласково, словно успокаивая ребенка. — И брось железку. Она тебе больше не понадобится.

Нож выпал из моих пальцев. Он звякнул о пол, а рука безвольно повисла вдоль тела. Кровь перестала течь таким потоком, но края раны так и остались зияющей дырой, сочащейся жаром.

— А теперь будь хорошим мальчиком, — мурлыкнул Ксавьер, выпрямляясь и протягивая ко мне руку. — Обернись птицей. Сядь мне на запястье. И постарайся не прожечь дыры в моем новом дублете, он стоит целое состояние.

Боль трансформации вспыхнула с новой силой, но сейчас она принесла облегчение. Человеческая форма требовала слишком много ресурсов, которых у меня не осталось. Вспышка золотого света — и огромный черный коршун тяжело опустился на подставленную королевскую кисть. Когти сомкнулись на плотной ткани, оставляя едва заметные вмятины.

Мы пошли по коридорам. Шаги Ксавьера звучали бодро, эхом отражаясь от стен.

— План прост, мой милый друг, — говорил он на ходу, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Сейчас раннее утро. Лирата наверняка молится в своих покоях перед завтраком. Мы должны быть эффектны.

Каждый его шаг подкреплялся новым импульсом воли через контракт, вбивая гвозди в крышку моего гроба:

— Приказ первый: лететь высоко. Выше шпилей Цитадели. Чтобы никто внизу не видел твоего перемещения. Магия сокрытия включена в пакет услуг?

Я глухо каркнул, выражая согласие. Желание плюнуть огнем ему в лицо становилось невыносимым.

— Приказ второй: когда я коснусь плеча Лираты, чтобы привлечь её внимание... — он сделал паузу, предвкушая. — Спустись лавиной чистого огня. Прямо между нами. Взрывной волной сбей обоих с ног. Покажи класс, Эши. Устрой представление. Только… — его голос стал стальным, хватка пальцев на моей лапе сжалась болезненно. — Без глупостей! Ты не должен меня ранить. Ни когтем, ни пером, ни искрой. Твоя траектория должна огибать мою фигуру идеальным полукругом. Это понятно?

Я скрипнул клювом так громко, что звук эхом отразился от потолка. Как же хотелось. Всем своим существом, всей накопленной за ночь ненавистью я хотел промахнуться. Всего на дюйм. Пусть бы огонь слизнул эту надменную улыбку с его лица. Но метка пульсировала холодом запрета. Не ранить.

— Молчишь? Умница, — усмехнулся он. — Приказ третий: убей короля. Если Малефис попытается использовать свою магию — испепели. Если вмешается стража — режь всех подряд. Они знают, на кого работают. Оставь только сестру. Её защитят мои щиты.

Мы вышли на винтовую лестницу, ведущую к личным покоям принцессы. Воздух стал чуть теплее.

— И финал, — прошептал Ксавьер, остановившись перед резной дверью белого дерева. — Когда всё будет кончено, когда отец превратится в угольки, я всажу свой клинок тебе прямо в грудь. По самую рукоять. Приказ четвертый: умереть. Просто осыпься пеплом. Тихо и красиво.

Он наклонился к моему клюву, обдав запахом дорогого парфюма.

— Ты ведь справишься, птичка? — издевательски спросил он. — Не волнуйся, это не надолго. Раз-два, и ты снова в своей уютной серебряной коробочке. Мы оба знаем, что смерть не избавит тебя от удовольствия служить мне. Ну что, готов встретить новый день?

Дверь распахнулась. За ней был свет. Теплый, золотой свет покоев Лираты, пахнущий травами и страхом.

Ксавьер вышел на балкон, который примыкал к комнатам сестры. Поднял свободную руку (на другой сидел я), демонстративно поправляя кружево манжета. Посмотрел на меня глазами, полными ядовитого веселья.

— Вперед, — бросил он.

И разжал пальцы.

Воздух ударил в крылья. Я взмыл вверх одним мощным рывком, подчиняясь приказу лететь выше всех. Камень дворца стремительно проваливался вниз. Сорокопут — бледный, холодное пятно в вечных сумерках Империи — било в спину. Я видел внизу белую фигурку на балконе соседней башни. Навстречу ей падала тень смерти, упакованная в форму послушного монстра.